дикие яблоки

      Джено откидывается на спинку кресла и, громко вздохнув, выдергивает шнур из розетки, глядя на то, как экран ноутбука мгновенно погас. Неудивительно, что он начал лагать — Джено считал, что тратить деньги на игры нецелеобразно и глупо, а вот скачивать кучу сомнительных пираток с непонятных сайтов совсем другое дело. Вновь включив ноутбук и запустив антивирусную программу, Джено отодвигается от рабочего стола и, пока идет сканирование, приоткрывает окно. Холодный морозный воздух тотчас бьет ему в лицо, и Джено кажется, что его носовые пазухи вместе с бронхами изнутри покрылись легким инеем, который неприятно покалывает с каждым вдохом и выдохом. Совсем скоро наступит Рождество, а на столе валяется куча бумажек с тестами по истории — учительница пригрозила неаттестовать его и заставить ходить в школу каждый божий день во время праздников и отрабатывать свои долги. Не то чтобы Джено плохо учится, просто как-то отношения с историчкой не сложились, да и точные науки он предпочитает намного больше, нежели гуманитарые. С ними в сто раз легче: вот тебе формула, вот тебе цифры или неизвестное число, держи функцию, график, а по ним рассчитать необходимое значение проще простого.       В какой-то момент Джено думал о том, что хотел быть каким-нибудь иксом или логарифмом. Было бы здорово, если бы ко всему существующему в мире можно было подобрать заученный алгоритм или формулу. Говорят, что в мире полно математики; если честно, так оно и есть. Любую материю и её физические (и химические тоже) свойства можно объяснить с помощью алгебраческих или же геометрических величин, только вот, к сожалению, понять суть человеческих эмоций и мыслей практически невозможно. Да и где они вообще рождаются? Во время короткого импульса между двумя нейронами, передающими друг другу новую, только что рожденную идею? Между складками борозд головного мозга, по которым от зрительного центра бежит длинный тонкий нерв, отдающий команду наслаждаться прекрасной картиной или же, напротив, назвать её уродливой? Джено более чем уверен, что всё это можно объяснить с точки зрения анатомии, но это немного другое. Всё равно разгадать природу эмоций человека невозможно. Где они появляются? В голове, которая постепенно пухнет от долгих размышлений? Или посреди грудной клетки, сжимающей неприятно ноющее сердце?       Ченло на его размышления вслух только смеётся громко (и, кажется, понимающе), а затем говорит, чтобы Джено не копал так глубоко, лучше бы ноутбук поскорее перезагрузил. С ним Джено столкнулся на ринге в одном из районов Северной зоны Рио-де-Жанейро, пока бродил в поисках напарника, с которым можно будет порубиться один на один в сетевой игре. Его верный соратник Минхён погряз в тонне домашки, которую откладывал чуть ли не с самого первого дня нового учебного года, за что и расплачивается сейчас; Джемин и вовсе играть не любит, а Донхёк предпочитает хорроры, к которым Джено, мягко говоря, равнодушен.       Ченло — метр сколько-то там (Джено не уверен, на его странице в соцсети есть всего одна фотка, да и то по пояс, угадать с помощью неё рост невозможно) громкого смеха в дискорде, нескончаемого энтузиазма, болтливости и коллекции коротких видео со своей забавной собачкой, похожей на маленький комочек пушистого белого снега. Он играет за смешную девчонку в странном розовом прикиде, с двумя высокими хвостиками и плюшевой сумкой в виде панды за пазухой, а затем долго и заразительно смеётся, наблюдая за концовкой после заключительного раунда, где эта самая девчонка за секунду укладывает на лопатки тяжело дышащего дзюдоиста с катаной за спиной. Ченло забавный, открытый и, кажется, совсем не имеющий комплексов — он может преспокойно рыгнуть прямо в динамик, пожаловавшись на отвратительную еду в забегаловке возле своей школы, или же познакомить своего собеседника со свеженьким прыщиком на лбу, прикрепив вместе с сообщением фотку красного героя. Он любит баллады на корейском (хотя сам, как выяснилось, жил и родился в Китае, о чем говорит его легкий акцент), паблики с любителями шутеров и скидывать Джено фотографии своей горячо любимой собачки. Корейский, как оказалось, Ченло решил изучать ещё в начале средней школы, взяв его как дополнительный иностранный на специальных курсах; он частенько просил Джено отправлять ему побольше голосовых, чтобы научиться лучше распознавать речь на чужом языке. В ответ Ченло обычно писал длинные сообщения о том, как его достала химичка, либо же о том, как его собачка наконец-то поддалась дрессировке и за кусочек ароматного лакомства перевернулась на спинку, радостно тявкнув.       Джено не заводил новые знакомства ни в интернете, ни в реальной жизни с первого класса старшей школы — ему хватало Донхёка, Джемина да Минхёна, с которыми он всегда мог пойти погулять куда-то, если есть желание, либо же достать кучей бессмысленных сообщений, не получив в ответ раздражающий игнор. Только теперь, кажется, в эту идиллию очень быстро и ловко вписался Ченло, да к тому же так вписался, словно век там был. Джено чертовски нравилось сидеть с Ченло в дискорде чуть ли не до самого утра и украдкой слушать его сонные голосовые на уроке, потирая красные глаза — ради игры с ним можно и от недосыпа пострадать. В какой-то момент Джено начал замечать, что почти всё свое свободное время он проводит с новым знакомым: Джемин нашёл себе подружку и с головой окунулся в отношения, свиданки и прочие штуки, которые буквально месяц назад он окрестил бесмысленным романтическим дерьмом, Минхён поглощён учебой и будущими оценками, а Донхёк… Донхёк, если честно, всегда был рядом. Даже если он шатается чёрт знает где, забирает Йери со школы или гостит у тёти, Джено не покидает чувство, что его фантомная тень маячит где-то у него за спиной, чтобы крепко обнять, сомкнуть ладони на поясе и уткнуться лицом в шею, щекоча её своим теплым дыханием. У Донхёка есть привычка отправлять сообщения без особой смысловой нагрузки с описанием любого действия, которое он совершает в данный момент; у Джено есть привычка отвечать на них, мягко улыбаясь экрану телефона. У Джено есть привычка покупать два бутерброда в столовой, даже если Донхёк написал ему с утра, что сегодня не придёт. У Джено есть привычка звать его гулять по выходным в любую погоду. У Джено есть привычка тащить его к себе в гости, если снаружи жуткий ливень или метель. У Джено есть привычка обнимать Донхёка со спины (будто плюшевую игрушку), взлохмачивать его волосы, а затем аккуратно приглаживать широкой ладонью, молча улыбаясь на шутливое ворчание Донхёка.       У Джено появилась куча новых привычек, половину из которых он не в силах контролировать. Только вот если постоянно отдавать, всегда настанет момент, когда тебе это надоест. Его трудно уловить, невозможно понять, как и зачем он вообще возникает; его появление нельзя угадать или почувствовать. По крайней мере, Джено его долго не замечал. Просто в какой-то момент он впервые отклонил звонок от Донхёка, чтобы через пять минут выйти с Ченло в дискорд. Он не размышлял о том, правильно ли поступил, да и писать Донхёку о том, что перезвонит позже, тоже не стал; вместо этого спокойно проболтал с Ченло до трех ночи и, изрядно вымотанный напряженной игрой, завалился спать. Джено мог прочитать присланные утром сообщения Донхёка лишь ближе к вечеру или на следующий день, ссылаясь нагрузкой в школе и тонной домашнего задания; наверно, он всё-таки однажды почувствовал небольшой укол совести, потому что, грубо говоря, бессовестно врал Донхёку. Только этот самый укол был настолько слабым, что в выходные Джено снова отказался от прогулки с Хёком, не решившись выдумать хоть какую-то более-менее правдивую отмазку.       Донхёк тогда сказал, что он всё понимает, да и погода, если честно, для прогулок совершенно не подходит.       Джено подумал, что он, наверно, запутался. А ещё не заслуживает Донхёка, который продолжает упорно желать ему доброго утра и сладких снов изо дня в день.       Чувство, которое возникало у Джено в груди при виде Донхёка, описать трудно. Нет, он не был безразличен Джено — кто бы встречался с тем, на кого тебе абсолютно наплевать? Только вот что-то ему подсказывало, что это вряд ли можно было бы назвать чем-то больше симпатии. Проблемы в этом, в принципе, не было: ни Донхёк, ни сам Джено не имели привычку говорить что-то о влюбленности или, ещё хуже, признаваться в любви, потому что её по сути и не было. Главная проблема заключалась в том, что Джено, кажется, начал встречаться с Донхёком не потому что он ему понравился (не без этого, конечно), а потому что Джено наконец осознал, понял и полностью принял свою ориентацию.       Он не хотел говорить об этом ни с кем, даже с Джемином, но каким-то образом случайно выдал во время одного из разговоров в дискорде Ченло всё, что пухло тяжелыми мыслями в голове.       — Считай, для тебя это как просто первый опыт, да? Попытка понять, что и кто тебе на самом деле нравится, — голос Ченло звучит непривычно серьезно, и Джено комкает опустевшую пачку из-под чипсов, молча передернув плечами.       Слишком грубо. Но, если честно, правдиво.       Это действительно как новый опыт для Джено. Отношения с Донхёком приятные, легкие и не обязывающие ни к чему; он помог ему разобраться в себе и принять тот факт, что его ориентация далека от гетеросексуальной. Большего Джено и не хотелось. Не хотелось, но, кажется, требовалось от него. Донхёк никогда не говорил ничего вслух, да и Джено не может вспомнить ни один случай, когда он упрекнул его или что-то в этом роде, но они оба прекрасно понимали, что в какой-то момент всё это должно перейти на другой, более доверительный и крепкий уровень. Только Джено на этот самый уровень переходить не хочет. И Донхёка расстраивать тоже не желает.       — Тебе же всё равно придётся когда-нибудь выбрать между своим комфортом и чужим. Я бы на твоем месте позаботился о своём.       Ченло — хороший знакомый из интернета, переводящий практически каждую серьезную тему в шутку и громко ржущий в динамик после неё — говорит правильные вещи. Да и Джено так долго тянуть не может. Ему неприятно от самого себя, неприятно от долгого игнорирования Донхёка, неприятно то, что он даже нормальную причину не может придумать, чтобы объяснить свое поведение.       А стоит ли придумывать? Не заслужил ли Донхёк услышать правду, даже если она горьким комом посреди горла Джено застревает?       — Давай разойдемся, — слова рассекают воздух и стремятся пулей прямо в лоб застывшему от удивления Донхёку, которого Джено перехватил перед кабинетом физики. В ушах у Джено звенит приказывающий отправиться в класс звонок; у Донхёка же кровь в висках стучит, приливает сначала к ушам, потом к щекам, а затем и к губам, которые он нервно кусает.       Кусает и выдавливает неловкий смешок. Тихий такой, но от него у Джено всё равно легкие мурашки под тканью рубашки поползли.       — Я сделал что-то не так? — смотреть в глаза Донхёку невыносимо. Они — два свернувшихся, сгнивших под пологом осенних листьев одуванчика, некогда щеголявших с жёлтыми шапочками на пушистых макушках. Джено чувствует себя так, будто нагло сорвал их, растоптал подошвой ботинка и выбросил в урну вместе с пищевыми отходами. Хотя, на деле так оно и есть. Только Джено сделал это не специально, и от этого Донхёку легче не становится.       — Нет, ты не делал ничего такого, просто, — Джено теряется, пытается подобрать нужные слова, пока одуванчики меркнут с каждой секундой, наклоняются ближе к холодной голой земле и, в конце концов, сбрасывают на неё узкие лепестки, — я не смогу объяснить, почему решил предложить тебе это. Прости.       Донхёк пожимает плечами — как-то слишком коротко и рвано — и неестественно улыбается, глядя на Джено. Ему от такой улыбки не по себе; к счастью, Донхёк быстро опускает взгляд и, засунув ладони в карманы школьных брюк, пытается на ощупь найти хотя бы одну завалявшуюся сигарету.       — Да и я бы, наверно, всё равно не понял, — коротко хмыкает Донхёк и, отыскав у себя зажигалку, добавляет наигранно бодрым голосом, — ты всё равно пиши, если что. Можем потом погулять как-нибудь, если свободен будешь. По-дружески.       На урок Донхёк не идет — проскальзывает мимо двери кабинета и, сгорбившись, сворачивает в сторону лестницы. Джено на свою любимую физику никогда не опаздывает, но в этот раз не может сдвинуться с места, пока чужая фигура не спустится по ступенькам вниз, спрятавшись за высоким фикусом.       На душе становится совсем немного легче. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀

декабрь, вечер следующего дня

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀       На улице должна быть зима, а вместо этого черное небо роняет ледяные слёзы, которые путаются меж тёмных волос выбежавшего из дома без шапки с шарфом Донхёка. На нём только тонкая домашняя футболка, пижамные штаны и накинутая впопыхах дутая куртка — словивший белочку отец разбушевался не на шутку, и когда разбившаяся об стенку пустая бутылка острыми осколками чуть не задела сидящего рядом Донхёка, он решил, что лучше получить обморожение, чем пострадать от рук своего собственного родителя. Мама с младшей сестрой поехали навестить тётю, живущую за городом, и жадно глотающий колючий морозный воздух Донхёк впервые пожалел о том, что отказался от нудной компании приставучей родственницы с её препротивной писклявой таксой. Уже девять вечера, автобусы практически не ходят; да даже если бы один из них оказался напротив остановки рядом с домом Донхёка, то он бы не смог залезть в него даже ради того, чтобы банально согреться. В кармане ни проездного, ни банковской карты, ни гроша, чтобы оплатить билет; в глазах ни слёз, застывающих крошечными льдинками возле болезненно ноющих красных уголков; в телефоне ни одного контакта, у которого Донхёк мог бы переночевать.       Есть один, который вряд ли бы ему отказал даже после того, как они расстались. Но Донхёк ещё не настолько отчаялся, чтобы напрашиваться в гости к Джено, который явно хотел ограничить общение с ним.       Зато он отчаялся настолько, чтобы свернуться комочком на покрывшейся инеем лавочке, уткнуться лбом в холодную сталь ножки остановочного навеса и позволить себе сухо всхлипнуть.       Сухо — это когда у тебя нет сил, чтобы плакать. Это когда настолько хреново, что вся жидкость внутри тебя испаряется, будто бы лужа после ночного дождя в жаркий полдень. Жар этот стучит в висках, пульсирует в венах, стремится ко рту и застывает на вдохе клубом глухих беззвучных рыданий. Так даже лучше: тело содрогается, а под курткой становится немного теплее. Только Донхёку, если честно, так глубоко наплевать. Наплевать и на то, что выбежал он в каких-то старых тряпичных кедах, да к тому же не в своих. Наплевать на то, что они давно намокли и теперь грозятся превратиться в две холодные льдины, меж которых застыли его напряженные ноги.       Может, так лучше. Они срастутся с треснувшим асфальтом, Донхёк не сможет встать и убежать, его найдет отец и так ударит, что больше он не встанет.       Донхёку не страшно — страшно только оставить сестрёнку одну. Мама её в обиду не даст, но позволит бить себя. Жалко, что её жертва будет напрасной. Жалко, что она этого не понимает и никогда не сможет понять.       Слёзы так и просятся наружу, горьким комом надавливая на нервно дергающийся кадык. Донхёк запрокидывает голову назад и судорожно глотает их, глядя на тёмное ночное небо через прозрачный навес автобусной остановки. Вокруг него восемнадцатая по счёту зима в его жизни и десятая, которая вынуждает его убегать из дома и шляться по круглосуточным магазинам, чтобы не превратиться в сугроб.       Сейчас же у него нет сил, чтобы оторвать себя от холодной лавочки и попробовать отыскать подобное место в ближайшем районе. Нет ни сил, ни желания.       Желания жить, если честно, тоже.       — Я думал, что какой-то алкаш к скамейке примёрз, — Донхёк распахивает глаза, дергается от неожиданности и думает, что в этих словах, произнесенных хорошо знакомым голосом, есть что-то правдивое. Куртка действительно успела примерзнуть, и Донхёк валится обратно на лавочку, без особого интереса разглядывая лицо нависшего над ним Минхёна.       Донхёк молча опускает веки, дергая бегунок застёжки на своей куртке вверх. Минхён понимает, что он не настроен на язвительный ответ, которым он обычно одаривал его при каждом удобном случае.       — У тебя глаза красные, — зачем-то произносит Минхён. Донхёк не слышит в его голосе ни сочувствия, ни любопытства, ни насмешки, ни чего-то ещё, что могло бы раздражать, но всё равно злится.       На свою беспомощность злится. Минхён — попросту первый попавшийся, на котором Донхёк может свою ярость выплеснуть.       — А у тебя нос, дальше что? — не выдерживает Донхёк, громко вздыхая, — просто отвяжись от меня, окей?       — Да на кой чёрт ты мне сдался, — хмыкает Минхён и выпрямляется, делая шаг назад. У Донхёка внутри и скребет, и бьется чем-то острым одновременно: будто бы кувалдой все внутренности разнесли, а ошметки выбросить забыли. Он пытается перевернуться на бок и чувствует, как футболка вместе с курткой задирается наверх; поясницу тотчас ошпаривает колючий морозный воздух, и Минхён косится недовольно, засовывая ладони в карманы джинс.       — Джемин с Джено убьют меня, если с тобой что-то случится, — Минхён разворачивается спиной к Донхёку и машет рукой в сторону дома на противоположной части улицы, — пошли со мной, раз тебе больше некуда идти.       Джено как раз и пальцем не шевельнет, если со мной что-то произойдет, — хочется прошептать Донхёку, хоть он прекрасно понимает, что это сущая ложь. Ему, наверно, не будет плевать, даже если они крупно поссорятся.       Было бы лучше, если бы они поругались. С криком, с шумом, можно даже с дракой — чтобы Джено разбил ему нос, а Донхёк навалял кулаками по бокам, обзывая его разными мерзкими словами. Донхёк бы вышвырнул его из своей головы, прижёг бы ноющую рану и успокоился. Потосковал для приличия пару дней и нашёл бы себе кого-нибудь другого. Того, кто позволял бы ему оставаться у себя на ночь чаще, чем четыре раза в неделю; делал ему домашку, пока Донхёк спал без задних ног, измученный кошмарами и бессонной ночью; покупал лишнюю булочку и прятал вторую в его рюкзаке — чтобы разделить дома с сестренкой. Того, в объятиях которых Донхёк чувствовал бы себя безопасно. Так, как он должен чувствовать себя дома.       Такого второго Джено он не найдет и уж точно не сможет вернуть.       Он стал для Донхёка если не домом, то укрытием, где не больно и не страшно. Донхёк для Джено не стал даже дешёвой забегаловкой, где подают растворимый кофе в пакетиках. Джено банально некуда возвращаться.       — Эй, ты идешь? — слегка раздраженный голос Минхёна бьет по ушам, и Донхёк морщится, жалея, что у него в руках нет ничего, чем можно было бы запульнуть в чужую голову, — я не собираюсь тащить к себе домой льдину, а потом пытаться её растопить.       — Тебя никто и не просит, — зло бурчит Донхёк, скрестив руки на груди. И чего только Минхён до него докопался?       — Тогда я вызову такси до дома Джено, а дальше сам разберешься, — Минхён тянется в карман за телефоном, пока Донхёк вникает в смысл его слов, ошпаренный осознанием того, к кому Минхён собирается его сейчас отправить.       — Не надо к Джено, — Донхёк выпаливает на одном дыхании и быстро поднимается с лавочки, с сожалением (и дрожью во всем теле) оставляя на ней примерзшую куртку, — пошли лучше к тебе.       Минхён смотрит пристально, изучает его взглядом, будто сканер — Донхёк переминается с ноги на ногу и ёжится, едва сдерживаясь от того, чтобы не съязвить.       — Вы поссорились?       — Тебя ебет?       — Значит, точно поссорились.       Донхёк делает шумный вдох, смотрит на Минхёна исподлобья и прикидывает в голове, насколько хватит его терпения. (и минхёковского тоже)       — Повторяю, тебя ебет?       — Нет, мне без разницы как-то. Но если ты его обидел, то тебе пиздец.       Донхёк хмыкает. Попробуй ещё Джено обидеть, он же отходит буквально за пару секунд, даже если извиниться не сразу, а чуть позже.       — Хотя, больше похоже на то, что это он тебя обидел, — добавляет спустя минуту Минхён, кидая быстрый взгляд на понурого Донхёка, который весь своим видом напоминал маленького, сгорбленного старичка, на чьих плечах лежит тяжёлая ноша, которую он копил всю свою долгую и вряд ли счастливую жизнь.       — Ты сам хоть в это веришь?       — Неа, — Минхён пожимает плечами, закидывая пакет с продуктами на спину и перешагивая через небольшую лужу, обтянутую тонким слоем потрескавшегося льда.       У Джено по глазам прочитать можно, что этот парень и мухи не обидит. Может, конечно, безжалостно прихлопнуть свернутой газетой, но потом будет ещё целых полдня вспоминать её ужасную судьбу, которая обрекла бедное и несчастное насекомое на одни лишь страдания. Что уж говорить про его близких друзей (и не только их), ради которых Джено, Минхён уверен, сам в лепёшку разобьётся. Уж ради их троицы точно.       В конце-концов Минхён приходит к вполне себе логичному выводу, что у этих двоих просто настал кризис в отношениях. Поругались, поцапались, быть может, сгоряча гадостей друг другу наговорили. С кем такое не бывает? Вот и у него с одной миленькой (на первый взгляд) девчонкой из параллели так получилось. Вернее, не получилось ничего, раз они так и не смогли помириться и, как говорят в фильмах, начать всё с начала. Джено потом расскажет, если захочет. Если наконец решит отказаться от своей дурной привычки молчать как рыба, пряча все переживания внутри себя.       — Ладно, идём ко мне, а то реально в льдинку превратишься, — Минхён оглядывается по сторонам и, подойдя к обочине и дождавшись зелёного света, переходит дорогу, краем глаза наблюдая за тем, как Донхёк неторопливо семенит за ним.       Живёт Минхён в том же доме, что и Донхёк, только этажи разные. Хёк из-за этого сначала даже немного трусит возвращаться: мало ли, вдруг его отцу в голову стукнуло отсидеть свой пропитый зад на морозе возле подъезда, а сталкиваться с ним — последнее, чего бы сейчас хотелось Донхёку. Но, к счастью, по пути они наткнулись лишь на парочку бродячих собак, которые, неодобрительно гавкнув, скрылись меж голых кустов, виляя замерзшими хвостами.       — А твои родители не будут против внезапного гостя? — Донхёк заходит в тёмный подъезд, аккуратно обходя осколки лопнувшей лампочки, торчащей из голой стены и перегоревшей сегодня днём.       — Я не живу с ними, — Минхён поднимается на третий этаж, засовывая ладонь в карман джинс, чтобы вытащить ключи, — а мой старший брат сегодня работает в ночную смену. Правда, он всё равно бы разрешил тебе остаться.       Ёнхо — добрая душа и мягкая улыбка — сам не против притащить к ним какого-нибудь незнакомца с улицы. В основном, конечно, пушистого и с длинным хвостом. У него с детства аллергия на шерсть, но это это не мешает Ёнхо с неделю ухаживать за каким-нибудь бездомным котом, чтобы потом найти ему хорошего хозяина среди знакомых в университете и сунуть своих подопечных в их добрые руки. Ёнхо старше Минхёна на четыре года; жить одни они начали только пару лет назад, когда Ёнхо стал совершеннолетним и смог доказать родителям, что в силах не только учиться и работать, но и следить за не по годам сообразительным и самостоятельным младшим братом. Работа у их родителей такая, по всему миру колесить вынуждает. Дети же — причём сразу оба — не любят менять обстановку, особенно Минхён, который наотрез отказывался переводиться в другую школу, так ещё и в чужой стране. К счастью, родители позволили остаться им в родной Корее, где они оба родились: периодически названивали, забирали к себе на праздники, кидали деньги, хоть и Ёнхо помимо этого устроился на работу в книжный магазин, отваливая половину зарплаты своему младшему брату на карманные расходы.       Минхёна он ужасно любит. Донхёк понимает это, стоит ему зайти в гостиную, где он неловко мнётся посреди комнаты и, накинув на плечи принесённый Минхёном плед, начинает разглядывать фотографии в рамках над комодом. Первоклассник Ёнхо с большим цветным рюкзаком и сидящий на руках их мамы Минхён; Минхён в младшей школе держит за руку уже повзрослевшего (и улыбающегося во все зубы) Ёнхо; оба брата на фоне аквапарка, мокрые и с надувными жилетами, но жутко довольные; Минхён задувает свечи в виде цифры десять, пока Ёнхо с приставкой в руках радостно размахивает большими ладонями. Они выглядят ужасно счастливыми вместе, и от вида запечатленных на фотографиях улыбок братьев у Донхёка что-то неприятно царапает внутри. У них с Йерим не так много общих фотографий, да к тому же тех, на которых они выглядят более-менее радостными. Донхёк предпочитает фоткать сестру исподтишка на побитую камеру старого мобильника, пока она играется, бежит впереди него после школы с тяжелым рюкзаком наперевес или с недовольным видом тянет тётю в сторону парка аттракционов во время их редких, но таких долгожданных для девочки прогулок. Донхёк вообще любит фотографировать. Смазанные снимки выглядят гораздо более живыми и настоящими; их приятно перелистывать перед сном, выделяя для них отдельную папку.       И Джено у Донхёка много. Так много, что вся память, кажется, одними фотографиями с ним заполнена — Хёк вытаскивает телефон и, игнорируя кучу пропущенных от протрезвевшего и явно разыскивающего его отца, лезет в галерею, чтобы в этом удостовериться. Джено сидит в телефоне напротив него в какой-то забегаловке, куда они зашли за горячей лапшой после школы; Джено давится соком из столовой, одновременно шутливо замахиваясь на ржущего во весь голос (у Донхёка даже сейчас в ушах смех друга звенит) Джемина; Джено, обнимающий подушку, преспокойно дремлет, пока вставший ни свет ни заря во время одной из их ночёвок Донхёк решил щёлкнуть его, пока тот не заметил. Хёк даже не подозревал, что Джено в его жизни настолько много: он нажимает на кнопку удалить рядом с нужной папкой, но в самый последний момент отменяет запрос, со злостью (на самого себя) засовывая телефон обратно в карман штанов.       Он не сможет сделать это. По крайней мере, не сейчас. Не сейчас, когда маленькая царапина оказалась кровоточащей раной, которая никак не хотела заживать, а только гнила сильнее, отпугивая всех вокруг мерзким противным запахом.       — Я сделал тебе горячий чай, — появляется в дверях Минхён и кивает в сторону коридора, — он на кухне. Там на столе печенье лежит, если захочешь, можешь взять. Ну а если ты совсем голодный, то там есть пачка с лапшой, нальешь кипяток из чайника на плите и заваришь, — тараторит Минхён, пока Донхёк пытается на слух уловить информацию и нормально её усвоить, — Ёнхо ничего не приготовил, а мне лень было. Ты иди, я пока переоденусь.       Проинструктировав своего гостя, Минхён исчезает в одной из тёмных комнат, которая, скорее всего, являлась его спальней. Согревшийся Донхёк скидывает с плеч колючий плед и, кое-как повесив его на спинку кресла, идёт на поиски кухни, которая оказывается достаточно тесной, но вполне себе уютненькой и аккуратной. На столе действительно стоит кружка с чаем (на которой была эмблема университета соседнего района, где и, кажется, учился Ёнхо), а рядом с ней стеклянная вазочка с шоколадным печеньем. Взяв чашку холодными ладонями и согрев их об тёплую керамику, Хёк внезапно почувствовал себя крайне неловко. Они с Минхёном всегда цапались (хоть и никогда не дрались по-настоящему), он даже и не думал скрывать свою нелюбовь к Хёку, да и, если честно, Донхёк был уверен, что Минхён успел и Джено с Джемином на него наговорить. Мол, вот такой разгильдяй у меня во дворе ошивается. Противный такой, ко всем лезет и в каждой ссоре оказывается даже не затычкой в бочке, а скорее наоборот — палкой, которая её безжалостно дырявит.       И этот самый Минхён сейчас привёл его к себе домой, отогрел с помощью горячего чая, пачку с лапшой отвалил и даже пледом поделился. Жалко стало, видимо. Насколько же отвратительно Донхёк выглядел, раз даже Минхён не выдержал и притащил его к себе?       — Ты не будешь? — Донхёк даже не успевает заметить, как уже переодевшийся в домашнее Минхён усаживается напротив него и пальцем указывает на пачку с быстрозавариваемой лапшой, — я тогда съем, ладно? А то голодный жуть.       Донхёк пожимает плечами, наблюдая за тем, как Минхён встаёт за чайником, наливает в пластиковый контейнер кипяток и достаёт себе палочки для еды. Честно говоря, ему очень хочется спросить, с какого перепугу Минхён так по-доброму к нему относится, но одна из извилин в дальнем углу черепной коробки подсказывала Донхёку, что лучше ему просто запихнуть себе в рот побольше печенья и поблагодарить за гостеприимство. К тому же Донхёк, наверно, тоже его к себе притащил, если бы Минхён на его месте оказался. Всё-таки с детства знакомы, хоть и общение их не наладилось с самых ранних лет.       — Ты насчёт этого всего с Джено не переживай, — произносит Минхён с набитым лапшой ртом, по всей видимости решая устроить короткий сеанс психотерапии, — уверен, что вы снова помиритесь. Он же в тебе души не чает.       — Мы расстались, — Хёк пожимает плечами и делает ещё один глоток чая, который уже успел остыть. Он не видит смысла скрывать это, к тому же скрывать не от кого попало, а от друга самого Джено. Всё равно и Минхён, и Джемин когда-нибудь узнают.       Вид у Минхёна удивлённый и, кажется, даже немного сочувствующий; он не произносит ничего, только понятливо кивает и откладывает палочки в сторону, разглядывая плавающие в бульоне кусочки овощей на дне контейнера. Донхёку, если честно, так даже легче: от всех этих обещаний и пожеланий хорошего будущего с любым, кроме этого уебка только хуже становится. И дело даже не в том, что Джено вовсе никакой не уебок. Просто когда тебя жалеют, то хочется раскиснуть лужицей и плакать, плакать, плакать дальше, пока все слёзы не уйдут. А когда и они уйдут, то просто продолжить валяться на кровати амебой без какого-либо желания двигаться и вообще что-нибудь делать. А жизнь ведь продолжается. На одной (хоть и несчастной) подростковой влюблённости и первых отношениях она не заканчивается.       — Значит, так надо было, — изрекает Минхён спустя долгие три минуты, допив бульон и выкинув пустой контейнер из-под лапши в мусорное ведро возле обеденного стола, — что не делается, то к лучшему. Если не сейчас, то обязательно случилось бы потом, когда ты бы привязался сильнее, а тогда, — Минхён печально улыбается, на секунду прикрывая глаза, — тогда было бы гораздо больнее.       Донхёк согласно кивает и кладёт кружку рядом с собой, откидываясь сгорбленной спиной на мягкий кухонный стул. Минхён выглядит так, будто у него уже был такой опыт; на мгновение его лицо пронизывает горькая ухмылка, и Хёк, немного колеблясь, понимающе накрывает его лежащую на столе ладонь своей.       — Да. Думаю, ты прав.       Они явно не в таких отношениях, чтобы Хёк просил Минхёна поделиться своим опытом и уж тем более начал его о нём расспрашивать; честно говоря, Минхён вообще не должен был помогать ему ни физически, ни с помощью слов. Но думать об этом Донхёк сейчас совершенно не хочет — Минхён встаёт спустя пять минут и говорит, что приготовил ему диван в комнате брата, на котором Донхёк спит без задних ног до самого утра, провалившись в сон сразу же, стоило ему головой коснуться мягкой перьевой подушки.       Он обязательно поблагодарит Минхёна завтра. Даже если до этого его лицо всегда (без особой причины) раздражало Донхёка, то сейчас, прежде чем окончательно уснуть, Хёк подумал о том, что у него неприятно заворошилось где-то за рёбрами, стоило Минхёну горько усмехнуться в сжатый кулак.       Донхёк обязательно поразмышлял бы о том, смогут ли они стать если не друзьями, то хотя бы хорошими знакомыми. Поразмышлял бы, если с утра не появился бы Ёнхо, который тотчас развеял все его сомнения и заявил, что они всегда рады гостям, а уж такому (хорошенькому и лохматому, боже, Минхён, где ты такую очаровашку откопал?) как Донхёк тем более. Тревожить братьев вновь Хёк, конечно же, не собирался, но на всякий случай всё же сохранил у себя номер и Минхёна, и настаивающего остаться у них на обед Ёнхо.       Возможно, все не так плохо. По крайней мере, теперь у Донхёка есть те, к кому можно обратиться в особо трудную минуту.