дикие яблоки

      Всё воскресенье лил дождь, и Джено, собиравшийся на прогулку с Джемином, вместо неё провалялся на кровати до вечера, переключаясь с телефона на ноутбук с включенным на фоне сериалом. Настроения сделать хоть что-то полезное, чтобы совесть не сжирала за отсутствие продуктивности, не было; светлое ясное небо спряталось за грозовыми тучами, в комнате потемнело, включать настольную лампу не хотелось, а потому сильно клонило в сон. Джено прикрывает глаза — перед ним вырисовывается силуэт Ренджуна, сидящего рядом с ним и смотрящего на него пронзительным, долгим и нечитаемым взглядом. Джено распахивает веки — перед лицом вновь маячит Ренджун, его ладонь с небольшим родимым пятнышком, парочка узких серебряных колец на тонких пальцах и маленькая родинка за ухом. Она, словно запятая в середине незаконченного предложения, красовалась под отросшими тёмными волосами, которые слегка закрутились из-за влажной погоды и приподнялись вверх. Тогда Ренджун находился слишком близко, воротник его толстовки сполз вниз, и Джено поймал себя на мысли, что хочет прикоснуться к нему; нет, даже не к нему, к родинке. Вторая красовалась ровно посередине первого позвонка на его шее, а третья кокетливо спряталась чуть ниже, скрывшись за плотной тканью одежды. Джено переворачивается на спину, отбрасывает включенный телефон в сторону и борется с огромным желанием смачно ударить себя по лицу.       Это странно — думать о таком, особенно если это касается твоего сводного брата. Странно, аморально и, наверно, даже дико. В голову некстати лезет мысль о том, что от Ренджуна, оказывается, пахнет восхитительно, и это, в принципе, не должно удивлять; родители и друзья часто дарят ему духи, которые, по всей видимости, ему нравится коллекционировать. За этой безобидной, совершенно обыкновенной (по крайней мере, Джено пытается характеризовать её именно так) мыслью тянется другая, скользкая и вызывающая у него непонятные, но приятные и даже в какой-то степени волнующие чувства. Этот запах хочется почувствовать вновь, сохранить у себя в голове, на руках, теле, чтобы иметь возможность вспоминать его в любой момент; подобная идея возбуждает сознание и одновременно пугает Джено, который вновь берет телефон в руки, пролистывая ленту и пытаясь отвлечься хотя бы на пару минут. В коридоре слышны голоса мамы и Ренджуна, вернувшегося после прогулки с Джисоном; Джено понимает, что его голова снова какого-то чёрта забита именно им, и это уже нихрена не смешно.       Намного смешнее то, как Джено на ходу придумывает причину спуститься вниз на первый этаж, чтобы столкнуться с Ренджуном хотя бы таким образом. Отчего-то ему очень хочется увидеть его прямо сейчас, будто та самая родинка, напоминающая запятую, стоит в конце оборванного на середине предложения, и Джено обязан завершить его в эту же секунду.       Ренджун снимает ботинки в коридоре, подкладывая под них половую тряпку и переворачивая подошвой вверх — кажется, лужи после такого дождя слишком глубокие, и Джено видит дорожку мокрых следов, тянущуюся от входной двери. Обернувшийся Ренджун явно не ожидал увидеть Джено прямо перед собой, стоящего в двух шагах от него и чуть не столкнувшегося с ним лбами; он инстинктивно пятится назад, наступает пятками на свою же обувь и дергается, когда его берут за руку. Как будто Ренджуна током бьют, а не касаются ладони пальцами. Эта реакция заставила бы что-то внутри Джено неприятно сжаться, если бы Ренджун не кинул на него короткий, немного смущённый и в этот же момент непонимающий взгляд.       — Так себе погода, да?       Глаза Ренджуна округляются ещё больше (Джено даже не подозревал, что он так умеет), пока его брови медленно, но верно ползут вверх, прячась за чёлкой. Его волосы немного влажные, а потому слегка закручиваются на концах — выглядит чертовски мило, и Джено ловит себя на мысли, что совсем не прочь дотронуться до них. От Ренджуна пахнет мокрым асфальтом, свежестью и дождём; здоровый румянец на его щеках начинает усиливаться, пока тёмные блестящие глаза смотрят на Джено в упор.       — Судя по моему внешнему виду, так и есть, — Ренджун замолкает, не зная, что ещё добавить, пока в голову не приходит наводящий вопрос, — а ты что тут делаешь? Куда-то собрался?       — Я? Нет, — Джено отпускает чужую ладонь, представляя, как странно это выглядит со стороны, — просто пришёл. Мне захотелось тебя увидеть.       Оказывается, говорить прямо о своих желаниях и эмоциях не так страшно, даже если перед тобой, грубо говоря, виновник переживаний и клубка из непонятных мыслей в голове. Виновник, кстати, отводит глаза, смотрит сначала в пол, затем делает вид, что поправляет задравшуюся (на самом деле идеально прямую) штанину, а после снова выпрямляется, неловко почесывая затылок.       — Как-то странно, да? Сначала мы терпеть друг друга не могли, а теперь, — с губ Ренджуна срывается короткий нервный смешок, после которого он бросает на Джено долгий странный взгляд, будто проверяет чужую реакцию.       А теперь у Ренджуна такое ощущение, словно ему каким-то неизвестным способом вживили под кожу металлическую пластинку, а Джено постоянно носит в кармане мощный магнит, с помощью которого притягивает его к себе. С Ренджуном никогда подобного не происходило, и это действительно немного и пугает, и вызывает в нём дикое любопытство; один раз он даже пришёл к тому, что решил попробовать разобраться с возможной тягой к своему полу. Думать о том, что все эти эмоции, связанные с Джено, можно объяснить обыкновенным влечением, Ренджуну совершенно не хотелось. Но, поразмышляв ещё немного, пришлось понять и принять одну единственную вещь — других подходящих вариантов не было. С другой стороны, какие ещё варианты он хотел придумать, если ему снятся слишком уж странные сны?       Ренджун предпочел бы никогда их не вспоминать. Такое не то что стыдно прокручивать в голове, да даже просто мельком возвращаться к короткой, но запоминающейся ночной фантазии мозга на затворках глубинной памяти; Ренджун более чем уверен в том, что об этом мокром позоре никто никогда не узнает, а уж фигурирующий в нём объект тем более. Именно присутствие в нем того самого объекта мешает Ренджуну нормально реагировать на него в обычной жизни: ему стыдно и неловко признавать, что когда Джено берет его за руку, мозг Ренджуна самостоятельно (и без спроса хозяина тела) подкидывает ему забытую сцену из сна, где Джено явно не намерен останавливаться только на одном прикосновении. Ренджун понятия не имеет, почему ему вообще приснилось нечто подобное, тем более не с кем попало, а именно с Джено — наверно, это можно списать на половое созревание, которое, по сути, уже должно закончиться, но у Ренджуна, кажется, всё только начинает расцветать. Даже сейчас Джено стоит прямо перед ним, смотрит на него и ждёт, пока он что-то из себя выдавит, а Ренджун же вновь вспоминает о том, как проснулся с бешено бьющимся сердцем и вспотевшим лбом, после чего, недолго думая, запустил ладонь под резинку пижамных штанов. Помимо этого стыдного (но ужасно приятного и запоминающегося) сна были другие, более невинные, но не менее волнующие. В них Джено держит его за руку дольше, чем следовало бы; его подбородок покоится на плече Ренджуна, который чувствует себя окутанным чужим теплом, из-за чего хочется широко улыбнуться.       Негромкое покашливание Джено возвращает Ренджуна в реальность; он замечает, что Джено улыбается ему также мягко, как и во сне, словно прекрасно знает, о чем Хуан думает сейчас. До него только сейчас доходит осознание того, что он действительно вспоминал об этих снах стоя прямо напротив Джено, который, собственно, фигурировал в каждом из них; уши Ренджуна тотчас обдает горячим жаром, будто на них вылили кипяток.       — Ты так и будешь тут стоять? Дай мне пройти, — бурчит Ренджун, слегка отталкивая Джено и заставляя его попятиться назад, наступая на тонкую ножку напольной вешалки. В последний момент Джено успевает мстительно усмехнуться и схватить Ренджуна за рукав толстовки, прежде чем приземлится задницей прямо на кучу вешалок вместе с кипой верхней одежды.       Ноги Ренджуна путаются в бесконечных рукавах пальто да курток, и это абсолютно несправедливо; он бы обязательно подумал об этом, если бы его лицо не столкнулось с чужим, чей обладатель лишь невинно подмигивает, будто это не он, Ренджун шлёпнулся сам, так ещё и по неосторожности налетел на него. У Хуана такое чувство, будто он сейчас испытывает на себе роль главного героя второсортной слащавой романтической дорамы: Ренджун совершенно случайно оседлал чужие бёдра, губы Джено оказываются в считанных сантиметрах от его собственных, его уши по-прежнему горят, а конечности словно онемели, лишая его возможности слезть с тела Джено как можно скорее. То, с какой периодичностью он начал попадать в двусмысленные ситуации, начинает медленно, но верно раздражать (и смущать), да к тому же Джено даже не думает отстраняться, наоборот, поддевает его чёлку своим лбом и смотрит задумчиво, будто о чём-то серьёзном размышляет. Нашёл же время.       — И чего ты развалился?       — Может потому что ты лежишь на мне? — произносит Джено будничным тоном, будто обсуждает погоду за окном, — кстати, ты ещё долго будешь отдавливать мне ноги? А то мне придётся принимать радикальные меры.       Ренджун выпрямляется, сползает в сторону и, задев острый крючок вешалки оголившейся лодыжкой, негромко шипит.       — Ну и что ты мне сделаешь?       — Поцелую тебя.       Вообще-то изначально Джено хотел сказать нечто иное; он и не думал о том, чтобы поцеловать Ренджуна при первом попавшемся моменте. Он в принципе не размышлял о подобном до тех пор, пока не наткнулся на одновременно и раздражённый, и смущённый взгляд Ренджуна, остановившийся на его губах. У Хуана они совсем немного обветренные, бледно-розовые и с остатками влажного блеска бальзама возле нервно дергающихся уголков; отчего-то в голове Джено проскользнула импульсивное желание дотронуться до них.       — Идиот, — шипит Ренджун, но Джено почему-то совсем не хочется обижаться.       — Придурок, — почти безболезненно, с едва ощутимым уколом послевкусия прошлых ссор, который быстро рассасывается от одного взгляда на покрасневшую шею Ренджуна.       — Целуй, — уверенно, бесстрашно и с толикой надежды в голосе.       Ренджуну просто хочется узнать, действительно ли его просто влечет к своему (подумать только!) сводному брату.       Джено не дает ему и секунды на то, чтобы удивиться, действуя сразу же, будто только и делал, что ждал команду. Его губы накрывают ренджуновские мягко, нежно и практически невесомо, словно он не касается их, а просто дышит рядом, позволяя сердцебиению Хуана подхватить чужой ритм; пальцы Джено скользят меж волос Ренджуна, царапают родинку за ухом и, словно оставив свое невесомое послание в укромном местечке, обхватывают чужое лицо. Ренджун утыкается кончиком носа в его щёку, смущается своей неопытности и сжимает футболку на спине Джено до побелевших костяшек напряженных рук. У него же не было никого, вот прямо совсем никого, даже отношений на неделю, о которых потом и неловко, и смешно, и стыдно вспоминать. Возможно, ему надо было попробовать обратить внимание на какую-нибудь более-менее симпатичную одноклассницу, чтобы Джено сейчас не крал его самый первый, самый робкий и одновременно нежный поцелуй, нагло улыбаясь прямо в чужие губы.       Ренджун находит в себе силы надавить на грудь Джено и слегка отстранить его от своего лица; выглядит он, если честно, ещё привлекательнее, чем раньше, и Хуан с трудом заставляет себя слезть с чужих бедёр, неловко потирая пылающую шею дрожащей от переполняющих его эмоций ладонью. Лёгкая эйфория от приятных и одновременно уверенных прикосновений быстро пропадает, стоит Ренджуну понять, что именно они сейчас совершили, и что было бы, если кому-то из родителей взбрело в голову выйти в коридор.       Тело покрывается мелкими неприятными мурашками, а горло будто бы парализует липкий, мерзкий и отвратительный страх; Ренджун тотчас вскакивает на ноги и, не обращая внимание на застывшего от удивления Джено, быстрым шагом уходит к себе в комнату, на ходу украдкой вытирая сладко ноющие губы рукавом светлой толстовки.       Он только что поцеловал своего брата.       Неважно какого, родного ли, сводного, они всё равно считаются братьями. Их родители находятся в браке больше пяти лет, и хотя Ренджуна с Джено не связывает ровным счётом ничего, кроме отца и матери, они считаются семьей. Семьей, которая изначально строилась по неправильному пути. Семьей, которая снится Ренджуну в романтических, милых, нежных, стыдных и одновременно с этим до ужаса приятных снах; Джено не выходит из его головы слишком долго, и теперь, когда они (господи, серьёзно что ли?) поцеловались, Ренджун более чем уверен, что теперь он поселился там если не навсегда, то уж точно на продолжительное время. И это очень напрягает и пугает.       Джено скребется в дверь спустя несколько минут после того, как Ренджун чуть ли не бегом взобрался на второй этаж и заперся у себя в комнате, испытывая острое желание остаться наедине вместе со своими мыслями. Он слышит громкий стук, который повторяется несколько раз, прежде чем Джено, немного потоптавшись после порога, разворачивается и уходит к себе.       Ренджуну очень хочется позвонить Джисону и выпить.       А ещё ему до боли хочется поцеловать Джено вновь. Поцеловать и, наверно, сразу же стереть всё это из памяти, начиная с того момента, когда они впервые увидели друг друга.⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀

апрель, 2018

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀       Ренджун не разговаривает с Джено уже вторую неделю. Нет, они не вернулись к фазе взаимного игнорирования; скорее Ренджун делает вид, будто Джено не существует, а он ему (нехотя) подыгрывает. С одной стороны Джено очень хочет поговорить с ним, а с другой совершенно не знает, с чего начать и стоит ли вообще. Может им следует молча опустить эту ситуацию и считать, что её никогда не было? Разве так будет лучше? Для Ренджуна скорее всего, а вот Джено, понимая, что от своего по-дурацки ноющего сердца никуда не сбежать, вряд ли захочет следовать его тактике.       Оно ведь действительно ноет. Ноет приятно, мучительно сладко и, кажется, с каждым днём всё сильнее и сильнее. Чем меньше Ренджун пытается сталкиваться с Джено, тем он больше хочет его увидеть. Это чувство одновременно и похоже, и в этот же момент сильно отличается от того, что он испытывал, встречаясь с Донхёком. Иногда Джено казалось, что их отношения так и не перешли черту дружбы; да, они позволяли себе слишком (и даже очень) много, но для Джено это было что-то наподобие опыта, который помог ему осознать свои желания и принять себя таким, каким он является. Сейчас же Джено прекрасно знает, что он не какой-то другой или неправильный, просто ему вместо красивой женской груди нравятся мужские задницы. И уж задницу Ренджуна он совсем не против оценить.       Сложность в том, что они, вообще-то, братья. Пускай в его венах нет ни единой капли той крови, которая бы объединяла его с Ренджуном, но родители-то у них одни. Это звучит так абсурдно и неправильно; у Джено болит голова, стоит ему только начать думать об этом. Ему хочется поговорить с кем-нибудь, только вот перспектива застрелиться звучит куда лучше, чем рассказать кому-то о подобном. Джено мог бы преспокойно доверить Джемину половину своей жизни (другую лучше застраховать), но даже он под эту категорию не попадает; Минхён так вообще почти не пишет в последнее время, и это, если честно, очень расстраивает. С другой стороны, Джено может его понять: Минхён почти всё это время с трудом балансировал на грани слабеньких «удовлетворительно» чуть ли не по всем предметам, а теперь пытается наверстать упущенное, с головой окунувшись в подготовку к выпускным экзаменам. И Джено надо брать с него пример. Ему следует наконец выбрать направление, привлекающее его больше всего, определиться с будущей профессией и университетом, а не думать о своем сводном брате, продолжающего отказываться вылезать из его головы.       Всё это кажется таким неважным. Бытовые проблемы, очередная школьная олимпиада, какие-то мероприятия и даже прогулки с Джемином по субботам, во время которых Джено может застыть на секунду, каким-то непонятным образом разглядев в незнакомце с закрывающем половину его лица маской Ренджуна — всё, что волновало Джено раньше, отступает на задний план. Джемин, конечно, не дурак, прекрасно видит и замечает, что происходит с его другом; сам таким был пару лет назад, всё время витал в облаках и думал лишь о миленькой Суён из параллельного класса, игнорируя все вещи, которые его окружают. Правда, Джено с завидным упорством отрицает своё идиотско-влюблённое (как говорит Джемин) поведение, а если в какой-то момент соглашается, то ни в какую не называет имя или хотя бы общие черты того человека, которому посчастливилось стать объектом его внимания.       Джено не думает, что он действительно влюблён. Нет, ну не в Ренджуна же. Джемин как обычно всё преувеличивает: ему просто нравится подтрунивать над своим страдающим другом, лишний раз дразня его; впрочем, Джено упускает тот факт, что у Джемина, вообще-то, в отличие от него есть опыт если не влюбленности, то симпатии уж точно. И если Джено не в силах понять, что с ним происходит, то Джемин ставит ему так называемый диагноз с первых же секунд общения, разворачивает к себе спиной и подталкивает завоевывать сердце своего любимого. К счастью, он хотя бы про предпочтения Джено знает.       Завоевывать кого-то (а уж Ренджуна тем более) Джено совершенно не хочет. Ему бы просто поговорить с ним, либо забить и сделать вид, что ничего не было. Если честно, он сам уже запутался и не в силах понять, какой вариант окажется наиболее правильным и выигрышным. Джено не хочет думать о том, что каждый из них может оказаться со своим подводным камнем: это очевидно, в мире ничего не может состоять только из одной белой или чёрной краски, но и раскрашивать её в серый Джено не особо и хочется. Правда, небо всё равно встречает его именно таким одеянием, когда у него наконец удается столкнуться с Ренджуном в том самом парке, где они переждали дождь перед сеансом фильма в кинотеатре. На лавочке разбросаны цветные маркеры и остро наточенные карандаши, которые Ренджун, едва завидя Джено, быстро сгребает в одну кучу и явно пытается как можно скорее запихнуть всё это добро в свою сумку, чтобы свалить; Джено оказывается быстрее, а поэтому Ренджуну ничего не остается делать, кроме как громко вздохнуть и, предусмотрительно захлопнув скетчбук, обхватить его обеими руками, будто кто-то собирался его украсть.       — Рисуешь? — очевидный вопрос, не требующий ответа, но ведь Джено надо с чего-то начать. Кажется, он ещё ни разу не видел Ренджуна без своих альбомов и карандашей за исключением кухни: иногда Джено думает о том, что если бы Хуан мог, то даже ел бы ручками вместо палочек.       — Рисую, — кивает Ренджун, разглядывая свои некогда идеально белоснежные кеды. Он смотрит куда угодно, но только не на Джено, и это ужасно расстраивает. Будто бы ему неприятно или противно находиться рядом с ним; словно это Джено во всём виноват, заставил его с ним целоваться и теперь продолжает таскаться следом, пытаясь что-то там выяснить. А на деле просто придумал себе того, чего не было.       Джено не видит нервно царапающие почерневший угол ластика пальцы, не замечает чужой дергающийся кадык, то и дело пытающийся спрятаться за высоким воротником светлой водолазки; копаясь в своей голове, Джено упускает мысль о том, что Ренджун, вообще-то, может просто чувствовать себя не в своей тарелке, а уж особенно после того, что между ними произошло. Это настолько очевидно и так легко понять, если ты только не успел запутаться, распутаться, а потом снова завязать свои мозги в узел, пытаясь разобраться и в своём, и в чужом поведении.       Ренджун съёживается, чуть поддается вперед и громко кашляет, пряча рот за раскрытой ладонью. Джено кидает на него обеспокоенный взгляд, Хуан отмахивается, мол, всё в порядке, а затем вдобавок шмыгает забитым носом. И чихает. Как будто ставит жирную смазанную точку в конце предложения.       — Заболел? Может, домой? — Джено и сам не понимает, с каких это пор его так волнует чужое состояние. Но ведь Ренджун не чужой, да и не хочется ведь, чтобы он потом весь дом позаражал. Вдруг Джено сам от него заразу подцепит, будет потом мучиться. Именно поэтому он, не дождавшись чужого ответа, пододвигается ближе и обнимает Ренджуна за трясущиеся от хриплого кашля плечи, будто это поможет ему хоть как-то угомонить свои лёгкие.       Ренджун мотает головой и отсаживается подальше, накидывая на голову капюшон толстовки. Джено очень сильно хочется встать и уйти, чтобы не смотреть на него и не чувствовать острый неприятный укол, вонзившийся в его тело ровно в тот момент, как только Ренджуну стоило отодвинуться от него на другой конец лавочки.       — Неужели тебе так неприятна моя компания?       Выходит как-то слишком честно, горько и даже грустно: Джено держал в себе эту короткую фразу все несколько недель после того самого случая, но сегодня она выстрельнула маленькой проворной пулей прямо в лоб вздрогнувшему от такого прямого вопроса Ренджуну, который вновь нервно кашляет, чтобы дать себе хотя бы немного времени и попробовать собрать терзающие его голову мысли в один большой сумбурный ком.       — Нет-нет, — быстро выпаливает Ренджун, отчего-то опасаясь увидеть расстроенное лицо Джено, — я просто… не знаю. Вообще я жду Джисона, он должен быть тут с минуты на минуту, — Хуан делает вид, что пытается разглядеть кого-то через ровную линию аккуратно подстриженных кустов, как бы намекая Джено, чтобы тот поскорее смывался.       Неважно, что Джисон сейчас валяется дома, даже не подозревая о том, что они с Ренджуном якобы должны встретиться сегодня. Неважно, что Джено не поверил его (такой очевидной) лжи, неважно, что на самом деле Ренджуну очень хочется посидеть рядом с ним ещё немного, неважно, что ему просто страшно и одновременно ужасно любопытно узнать то, насколько объятия Джено тёплые, крепкие и успокаивающие. С одной стороны Ренджуна с каждым днём тянет к Джено всё больше и больше; с другой его будто оттягивает назад длинным прочным канатом мысль о том, что они братья. Они семья. У них один отец, одна мать, одна общая жизнь, они живут в одном доме и знают друг друга с первого класса младшей школы. Они (так глупо и наивно) строили друг другу козни всё это время, огрызались и ссорились, игнорировали, дрались, затем учились вновь нормально общаться, а потом Ренджун каким-то странным и непонятным образом влип. Как будто шёл себе спокойно и угодил в огромное пятно грязевого озера, чувствуя, как цепкие лапы чёрной смолы тянут его за ноги ко дну.       — Ты избегаешь меня, — Джено может даже не напрягаться, чтобы понять это, — почему ты не можешь просто поговорить со мной?       Ренджун поднимается на ноги, не обращая внимания на то, как парочка маркеров падает прямо в грязную лужу под изогнутыми ножками скамейки. Джено хватает его за руку, словно это поможет ему удержать его; Ренджун не выдерживает и лопается, словно растянутая резина воздушного шарика, вырывает ладонь и пятится назад, всерьез раздумывая над тем, чтобы просто взять и убежать.       Ведь гораздо проще избегать чего-то, чем пытаться это решить.       Ренджуну сложно даже заставить оторвать свои ноги от земли.       — Ты действительно не понимаешь или просто прикидываешься? — голос Хуана звучит одновременно и грубо, и горько, и сдавленно; Джено даже не думал о том, что он может ударить в самую грудь, будто разносит его ребра тяжёлой кувалдой, — о чём нам с тобой говорить? Ты не думал о том, что если я избегаю тебя, то мне не хочется ничего обсуждать?       — Произошло что? — Джено встает следом за Ренджуном, который машинально делает шаг назад: их разница в росте довольно ощутима, только вот это последнее, о чём Хуану хочется думать в данный момент, — что мы поцеловались, ты отвечал мне, а затем свалил к себе и с тех пор игнорируешь меня, словно ничего и не было?       — Просто сделай вид, что тебе показалось, — Ренджун зачем-то переходит на надтреснутый шёпот, будто таким образом Джено может услышать и понять его лучше, чем при обычном разговоре, — показалось, приснилось, почудилось, я не знаю. Это неправильно, Джено. Это просто ошибка, которая больше не должна повториться.       Это неправильно. Так не должно быть. Они оступились. Джено оступился. Джено неправильный, это с ним что-то не так. Он слышит эти слова не в первый раз, но из уст Ренджуна они бьют сильнее, отчетливее и с расстановкой, с каждым разом увеличивая силу своего удара. Джено прикрывает веки и, сжимая ладони в кулаки, с неохотой признает, что Ренджун прав. Они действительно не должны были это делать, не должны сейчас стоять напротив друг друга и смотреть так, будто единственное, что они оба хотят — забыться в чужих руках, выкинуть из головы всё то, что им мешает прислониться лбами и повторить то, что не успели закончить в прошлый раз.       — Разве чувства можно называть неправильными?       Разве Джено и его эмоции могут быть ошибочными? Прямо как сбой в системе, лаг в игре, баг неисправной программы сломанного компьютера, которого уже поджидает ремонт? Почему тогда его нельзя отнести к мастеру и избавить от всего того, что постепенно сжирает Джено с головой всё это время, лишая его возможности нормально функционировать и жить дальше прежней жизнью?       — Чувства? — Ренджун говорит тихо, хрипло, немного взволнованно и, кажется, с не озвученной вслух надеждой, которую он всеми силами пытается подавить, — какие чувства?       Джено ничего не отвечает, только подходит ближе и берет чужую ладонь в свою. Он не знает. Правда не знает. Ему сложно судить об этом сейчас, но то, что его разум крутится вокруг Ренджуна уже не первую неделю, в принципе, может сказать всё за него.       — Не избегай меня, пожалуйста, — длинные пальцы Джено практически невесомо поглаживают руку Ренджуна, не знающего, куда деть свои глаза, — мне тяжело наблюдать за тем, как ты стараешься оказаться где угодно, но только не рядом со мной.       Сердце Ренджуна замирает, стоит Джено переплести их пальцы и слегка сжать их; так наивно и глупо поддаваться подобным эмоциям в данный момент, но Ренджун чуть ли не плавится, из последних сил удерживая на своём лице вымученную улыбку.       — Сложно избегать тебя, учитывая то, что мы живем в одном доме. Тем более мы ведь братья.       Джено меняется во взгляде и отпускает его ладонь, пряча руки в карманах джинс. Он смотрит поверх головы Ренджуна, отчего-то почувствовавшего себя до ужаса виноватым; уголки его губ неосознанно опускаются вниз, и Хуану кажется, будто в его конечности медленно, но верно вбивают острые гвозди.       — Да. Мы же братья.       Ренджун наблюдает за тем, как Джено наклоняется и двумя пальцами вытаскивает из тёмной лужи упавшие на землю маркеры, отряхивая их и оставляя сохнуть на лавочке; он разворачивается к Хуану спиной, явно собираясь уйти в противоположном направлении. Ренджун чувствует, что если позволит Джено уйти прямо сейчас, то у них вряд ли получится вновь поговорить друг с другом; он не может допустить такого, хоть и этот вариант кажется ему правильным. Надо отпустить и Джено, и эту ситуацию, которая возникла между ними. Следует забыть об этом дурацком поцелуе, выкинуть из головы тот тёплый и нежный взгляд, который Ренджун мельком поймал на себе, перестать думать о том, как сильно ему хочется вернуться в тот самый вечер, чтобы заново прожить каждую секунду и крепко обернувшиеся вокруг неё ниточками эмоции, такие бурные, чувственные и яркие.       Если он не сделает этого, то обязательно будет жалеть; если Ренджун всё же решится, то сто процентов будет корить себя за это. Будет, но не сейчас, а спустя несколько месяцев, лет, а может и вовсе через пару минут, если его оттолкнут; сейчас же Ренджун совершенно точно возненавидит себя, если позволит Джено просто так взять и уйти.       Его тонкие цепкие пальцы хватаются за чужие плечи, крепко стискивая их; Джено оборачивается и смотрит на него то ли вопросительно, то ли с явным недоумением во взгляде, пока Ренджун не целует его, взяв опешившего от такого поворота событий Джено за руку. Ему отвечают с такой же жадностью, таким же нетерпением и нежностью одновременно, и это заставляет Ренджуна почувствовать предательскую слабость в коленях и неописуемое ощущение чего-то яркого и взрывающегося сотнями цветных огоньков в его груди. На землю снова падают первые крупные капли холодного весеннего дождя, и Джено, не отрываясь от чужих губ, накидывает на голову Ренджуна капюшон своей толстовки, укрывая и себя, и его от назревающего ливня; Хуан чувствует, как спина быстро намокает, пока ладони Джено не опускаются на его талию, бережно обнимая.       — Не уйдешь? — Ренджуну кажется, что если Джено и в этот раз ничего не ответит, то он точно провалится под землю прямо здесь и сейчас. Причем провалится вовсе не из-за смущения.       Джено оставляет короткий влажный поцелуй возле чужого уголка губ, очерчивает подушечкой пальца линию носа Ренджуна и нажимает на покрасневший кончик, заставляя Хуана немного поморщиться и машинально расплыться в короткой искренней улыбке. На улице значительно похолодало, кеды Ренджуна начали хлюпать, у него немного болит горло и, наверно, теперь Джено тоже заболеет, потому что они оба успели намокнуть; всё это кажется таким далеким и неважным, а уж особенно сейчас, когда Ренджуна распирает чем-то ярким, жарким и невероятно приятным. Кажется, кто-то называет это счастьем.       — Не уйду. И ты не уходи.       Видимо, в чем-то Джемин был прав. Джено действительно влип.