дикие яблоки

декабрь, вечер перед рождеством⠀

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀       Джено переминается с ноги на ногу, стряхивает белые крупинки густого снега со своих ботинок и смотрит на мигающую разноцветной гирляндой вывеску кафе, не решаясь зайти внутрь. Его толкают плечом — мол, чего на пороге встал, ни сам вперед не идет, ни другим не дает пройти — Джено извиняется и делает шаг вправо, встав напротив большого окна в пол. Возле него за небольшим столиком сидит женщина, скинувшая с плеч тёплую шубу и быстрым движением поправив густые тёмные волосы. Она красивая — статная, с острыми скулами и прямым носом, обрамленным легким румянцем, который мороз щедро дарит каждому, кто находился на улице хотя бы пять минут. Джено рассматривает её слишком пристально, но она всё равно не замечает его — телефон полностью захватил её внимание. Как Джено и предполагал, спустя пару секунд карман его джинс отдает вибрацией, оповещая о новом сообщении.       Она и вправду его ждёт; даже откопала где-то (можно спокойно понять где именно) его номер и названивает ему. Джено толкает входную дверь и заходит внутрь, отклоняя входящий звонок. Женщина оборачивается практически сразу: её глаза удивлённо расширяются, и Джено даже с такого расстояния может увидеть себя в отражении её черных, вязких как мазута зрачков. Чужие руки обвивают его плечи прежде, чем Джено делает шаг вперед; он чувствует легкий шлейф сладких французских духов и теряется, не зная, куда деть свои ладони. Его тянут к столику, крепко вцепившись в рукав куртки длинными ногтями, будто бы не веря, что Джено вообще тут и даже не предпринимает попыток сбежать. По крайней мере пока.       — Я так рада, что ты пришёл, — тараторит женщина, подзывая к столику подпирающего стену официанта со скучающим лицом, — хочешь согреться с помощью горячего шоколада? Или кушать? Тут много вкусных десертов, заказывай всё, что захочешь. Не переживай, я заплачу.       — Спасибо, но я не голоден, мам.       Последнее слово застревает где-то посередине горла, и Джено сам не понимает, как ему удалось произнести его вслух. Он видит, как чужие глаза начали странно блестеть; Джено неловко кашляет в кулак и отводит взгляд, чувствуя себя максимально некомфортно. Некомфортно и странно.       За пару недель до Рождества его мать связалась с отцом, наконец вспомнив о том, что у неё есть ребёнок. Честно говоря, Джено так до конца и не понял, каким образом ей удалось не только нормально поговорить с ним, но и попросить встречи со своим родным сыном; более того, Джено не может вспомнить, чем он руководствовался, когда согласился увидеться с ней. Наверно, ему было любопытно. Любопытно взглянуть на неё, узнать, почему она его оставила и не давала о себе знать больше десяти лет. В тот момент голова Джено пухла от количества вопросов, которые он бы хотел задать своей родной матери. Сейчас его разум абсолютно пуст, а на языке вертится одно единственное слово, которое он в конце концов произносит вслух.       — Почему?       — Почему? — переспрашивает женщина, нервно трогая свое серебряное кольцо, — я очень сильно виновата перед тобой, Джено, я прекрасно это понимаю и знаю, что могу бесконечно долго извиняться перед тобой, но ничего уже нельзя исправить. Я, — её рука дергается в сторону напитка, стоящего перед ней, и она обхватывает губами тонкую трубочку, потягивая молочный коктейль и смачивая им горло, — знаешь, в жизни у каждого человека бывают моменты, когда он не может поступить по-другому. На тот момент мне казалось, что у меня не было другого выбора. Я встретила другого человека и крепко полюбила его, — Джено сжимает бумажную салфетку, так и не подняв взгляда на мать, — он предложил мне уехать вместе с ним. Уехать без тебя. Это было его единственное условие. Я думала, — она давится коротким всхлипом и поднимает голову вверх, быстро моргая длинными ресницами, — я думала, что просто буду навещать тебя, проводить с тобой выходные, а в остальное время ты будешь жить у своего отца. Тем более ты так к нему привязался.       Джено негромко хмыкает, не чувствуя ровным счётом ничего, когда за одним всхлипом следует второй. И третий.       Он любит и уважает своего отца, но у них никогда не было доверительных отношений. Более того, до двенадцати лет Джено даже побаивался его.       — Мы развелись с твоим отцом, я вышла замуж второй раз и уехала из-за работы своего мужа в другую страну. У меня не было возможности приехать даже на праздники, чтобы навестить тебя, — его мать подносит к лицу бумажную салфетку, пряча за ней мелко дрожащие губы.       — Почему ты не звонила мне? — тихо произносит Джено, глядя в её покрасневшие глаза, — ты ведь могла просто взять и позвонить мне.       Она могла сказать ему, что пока не может приехать, но обязательно сделает это при первом удобном случае. Она могла успокоить его и заверить в том, что всё равно любит и помнит о нём. Она могла приехать хотя бы во время отпуска, пускай Джено видел бы её только раз в год, но зато он бы знал и чувствовал, что его мама рядом. Даже если она в другой стране, у неё новая семья, новая жизнь, Джено для неё никогда не будет жалким последствием неудачного опыта молодости. Она могла бы сделать так, чтобы Джено не обзывали в детстве сиротой, чтобы он не доставал отца с вопросами о матери, чтобы не чувствовал себя брошенным, чтобы он знал, что его мама далеко, но морально всегда с ним.       Она могла бы, но не сделала этого. Джено понимает, что ему неприятно видеть её слёзы не потому что ему некомфортно находиться рядом с плачущей матерью, а потому что он не считает её рыдания по-настоящему искренними.       — Представь, какого это — мама по телефону. К тому же ты тогда был совсем маленьким, — её голос звучит задушенно и жалостливо. Голос Джено же твёрдый, резкий и, на самом деле, отдает сильной обидой, распирающей его грудь. Он безжалостно режет на куски, только вот непонятно кого — его маму или самого Джено.       — Представь, какого это — жить без мамы и всё это время думать о том, что она тебя бросила.       Отец никогда не говорил про его мать ни плохого, ни хорошего. За всю свою жизнь Джено помнит только два или три случая, когда он упоминал её; примерно десять лет назад отец впервые сказал, что Джено очень сильно на неё похож. Он произнес эти слова странным, непонятным и не совсем приятным голосом — нельзя было сходу понять, говорит ли он это в упрек или же наоборот. Глядя сейчас на тихо всхлипывающую мать напротив себя, Джено понимает, что отец прав. Они действительно очень похожи. Внешне похожи. Джено смотрит на такой же прямой нос, на тонкие губы (которые в отличии от его покрыты легким слоем тёмной помады), на небольшие морщинки возле глаз, на ровные скулы, в точности повторяющие его форму лица. Сколько раз отец вспоминал её, когда бросал нечитаемые взгляды на Джено? Сколько раз он проклинал генетику, сделавшую его сына копией той, которая променяла его на другого?       — Джено, — мать берет его за ладонь, переворачивает её тыльной стороной к себе и держит обеими руками, умоляюще глядя ему в глаза, — прошло слишком много времени, но я хочу исправить свою ошибку. Прошу тебя, — Джено прячет взгляд, пробуя аккуратно высвободить свою руку, — давай попробуем? Обещаю, я больше не оставлю тебя. Я всегда буду рядом.       — Я не верю тебе, — ровным голосом отвечает Джено, не обращая внимания на дрожащие пальцы матери, которыми она обхватывает стакан с водой, моментально осушая его.       — Дай мне шанс. Я прошу тебя, Джено, — её ладонь тянется к его волосам, и Джено машинально уходит от прикосновения, чувствуя, как с каждой секундой ему становится всё более некомфортно находиться рядом с ней, — мы можем встретиться ещё раз?       — Прости, я не хочу, — Джено резко встает из-за стола, снимая свою куртку со спинки стула и накидывая её на плечи, — мне пора. Давай больше никогда не будем видеться.       Он не дожидается чужого ответа и, не обращая внимания на мольбы матери остаться, выходит на улицу. Холодный морозный воздух будто бы прокалывает мешки легких маленькими кусочками прозрачного льда, и Джено спешит на автобусную остановку, пряча половину лица за высоким воротником. Он слышит, как за спиной кричит его мать, выбежавшая из кафе в одном тонком свитере; Джено чувствует вибрацию телефона в заднем кармане джинс и вытаскивает его, занося беспрерывно названивающий ему номер в черный список. Автобус, будто бы специально поджидающий его, подъезжает точно по расписанию, и Джено забегает в тёплый салон, занимая свободное сиденье возле окна и прижимаясь лбом к запотевшему стеклу.       Джено её ошибка юности из прошлого. Ошибка, которая имела последствия, и избавиться от них было невозможно. Он попросту бы помешал ей строить свою новую счастливую жизнь с другим мужчиной. Эта мысль давно крутилась у Джено в голове, но он подсознательно избегал её, надеясь непонятно на что. Сын ей ни к чему. Он как ненужный балласт, который она сбросила на его отца. Это ведь очевидно. Прямо как дважды два.       Очевидно, неприятно и больно.       Лучше бы Джено вообще никуда не шёл. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀       Джено замечает миссис Хуан ещё на улице, когда стряхивает с плеч влажный снег возле порога. За ссутулившейся спиной трудно было увидеть выражение её лица, но по крепко сжимающим ручку кружки пальцам можно легко понять, что она напряжена.       Зашедший первым делом на кухню Джено ловит на себе облегченный взгляд, который тотчас меняется на обеспокоенный. На столе стынет ужин, и у Джено сжимается что-то в груди, когда до него доходит, что миссис Хуан всё это время ждала его тут и, кажется, сильно волновалась насчет того, как пройдет его встреча с родной матерью.       — Всё в порядке? — спрашивает миссис Хуан, наблюдая за тем, как Джено негромко благодарит её за заботу и отодвигает в сторону тарелку с остывшими макаронами с тихим я не голоден.       — Да, — коротко отвечает Джено, не зная, что и добавить. Да, наверно, он в порядке. По крайней мере, мать вряд ли больше потревожит его.       — Что насчёт ещё одной встречи с твоей мамой? — осторожно произносит миссис Хуан, протягивая вперед ладонь и аккуратно поправляя взлохмаченные волосы Джено, — вы договорились увидеться ещё раз?       — Ты. Ты моя мама.       Миссис Хуан никогда не делила своих детей на родного и ребёнка своего мужа. Она всегда уделяла одинаковое количество внимания и Ренджуну, и Джено, покупала им одни и те же игрушки со сладостями, спрашивала об их достижениях в школе и нежно подтыкала одеяло перед сном, когда они оба едва доставали ей до локтя. Она заботилась о Джено так, будто он был её сыном с самого рождения и вылез из её утробы; миссис Хуан ни разу за всё время не намекнула на то, что любит кого-то из них больше. Именно благодаря ей Джено понял, какого это — чувствовать материнскую любовь и поддержку, которая всегда будет рядом с тобой.       Именно миссис Хуан его настоящая мама. Именно ей Джено благодарен за всё, что она подарила и продолжает ему дарить.       Джено молча опускается на колени перед ней и крепко обнимает за пояс, пряча лицо меж складок чужой юбки. Ему нравилось делать так в младшем возрасте — тонкие пальцы миссис Хуан нежно расчесывают его волосы и гладят по макушке, и Джено каждый раз готов растаять от этих ласковых прикосновений; сейчас же из-за роста ему приходится сидеть на полу, но это такие мелочи. Мелочи по сравнению с тем теплом, которое он чувствует от её рук.       — Я люблю тебя, мам.       — И я тебя, Джено, — голос миссис Хуан звучит тихо и нежно, будто лёгкий шёлк кутает в свои невесомые объятия, — люблю вас сильнее всех на свете.       Ренджун заходит на кухню с кружкой в руках, которую чуть не роняет на пол, резко застыв на пороге. Миссис Хуан, заметившая его, отводит руку в сторону, приглашая в свои объятия, но Ренджун качает головой и медленно пятится назад. Ему не хочется нарушать эту особую связь, которая невидимой пеленой окутала его мать и Джено. Почему-то именно сейчас его озаряет внезапная мысль, до которой он бы с легкостью мог дойти сам ещё несколько лет назад, но отчего-то (из-за личной неприязни к сводному брату) не делал этого. Джено тоже было плохо. У него тоже не было одного родителя, причем не было именно матери, которая так нужна каждому ребёнку. Их ситуации похожи и в этот же момент ужасно разные, но Джено страдал не меньше его самого.       Они просто два идиота, которые пытались уколоть друг друга в бесконечных спорах за самую больную, самую ноющую и неприятную для обоих тему.       Маленький Ренджун так глупо ревновал свою маму, уделявшую какому-то левому мальчишке не меньше внимания, чем ему самому. А ведь она стала для него настоящей матерью, прямо как мистер Ли стал отцом для Ренджуна.       Пытаясь как можно тише и без шума оставить кружку на обеденном столе, Ренджун уходит в гостиную, где включает телевизор и бездумно прыгает по каналам, в конце концов остановившись на вечерних новостях. Слова ведущего пролетают мимо его ушей, он даже не вникает в суть, невидящим взглядом наблюдая за открытием какого-то нового стадиона в их городе; в голове Ренджуна один за другим всплывают все моменты, когда он и Джено во время очередной ссоры называли друг друга жалкими сиротами. Как же это глупо. Им обоим было больно слышать это, но от обиды каждый продолжал гнуть палку ещё сильнее, даже не заметив, что она уже давно треснула посередине и в конце концов сломалась пополам.       Джено заходит в комнату спустя несколько минут, опускаясь в кресло возле дивана, который облюбовал Ренджун. Это, если честно, удивляет: обычно они предпочитали уходить в свои спальни, чтобы не раздражать друг друга одним видом, но на этот раз Джено, устроившийся поудобнее в позе лотоса, сидит возле него и наблюдает за новостями. Как будто они идеал хорошей примерной семьи, собравшейся перед телевизором после ужина.       — Я переключу?       — Да, конечно, — Ренджун подкидывает пульт, рассеянно наблюдая за тем, как Джено ловит его и включает канал с каким-то дурацким шоу про айдолов. Во время рекламы играет отрывок из популярного клипа, и Джено негромко хмыкает, уменьшая громкость.       — Дурацкая песня. Никогда не нравилась.       — Ага, — подхватывает Ренджун, опираясь на подлокотник и подпирая щёку ладонью, — ещё и наряды какие-то странные. Как будто клоуны какие-то.       Наверно, сейчас стоило бы задуматься о том, зачем он вообще поддерживает диалог. Они ведь помимо ссор никогда больше чем двумя-тремя фразами не перекидывались, а сейчас спокойненько сидят себе и болтают как ни в чём не бывало. А с другой стороны, почему нет? Джено его сейчас, в принципе, не раздражает. Да и Ренджун его, вроде, тоже. Разве они не могут хотя бы один раз нормально поговорить?       — Их прошлый камбэк был намного лучше, — Джено переключает на другой канал и откладывает пульт в сторону, снова возвращаясь к новостям дня.       — Не думал, что ты слушаешь подобную музыку.       А если быть точнее, то Ренджун вообще про него практически ничего не знает. Это даже немного смешно — они больше десяти лет живут под одной крышей, но о друг друге сказать ничего не могут. Как будто совершенно чужие друг другу люди, которых по документам после свадьбы их родителей связывает сухое сводные братья.       — Ну, я меломан, — пожимает плечами Джено, практически тотчас замолкнув. Кажется, до него тоже начинает доходить осознание того, что они впервые просто так сидят и болтают о какой-то чепухе. Причем спокойно разговаривают, а не прожигают друг друга злыми взглядами или мечтают выдрать волосы.       — Да я тоже, — Ренджун чувствует повисшую в воздухе неловкость и, глядя на экран телевизора, чтобы себя хоть чем-то занять, после минутного колебания решает добавить, — а ты слышал про Novo Amor?       Ни один из них никогда бы не подумал о том, что они когда-нибудь проболтают добрых два часа на разные темы, ни разу не испытав раздражение в сторону своего собеседника. Ренджун и сам не заметил, как вечер начал медленно, но верно переходить в ночь, а (отчего-то светящаяся как начищенная монетка и счастливо улыбающаяся) мама выключила свет в коридоре. Они уже давно успели разойтись по своим комнатам, и по-хорошему Ренджуну лучше бы сейчас лечь спать, чтобы завтра с утра помочь родителям подготовиться к Рождеству, но настойчиво лезущие в его голову мысли так и норовят оставить там ещё и бессонницу, с которой Ренджуну придётся мучиться до самого рассвета.       Да, они с Джено всё это время сначала в открытую враждовали, если это так можно назвать, а затем холодно-вежливо игнорировали существование друг друга. Но ведь так не может продолжаться целую вечность, правда? Они ведь уже не маленькие дети, чтобы продолжать копить старые обиды. И хотя Ренджун до сих пор не может понять мотивы того самого поступка Джено в средней школе, после первого нормального разговора сегодня вечером Ренджун ни секунды не думал о том, что он его раздражает. Возможно, Джено по глупости (или детской ревности к родителям) решил его подставить, не зная, во что всё это выльется. Странно сейчас пытаться оправдывать его, но Ренджун, если быть откровенно честным, сам не лучше. Мог бы просто перестать с ним разговаривать и молча затаить крупную обиду, а не мстить дурацкими способами.       Жалко, что все так закрутилось. Джено, наверно, как и он сам нехило поменялся за эти пять лет, а они продолжают тянуть за собой накопившиеся за всё время ссоры. Впрочем, после сегодняшнего разговора с ним Ренджун не удивится, если подобное повторится в ближайшее время. Да он и не будет против. Друзьями навек они, конечно, уже не будут, но хотя бы смогут перестать спорить из-за мелочей и смотреть друг на друга как на главных врагов всей жизни.       Коротко вздохнув и перевернувшись на спину, Ренджун выдергивает из розетки над кроватью зарядку с телефоном и подключает к нему наушники, выбирая плейлист. Всё равно теперь раньше трех точно не уснет.