Мамочка

…Он повиновался сразу — спрыгнул, начал радостно переступать с лапы на лапу. Словно знал: она вернулась. — Вы хотели меня видеть? — тихо пискнул парень, стоя у входа в комнату. — Да. Я не разбудила тебя? Подумала, ты ещё не спишь. Мальчик отрицательно покачал головой, крепко сжав руки за спиной. — Проходи, чего ты? — с мягкой улыбкой сказала женщина. — Мне немного нехорошо. Не смертельно… просто голова болит, — немка сидела, раскинувшись в кресле. За окном выл ветер, метель слепила стекло снегом, а в камине потрескивали дрова. Снейп неуверенно подошёл и замер, не зная, куда себя деть. Стульев в комнате не было — только кресло и кровать. А садиться на кровать хозяйки было как-то некультурно. Гарденберг заметила его замешательство и взглядом указала, чтобы он присел. «Такой робкий», — пронеслось у неё в голове. — Как тебе здесь? — Спасибо, мисс. Очень хорошо, — ответил он как можно спокойнее, но в голосе всё равно чувствовалась тревога. «Что же ты так меня боишься?» — Прошу тебя, у меня ведь есть имя, — мягко сказала она. Снейп виновато опустил глаза. — Наверное… у тебя всё же есть вопросы ко мне, — выдохнула женщина, потирая переносицу. — Да… Зачем я вам? Вы ведь видели меня в школе, — он явно намекал на своё бедное положение — и материальное, и социальное. Гарденберг озадаченно посмотрела на него. — А что ты сам об этом думаешь? Их взгляды встретились — и она увидела ужасные обрывки воспоминаний. Скорее всего, это было тем, зачем он нужен был другим. Старшие парни… кто-то похабно хватал его за бёдра. Мародёры — стаей, с глумлением, избивали. Он стоял у котла, варил что-то… На фоне остальных воспоминаний это выглядело не очень законно. Линда негромко выдохнула. Снейп даже не заметил, как она скользнула в его сознание. — Я не знаю, — наконец прошептал он. — Мне от тебя ничего не нужно. — Но ведь купили меня у моего отца, — выдавливал он каждое слово, чувствуя, как щёки пылают от стыда. Он сделал акцент на слове «купили» — слишком жёсткий, нарочитый. Линда едва заметно напряглась. Но что уж там — по сути так и было. Повисла пауза. Северус ждал, почти был уверен: сейчас начнётся. Начнёт юлить. Придумывать красивые формулировки — про «высокие цели», «воспитание», «шанс на новую жизнь». Но женщина молчала. — Это была сделка. Но не с тобой. Ты никому ничего не должен. Он промолчал. Горло сжалось. Внутри кипело — гнев, унижение, обида. Он ненавидел это ощущение — быть вещью. Чужим имуществом. Даже сейчас, здесь, он злился на неё: кто она такая, чтобы распоряжаться им? Просто ещё одна из тех, кто может — потому что богаче, старше, влиятельнее. И он прекрасно понимал, почему выбрали именно его. Потому что он был самым дешёвым вариантом. — Северус, просто знай: в моих намерениях нет ничего плохого, — спокойно сказала Линда, пожимая плечами. — Я тебя не держу. Ты мне ничего не должен. Можешь уйти хоть сейчас. Она выдержала паузу, а потом добавила: — Более того — если ты уйдёшь, я подарю тебе дом. Деньги. Как моральную компенсацию. Но я буду очень рада, если ты останешься. Последние слова прозвучали слишком мягко. Слишком… по-доброму. Мальчик инстинктивно отшатнулся назад, будто его ударили. — Мне не нужен от тебя секс, — добавила немка нарочно, наблюдая за ним. Он вспыхнул, замялся, заикаясь начал что-то лепетать. — Оставь это для своих сверстниц, — усмехнулась Гардеберг и тихо засмеялась, глядя, как он заливается краской. Как сжимает в кулаках край кровати, опускает взгляд, как метаются его руки, как дрожат губы. — Забавный ты. Но сути не меняет. Ты просто ещё не взрослый. Тогда бы понял. Говорила она без осуждения. Констатируя факт. Без насмешки, но и без сентиментов. И Линда знала, о чём говорит. Нормальный взрослый человек не будет издеваться. Он поможет. Особенно ребёнку. Особенно такому, как Северус. С него будет толк. Беспорно есть люди на которых смотришь и понимаешь что толку с них не будет никогда, но это не тот случай. А он был с ней категорически не согласен. Он знал, что давно не ребёнок. С тех пор как начал думать. С тех пор как понял, что в этом мире ты — либо сам за себя, либо никто. — Расскажи мне немного о себе. Ты так мало говоришь, — мягко сказала женщина, поднимаясь с кресла. Она поморщилась от резкой боли в висках, прикрыла глаза на миг. — Я сейчас… а ты говори. Она вышла. Дверь закрылась тихо. А Северус остался. И снова — тишина. Он смотрел перед собой, не двигаясь. Говорить? Что? Для чего? Он сжал кулаки. Медленно выдохнул. И всё же начал. Линда вернулась довольно быстро. Слышно было, как текла вода в ванной. Она умылась, выглядела чуть свежее, в руках что-то держала но потом засунула в карман мантии, так и недав ему разгледеть. По пути начала расспрашивать — между делом, как бы невзначай. Он отвечал поверхностно. Немного о том, немного о сём. Всё выглядело почти идеально — почти сказочно. Парень понимал: Гарденберг, скорее всего, чувствует фальшь. Но ничего не говорила. Даже наоборот — поддакивала, поддерживала. Имя, которое повторялось чаще других, было одно. Лили Эванс. Он сам не замечал, как упоминал её — сдержанно, скользя по теме. И каждый раз потом — будто кусал себя за язык. — Что с рукой? — вдруг резко спросила она. По телу пробежал холод. Северус вздрогнул, глаза расширились. Сердце замерло. Как?! Как она заметила? Рубашка — абсолютно чистая. Он попытался изобразить непонимание — пожал плечами, скосил взгляд. Но Линда уже смотрела туда. На его левую руку. Он вытянул её, не задирая рукава, демонстративно согнул и разогнул. — Возможно, показалось, — пробормотал. — Правда, немного тянет сухожилие. Наверное, после борьбы… непривычно просто. — Северус, — спокойно перебила она, — прекрати. Дай руку. Немка протянула ладонь. Он тут же замотал головой, отпрянул, сжался. Инстинктивно прижал руку к себе и отодвинулся на кровати. — Брось, — Линда закатила глаза и встала. Северус почти сорвался с места — взгляд метнулся к двери. Он был готов: сбежать, вырваться, исчезнуть. Но женщина мягко, но уверенно положила руку ему на плечо и опустилась на корточки. Протянула руку, чтобы осмотреть его предплечье. Она уже допускала мысль, что у слизеринца могут быть суицидальные наклонности, а сейчас — после всего — это обострилось. Но он не шелохнулся. Держал руку за спиной, упрямо. Линда устало взглянула на него снизу вверх — и с ужасом увидела: по щекам тихо катились слёзы. Он не рыдал — просто сидел, будто окаменевший, с выражением ужаса и безысходности на лице. — Только не убивайте, — прошептал он, заглядывая ей в глаза с такой надеждой, что у неё перехватило дыхание. Линда едва сдержалась, чтобы не расплакаться. Он протянул руку. Гарденберг расстегнула пару пуговиц на манжете и осторожно подняла рукав. На тонком запястье была туго затянутая повязка с запёкшейся кровью — какой-то старый платок, перевязанный узлом. Линда развязала его и аккуратно размотала. Северус громко вдохнул, и всё его тело затряслось. Всё предплечье было изодрано — будто он засунул руку в терновник и долго терся о шипы. Или будто на него накинулась стая разъярённых кошек. Но самое страшное было другое. Метка. Та самая метка, которую она видела в газетах, а также у пары своих… клиентов. Череп, изо рта которого извивалась змея. — Северус… — выдохнула она, не понимая, как это могло произойти. Резко вскочила — и он тут же вздрогнул, отшатнулся, как побитый пёс. — Подожди… — тихо добавила она, растерянно. Линда не знала, что думать. Пятнадцать лет. Пятый курс. Что с этим делать? Она машинально подошла к тумбе и открыла ящик и достала пару склянок с зельями. Рябиновый отвар для ран, и подумав немного ухватила умиротворяющий бальзам. Парень сидел совсем испуганный, казалось что вот вот и он потеряет сознание. Тело периодически пробивала крупная дрожь, живот скручивало, а рука, как назло, начала ныть сильнее, словно напоминая о каждом касании терновника боли. — Простите… простите… пожалуйста… — зашептал он судорожно, всхлипывая. — Встаньте… не надо… извините… я не хотел… я вообще… — он запнулся, задыхаясь, — я сам сплошное недоразумение… Он дрожал и при этом пытался отодвинуться, будто стыдился даже находиться в комнате с ней. Просил прощения за всё: за раны, за слёзы, за себя. — Ну же, Северус, — Линда резко перехватила его ладонь, крепко сжав холодные, почти ледяные пальцы. Крепко. Не так, чтобы больно — но твёрдо. Он вздрогнул. Не от боли — от чего-то другого. «Зачем ты трогаешь меня… Ты же видела, что я… Кто я… Почему ты не боишься…» Снейп хотел вырваться. Не потому что боялся — потому что стыдно. До одури. До тошноты. Он ощущал каждую царапину, каждый шрам — как клеймо. Мазь была насыщенного красного цвета, с красивыми отблесками серебра. Северус тут же учуял запах. Холодая субстанция приятно ложилась по коже, Гарденберг старалась как можно акуратней наносить, и у неё это получалось, Снейп практически не чувстовал её прикосновений. Потом чистой рукой она протянула ему умиротворяющий бальзам, заботливо открыв его перед этим. Слизеренец абсолютно не понимал её действий никогда. И сейчас тем более. «Я же пожератель дура… или. мерлин, а если она даже не знает кто это?» Бальзам был хорошего качества, достаточно свежим и хорошо выстояный, но единственное что, концентрация была очень сильная. Даже если бы это был яд, он бы выпил его. — Расскажи мне теперь, что произошло, — Линда всё ещё сидела на корточках рядом, аккуратно удерживая его руку. Она медленно растирала холодные пальцы, следя, чтобы рябиновый отвар не попал на одежду или постель. Он всё ещё дрожал. Дышал глубоко, с хрипами, словно каждое слово давалось через боль. Линда отметила про себя: он ведь совсем ребёнок. Худые бедра, тонкие ноги, изящные запястья. Весь какой-то ломкий, угловатый, несуразный. Парень смотрел на свою руку. — Я… я… — рваный вдох. Один. Второй. — Я принял чёрную метку. Я теперь… Пожиратель, — на секунду замолчал, а потом тихо добавил: — Только сейчас понял, что натворил. Только когда они… приняли. — Ещё кто-то знает? — Линда говорила осторожно. — Только Люциус, — прошептал он. «Значит, и он…» — Линда на миг прикрыла глаза. Хотелось выдохнуть громко, зло, но… Северус только-только начал приходить в себя. Эмоции у него на грани — одно неосторожное движение, и он снова рухнет. — Это та ошибка, про которую ты мне говорил? — спросила она. Он кивнул. «Теперь всё понятно. И слова Абраксаса про какого-то Тёмного Лорда. Про чистоту крови, великий мир, справедливость… И Люциус, обычно сияющий манерами, вдруг стал тише воды, ниже травы.» — Что ты будешь там делать? — тихо спросила Линда. Северус потупил глаза. Ничего не ответил. — Я что-то придумаю. Обещаю, — сказала Гарденберг, сжимая ладонь парня, стараясь показать что всё будет хорошо. Он бросил на неё взгляд, в котором было столько… разочарования. Боли. Недоверия. «Что вы сделаете? Здесь только смерть поможет.» будто прочитав эту громкую мысль немка ответила. — Не сразу, Северус. Но я что-то придумаю. И не таких валили, — она слабо улыбнулась и села рядом с ним на кровать. — Знаешь… Иногда мы совершаем плохое не потому, что злые. А потому, что отчаянные. Потому что не умеем показать, кто мы есть. Хотя внутри чувствуем, что можем больше. Главное — вовремя остановиться. — Вы не понимаете! — Снейп резко вскинулся, почти выкрикнул, — Отказаться нельзя! Он… он не человек! Он не прощает! Он ломает! Он играет! Сначала заставляет, потом мучает, потом… убивает! — тараторил он, задыхаясь, слова слетали, сбивались, терялись. Линда с трудом разобрала, что он вообще говорит. — Настолько он страшный? — хмыкнула она, чуть склонив голову. Она давно перестала верить в чудовищ. Нет непобедимых. Есть только задачи. А задачи — решаются. — Успокойся уже, — сказала в более привычном тоне Гарденберг.

***

Северус лежал, не смыкая глаз. Было тревожно до судорог. Живот скручивало мерзко, внутри будто клокотало — то ли от страха, то ли от усталости, то ли от ненависти к себе. Он помнил, как на мгновение заснул — прямо в объятиях Линды. Почему-то именно тогда это казалось… спасительным. Как в детстве, когда после кошмара прижимаешься к маме, и хоть на минуту — не страшно. Он даже не понял, как это произошло. Не помнил, как позволил себе прижаться. Сначала хотел отстраниться, сесть подальше. Но тело, измученное, просто не слушалось. И теперь от этого было только хуже. Неловко. Стыдно. Он — возле неё. Почти уткнулся лбом в бок. Как котёнок, прижался, пытаясь согреться. Линда дремала в полусидячем положении, облокотившись на спинку кровати. Иногда она просыпалась, выравнивала шею, теребила край покрывала, но ничего не говорила. Не отталкивала. Он лежал, не двигаясь. Лишь слушал, как у неё тихо и ровно бьётся сердце. И чувствуя вес руки на спине.

***

Каникулы текли своим чередом, медленно, но не без событий. Северус понемногу начал понимать немецкий — не то чтобы специально, просто иначе было невозможно. Жить в доме с тремя немцами означало либо втянуться, либо сойти с ума. Особенно когда они к нему привыкли… и начали ссориться почти каждый день. Сначала Слизеринец боялся, а потом… »…Северус спускался в зал с книгой в руках. Настолько захватывающий стиль, такой сюжет — оторваться было невозможно. Детектив про бывшего мракоборца, который потерял магические силы, но всё равно оставался лучшим в своём деле. Усевшись за стол и разложив перед собой книгу, он невольно начал подслушивать разговоры. Надо отдать должное: при нём старались говорить по-английски. Пусть коряво, пусть с ошибками, но всё же. Снейпу, хоть он и не подавал вида, было безумно приятно… и немного неловко. Всё шло спокойно. Говорили на английском. Пока в зал не ворвался Гром — весь в слюнях и радостно размазывал их по полу. Куско, как всегда, взвился из-за «грязной собаки». Линда тут же встала на защиту пса. Потом и Лип подключился. Перекрикивая друг друга, они мигом перешли на немецкий. Быстро. Резко. В воздухе просвистело одно-другое заклинание. Северус больше не вздрагивал. Первые четыре раза он пугался до икоты. Теперь — просто наклонялся ниже над книгой, прикрывая макушку рукой — на всякий случай. Второй рукой продолжал есть. И всё это — не отрывая взгляда от страницы…» Было немного грустно… и даже страшно возвращаться в Хогвартс. Он не хотел. Здесь ему было по-настоящему хорошо. Он учился ездить верхом — ну, точнее, на пегасах, — стрелял из лука и арбалета, понемногу занимался с Липом в спортзале, часами говорил с Линдой… А что ждало его там? Издевательства? Избиения? В Хогвартсе он снова перестанет быть Северусом. Только «Нюньчик». Прозвище въелось в него, как метка, как проклятие. Блэк. Поттер. И вся их свора. Там не было ничего, что могло бы его оживить. Разве что Лили. Но… казалось, ей всё это даже нравилось. Просто рыжая умела хорошо носить маску сочувствия. Ведь она знала больше остальных. Знала его таким, каким не знал его никто. Знала о тех заклинаниях, что он сам придумал. О его учебнике. Северуса передёрнуло. Воспоминание всплыло слишком ярко: как его подвесили вверх ногами, со спущенными штанами… и — смех. Униженный, в самом слабом своём состоянии. Он больше не мог об этом думать. Злость подступила к горлу. Или это был стыд. Он сам не знал. Только хотелось — выть. Оставалось всего полторы недели.

***

Первым уехал Лип. Линда сама его провожала. Он свалил за три дня до начала учебного года — хотел повеселиться с друзьями перед тем, как всё завертится. Филип плёл свои сказки, рассказывал Линде, будто они просто посидят в гостиной — «ъТа просто говорить будем, о том о сём, про сиськи, про екзамены». Но мисс Гарденберг дурой не была. Она прекрасно понимала, где и как именно будут проходить эти посиделки: ближайшее маггловское село, алкоголь, танцы, музыка, трах, возможно, что-то курнут. Его выдавали горящие глаза, суетливость и это дурацкое «Ну всё-всё, целую, давай», которым он перебивал каждую её фразу. А ещё — чемодан. Он громыхал десятком бутылок. Женщина даже засомневалась взял ли он вещи. Ну конечно взял! А бутылки чем обматывать чтобы не побились? «Вот идиотина», — смеялась про себя Линда. — «Хоть бы шумоизоляционные чары наложил…» А вот по Северус никакой — тот просто сник. Глаза… или грустные, или вообще пустые. Линда заметила: в таком состоянии он не ест. Привычка очень пагубно влияла на него. Это проявилось после отъезда Филипа. За столом он ковырялся в тарелке, кивал, благодарил — и уходил. И только потом её осенило: за два дня — ни разу не видела ложку у него во рту. Он просто не ел. Совсем. Буквально за две с половиной недели активной жизни, хорошего питания и разных добавок, слизеренец не то чтобы сильно поправился, но выглядел куда лучше. С глаз ушли синяки, кожа обрелала здоровый, немного бледный оттеннок, губы налились кровью, и больш не были тонкой ниткой, тело хоть и оставалось угловатым, но не настолько нелепо. И вот сейчас опять начали рисоваться эти ужасные синие разводы под глазами. Это проявилось после отъезда Филипа. За столом он ковырялся в тарелке, кивал, благодарил — и уходил. И только потом её осенило: за два дня — ни разу не видела ложку у него во рту. Он просто не ел. Гарденберг постучала пару раз по двери. Ответа не было. Ещё раз. Реакция та же. Но он точно должен быть в комнате. Гром промахов не даёт. Этот пёс находил что угодно, и доставал кого угодно, даже с под земли. Неужто мальчика в поместье не найдёт? Линда постучала ещё раз — настойчиво, громко, пару хороших ударов. Позвала. Ноль реакции. Женщину это встревожило. Её и без того мучило состояние парня — слишком хрупкое, слишком шаткое. До сих пор больно вспоминалось, как она впервые узнала о метке. «Только не убивайте…» — и эти безумно чёрные, слишком взрослые глаза. Мокрые щёки. Внутри что-то сжималось при одном воспоминании. Мысленно извинившись, Линда нажала на ручку, велела псу ждать у двери и вошла. Северус заснул прямо в кресле. Полусогнувшись, с неестественно изогнутой спиной, голова лежала на столе. — Вот гад, — выдохнула Линда, — ещё и не спал нормально. Подошла ближе, посмотрела на него. — Wuchten schweben, — едва шевельнув губами, прошептала она. Парня мягко, аккуратно подняло в воздух, и так же бережно перенесло на кровать. Она присела рядом. Несколько секунд просто смотрела. Погладила его по голове. Взгляд упал на руку. «Кому, чёрт возьми, нужен школьник? Зачем? Какой идиот будет так унижаться?..» Любопытство пересилило. Линда аккуратно подтянула рукав свитера. Северус во сне поморщился, и она застыла. Но тот просто повернулся и снова затих. Череп. Изо рта — змея. «Что это за пафос такой?.. Фу, мерзость.» — скривилась она. Но не отводила взгляда. Метка немного выпирала под кожей, словно воспалённый рубец. Гарденберг осторожно коснулась её. Было странное опасение — что заразно, что «передастся». Чушь, конечно. Но инстинкт говорил: не трогай. Она провела пальцем по метке. Как будто татуировка. Но кожа в том месте была… другой. Не просто красной. Не шершавой. Она будто набухла. Как от укуса. Или как будто что-то под кожей царапает изнутри. Ей хотелось изучить её полностью. Но магию применять Линда боялась. Если это действительно метка — та, о которой шепчутся в Европе… она может быть не просто символом. А крючком. Инструментом контроля. А Северус — на все вопросы молчал. И этим выводил её из себя больше всего.

***

— Северус, — окликнула Линда. Слизеринец сосредоточенно подтягивался на брусьях — Гардеберг буквально вытолкала его из комнаты, чтобы тот хоть немного развеялся. Не таких, как он, уговаривали. — Слезай, есть разговор. Снейп ловко спрыгнул, вытер ладони о штанины и вопросительно посмотрел на неё. Разговор был о школе. И стоило Линде затронуть эту тему, как он тут же помрачнел. Не из-за самой учёбы, конечно. Из-за всего остального. — Пообещай мне кое-что, — спокойно сказала она, глядя сверху вниз. Немка была рослой и говорила с тем холодным авторитетом, от которого не отмахнуться. — Никогда не давай себя унижать. На скулах у него проступили красные пятна — то ли от злости, то ли от стыда. Он уже набрал в грудь воздух, чтобы возмутиться… — Северус, — Линда подняла руку, не давая ему вставить ни слова. — Ты мужчина. Маленький, но всё-таки. Ты уже принял одно серьёзное решение, так и принимай другие. Одним поступком ты не станешь лучше, круче своих свертнков. Это всего лишь одна попытка взлететь, и конечно упасть. Чтобы летать, нужно махать крыльями. Доказывать. Показывать. Глупая фраза, «Никому не обязан доказывать» тебе не к лицу. Ты не в том положении. Не доказав ты дальше будешь тонуть в унижениях. В первую очередь, докажи себе, — она ткнула в него посохом. Снейп казалось был не то что смущён, ему было слишком неудобно слушать про то какой он жалкий, — Я не хочу тебя обидеть. Ты знаешь почему Люциуса никто и никогда не трогал? — вопрос был риторическим, и Линда знала ответ Северуса заранее «потому что он красивый, из богатой семьи», — Потому что он сразу поставил себя в позицию выше. Он держится так, будто уже победил. Конечно в нём это воспитывали с детства. Но ты ничем не хуже. Сложнее, но возможно. В голове бушевала настоящая буря. Мысли рвались наружу, путались, сталкивались между собой. Ему казалось, что он просто взорвётся, если не ответит. Хотелось возразить, крикнуть, бросить в неё что-нибудь едкое — но язык словно прирос к небу. Линда смотрела спокойно, чуть наклонив голову, будто наблюдала за процессом созревания внутри него. — О чём ты хочешь поспорить? — вдруг с лёгкой усмешкой спросила она. Он вскинул взгляд, явно ошарашенный. Замотал головой. Один раз. Второй. Слишком резко. Слишком явно. Губы сжатые. Плечи напряжённые. — Я приеду в школу во время вашей сдачи СОВ, сейчас моя присутность там не нужна министерству, — начала новую тему женщиина, — Про меня никому не слово, — чуть тише добавила Гарденберг, подмигнув парню, и медленно пошла к выходу, слыша возле себя тихие шаги, — Если захочешь мне писать, пиши. Мне будет приятно. Что-то нужно, тоже пиши не стесняйся, помогу чем смогу. Откуда ни возьмись, в комнату влетел Гром — оглушительно лая, так, что закладывало уши. Его заливистый бас отдавался в стенах, как набат. Даже Линда, прожившая с этим лохматым чудовищем не один год, поморщилась и раздражённо ударила посохом об пол. Пёс мгновенно заткнулся. Северус только закатил глаза. Он и раньше не питал особой симпатии к этой ходячей стихийной катастрофе, но после нескольких столкновений — в прямом смысле — начал откровенно его недолюбливать. Гром пах… ну, как минимум, «псиной», причём давно не стеснялся этого. Шерсть лезла, слюна текла бесконечным водопадом, а каждое появление сопровождалось звуком набега кентавров. И кстати про шесть, он был серый и гладкошёрстный, парень вообще думал что такие животные если и линяют то немного. Но с любимца немки шерсть осыпалась как со старой ёлки иглы. И шерсть в прямом смысле напоминала иглы, слишком колючая. Иногда он сбивал Снейпа с ног — без малейшего злого умысла, просто по дикой радости существования. Слизеринец подозревал, что это мохнатое создание весит килограммов сто. Или сто двадцать. И каждый килограмм из них — намеренно неуправляемый. Ведь слушался он исключительно Линду, и иногда Филипа, если тот доложет усилий. Куско он откровенно не долюбливал, и это было взаимно. Иногда они с ним «ругались». Старик кричал на пса в ответ на громкий лай. Да и вообще на простую собаку тот был мало похож.