дикие яблоки

      Говорят, наша память избирательна, старается заботливо выкидывать из головы травмирующие моменты прошлого, чтобы они не напоминали о себе вновь и вновь, а жить стало чуточку легче. Хотя, насчёт последнего можно поспорить — чувствуешь, как на душе погано, а мозг уже давным-давно забыл, на чём всё завязано. У Ренджуна с этим проблем не возникало, если не исключать того, что свою жизнь до восьми лет он помнит сумбурно, с отрывками и глубокими дырами, словно его память это книга, из которой кто-то посмел наугад повырывать страницы, смять их и спрятать. Даже не выбросить, а просто скрыть, пока не попадётся подходящий момент. Тот самый, когда эмоции готовы покинуть тело, завертеться в адском смерче и разлиться сухими рыданиями, когда воды уже не остаётся — организм слишком истощён, чтобы выдавить из себя что-то помимо сорванных всхлипов и нервно бегающих зрачков. Словно мозг решил перестать заботиться и, воспользовавшись доверием безропотного тела, кольнуть побольнее.       Кольнуть так, чтобы Ренджун чувствовал, как ноги немеют, а тело само по себе съёживается, будто готовясь к удару. Чтобы в разъяренном лице мистера Ли проскальзывали черты его родного отца, которого, как думал раньше Ренджун, он уже давно не помнит.       Чувствует ли его мама то же самое? Чувствует ли она появившуюся дрожь в руках и дикий, почти животный страх, видя своего супруга в таком состоянии? В состоянии, когда он может поднять руку на своих детей — может и делает, отвешивая звонкую пощёчину Джено, который пытается, правда пытается схватить его за руку, переманить внимание, чуть ли не бить кулаками по своей груди и винить во всем себя. Это он подбил Ренджуна на такую гадость, это он полез к нему первый, он ему угрожал, заставил, принудил — что угодно, лишь бы ему отвесили побольше, выпустили пар на нём, оставили Ренджуна в покое. Ему хочется кричать от несправедливости и чертового геройства этого придурка, ведь меня никто не заставлял! Я влюбился первым! Я лишил его лучшего друга, я порчу его отношения с родным отцом, я! Это я! Его собственный героизм звучит максимально нелепо и ужасно горько, словно Ренджун действительно в чем-то виноват, только вот думать об этом он не хочет.       Виноват в красном отпечатке ладони на щеке Джено и его нового счётчика с ударами от родителей.       О своем счётчике с давно перевалившим за двухзначное число Ренджун вряд ли вспомнит. (или очень постарается)       Мистер Ли говорит очень много. Он кричит, злится, выплевывает слова, и миссис Хуан пугается не меньше, чем сам Ренджун; громкий визг матери бьет по ушам, звенит в висках и отдает ноющей болью внутри черепной коробки, стоит отцу замахнуться на Ренджуна. Его слова потоком льются мимо ушей; даже не надо вслушиваться, чтобы знать, о чём он говорит. Мерзко, аморально, противно, отвратительно, самые худшие сыновья на свете, ебучие извращенцы, которым жить бы на улице. Подальше от этого дома, подальше от мистера Ли, которого они позорят. Подальше от горящих праведным гневом глаз, подальше от стойкого запаха крови, которая течет из разбитого носа Джено, подальше от застывшей в воздухе руки, ждущей своей очереди отвесить ещё одну жестокую (больше унизительную) пощёчину.       Ренджун не боится физической боли. Её, конечно, терпеть неприятно, но можно. Гораздо страшнее испытывать леденящий страх, видя перед собой обезумевшее лицо, которое отправляет тебя в возраст, когда тебе приходится задирать голову, чтобы его разглядеть; когда ты не знаешь, почему, за что, зачем; когда в твоей голове ещё нет точного определения несправедливости, и ты плачешь, плачешь долго и упорно, чувствуя даже не обиду, а искреннее непонимание, за что так с тобой.       Он не испытывал подобное состояние слишком давно. Слишком, чтобы успеть отвыкнуть от него и забыть.       Миссис Хуан же, судя по всему, постоянно начеку. Словно сидит на пороховой бочке, готовой взорваться в любой момент, неважно, мирное ли на улице время или нет; либо же её воспоминания слишком свежи и не успели спрятаться в глубинах подсознания, работая подобно инстинкту самосохранения.       — Не смей трогать моих детей.       Её голос звучит тихо, но жестко и твёрдо, по щекам нестройным ручьем текут горячие слёзы (страха ли?), а короткие аккуратные ногти впились в рукав мистера Ли, у которого будто наконец переключили нужные рычаги. Они молча смотрят друг другу в глаза, и Ренджун окидывает быстрым испуганным взглядом Джено, вытирающего рукавом белоснежной рубашки запекшуюся под ноздрями кровь.       Первый выпускной, первая любовь и первая кровь.       Отец опускает руку, громко и шумно вздыхая — Ренджун машинально дергается, видя, как за каких-то жалких пару секунд он будто стаптывается, уменьшается в размерах, сутулится сильнее, а вместо яростной гримасы возле рта и глаз прибавилось ещё больше глубоких морщин. Миссис Хуан смотрит на него с вызовом, словно готова до последнего защищать своих взрослых сыновей, которые оба выше её чуть ли не на две головы каждый.       В этом есть что-то трогательное. Трогательное и ужасно горькое.       Их заталкивают в свои комнаты. Вернее, сначала швыряют к стене, а потом запирают дверь снаружи, как будто маленьких провинившихся детишек, которых мало просто поставить в угол. Ренджун сначала непонимающе озирается по сторонам, словно видит свою спальню впервые, а затем бешено колотит по двери кулаками, с ужасом понимая, что оставил свой телефон в гостиной. Это так нелепо, так тупо и хреново одновременно: его буквально заперли в комнате, у него нет ни одного единого средства связи, а полудохлый ноутбук отказывается работать без домашнего интернета, который предусмотрительно вырубили.       Похоже на сюжет очередного семейного ситкома с типичным наказанием буйного подростка с кашей в голове вместо мозгов, только у Ренджуна там вообще ничего. Пусто и холодно. Только рой мыслей о Джено и о его разбитом носе, к которому даже не позволили приложить лёд.       Их только что потаскали за волосы и чуть не отдубасили за такие мерзкие и отвратительные чувства друг к другу, а Ренджун всё равно думает о нём, думает и чувствует, как ноющее сердце вот-вот выпрыгнет из груди.       Хочется вопить. Хочется разворошить всю комнату, содрать идиотские плакаты со стен, хочется прыгать на кровати до тех пор, пока потолок на первом этаже не начнет сыпаться под его тяжестью, а крепкие доски пробьют ламинированный пол. Хочется свернуться калачиком прямо на ковре, громко зарыдать, размазать по всему лицу слёзы и тянуть себя за волосы, будто после этого Ренджуну станет легче. Нет, совершенно нет, абсолютно точно нет; наверно, только это его и останавливает.       На самой пыльной верхней полке валяется старый плеер, который подарили Ренджуну на его второй день рождения, проведённый в стенах этого дома. Где-то там валяются запутавшиеся проводные наушники, которые он подключает к плееру и, вскарабкавшись на подоконник, включает первую попавшуюся песню, глядя на мерцающую неоновую вывеску круглосуточного магазина через дорогу, где продают его любимый молочный шоколад. Один наушник барахлит, звук пропадает несколько раз за одну минуту, но это совсем не раздражает. Ренджуну, если честно, плевать, что играет на фоне; лишь бы не оставаться наедине с тревожными мыслями и превращающимися в физическую боль страхами, сковывающими конечности.       На улице темнеет. Ренджун распахивает окно, высовывая голову наружу и чувствуя приятный холодок, трогающий его кожу под тонкой рубашкой. Какая-то девушка в тёмной кофте выгуливает собаку с забавным радужным поводком; следом за ней бежит ребёнок в смешной вязаной шапочке, срывая по пути созревшие цветы пушистого одуванчика. Некоторые окна дома напротив уже горят тёплым жёлтым цветом, на верхних этажах его разбавляют мерцающие лампочки разноцветной гирлянды. Кто-то только пришёл после работы, готовит себе ужин, либо разогревает поджидающий его в холодильнике обед; кто-то первым делом расчесывает шёрстку радостно лающей и встречающей у порога собаки, а кто-то украдкой дарит нежный поцелуй, спрятавшись под тенью высоких домов. У каждого своя жизнь, свои заботы, и никто из них не подозревает о том, что где-то в одной из комнат сидит Ренджун, обнимает себя за колени, запрокидывает голову назад, чтобы злые, дурацкие слёзы шли обратно, смотрит на улицу перед собой и чувствует, как вид из окна, к которому он давно привык, постепенно превращается в что-то чужое и неясное, словно иллюзия из игры, где Ренджун примерил на себя роль скромного наблюдателя, пока жизни других бьют ключом и резво стремятся вперед.       Сам Ренджун как будто замирает, останавливается вместе со временем, помещением, пространством, окружающим его, стоит отцу зайти в его комнату и, не глядя на него, бросить короткую фразу, выпущенной пулей под ребра.       — Ты поступаешь в Китай, — не спрашивая, хочет ли этого сам Ренджун, не советуясь с ним и даже не предлагая других альтернативных вариантов, словно сам он просто пустое место, которому даже не предоставили возможность решать что-то самому.       Ренджун отворачивается обратно к окну, прижимается лбом к холодному стеклу и молчит, проглатывая сотню вопросов, тотчас всплывших у него в голове. Почему? Это всё из-за того, что они хотят их разделить? А если он не хочет? Если у него не получится? Он готовился к вступительному именно в Корее, почему, ну почему все его планы рушатся именно сейчас, в такое волнительное и стрессовое перед поступлением время? Как будто расстояние сможет им помешать. Как будто они смогут контролировать каждый их шаг, тем более ренджуновский, а уж тем более в другой стране.       — Будешь жить у своей тёти, у нее есть свободная комната для тебя, — голос мистера Ли едва можно узнать. Непривычно сиплый, отстраненный, чужой, будто кто-то другой выдавливает из него эти слова холодным и безразличным тоном, — на каникулах мать сама к тебе будет приезжать. Сюда не возвращайся.       Ренджун прикрывает веки, чувствуя себя настолько уставшим, будто целую неделю подряд таскал на себе тяжелые мешки.       Поверить только, его выгоняют из собственного дома.       — Корея — мой дом, — Ренджун не смотрит отцу в глаза, избегает прямого зрительного контакта, сжимается, как будто инстинктивно прячется от бьющих сильнее физических ударов слов, — и это, — он раскидывает руки в стороны, спрыгивая с подоконника, — тоже мой дом. Вы не можете лишить меня его.       — Ты родился в Китае, это твоя родина, туда и вернешься, — колким и резким тоном, загнавшим иглы под ногти. Мистер Ли разворачивается к двери, показывая, что разговор окончен, но в последний момент отступает от порога, словно хочет добавить ещё кое-что.       Ренджун заранее уверен, что он не захочет это слушать.       — Сходишь к врачу. Ну, из-за всего этого, — отец абстрактно взмахивает ладонью в воздухе, явно не желая снова возвращаться к этой теме, — может, тебя вылечат.       Ему собираются назначить лечение. Лечение, чёрт возьми, как будто Ренджун болен, а не влюблён. Кажется, что его вот-вот стошнит прямо себе под ноги; к счастью (или сожалению), в пустом желудке скопилась одна горькая желчь, вставшая комом в горле.       Он снова остаётся один. Небольшой шкаф с коллекцией любимых книг об искусстве, плакаты на стенах и гирлянды из фотографий с Джисоном, мольберт возле окна, разбросанные по полу баночки с красками и подставка для графического планшета — каждая деталь его комнаты, его самого любимого и комфортного для существования места, то, где он так любит находится и творить, создавать, придумывать что-то новое; всё это кажется сейчас таким чужим, давящим на нервы, на голову, словно заключённой в тиски. Ренджун забивается в укромное место между прикроватной тумбочкой и стеной у окна, прямо как в детстве, словно он снова в Китае, в том месте, которое мистер Ли называет его родиной. Там, где каждый серый день заканчивался алым закатом ноющих ран и ссадин, где мама прижимала его к груди, гладила по лохматой голове и почему-то плакала, уверяя его, что всё хорошо. Всё в порядке. Эти слова он повторяет вслух словно мантру, как будто сможет в неё поверить.       Как будто что-то может поменяться.       Если бы кто-то мог почувствовать то, как сильно Ренджуну хочется отмотать время назад. Как же ему хочется проснуться хотя бы за пятнадцать минут раньше Джено, уйти в свою комнату, запереть дверь изнутри, чтобы появление родителей не оказалось ужасно неприятным сюрпризом — как ему хочется любыми способами избежать того дерьма, в котором они сейчас оказались. Взгляд падает на фотографию с радостно улыбающимся Джисоном, в руках которого кривой, но испечённый с любовью торт на восемнадцатилетие Ренджуна. Сердце ноет ещё сильнее, разрываясь от желания упасть головой к другу на колени и закрыть глаза, посчитав всё происходящее в реальности за страшный кошмарный сон. Он ведь даже не может связаться с ним, будто Ренджуна посадили на домашний арест. Хотя, почему будто? Кажется, так и есть.       Надо попробовать уснуть, чтобы ночь пролетела как можно скорее, но даже попытка задремать в таком состоянии оказывается нереальной задачей. Ренджун ворочается добрый час, в конце концов бросив попытки провалиться в сон и снова вскочив на ноги. Его отвлекает короткий и неприятный звук, который, кажется, доносится со стороны окна. Сначала Ренджун не обращает на него никакого внимания — мало ли, что на улице творится; затем в щель открытой оконной рамы прилетает небольшой камешек, и это не может не насторожить тотчас подскочившего к окну Ренджуна.       Внизу стоит Джено. Жуть какой лохматый, с дыркой на джинсах возле колена и с ещё одним плоским камешком в руке. Он радостно машет ладонью, видя Ренджуна, и прикладывает указательный палец к губам, напоминая о том, что они не одни, и их могут в любой момент услышать.       Ренджуну хочется одновременно и ударить его, и обнять. Нет, в первую очередь всё же ударить, потому что Джено жестами просит его спуститься. То есть, походу, спрыгнуть со второго этажа, тоже ободрать себе все колени и заработать кучу царапин. Ренджун высоты не боится, но расстояние до земли всё равно его пугает. Джено пытается нарисовать в воздухе какие-то непонятные фигуры, видимо, стараясь донести до Хуана план своеобразного побега, но Ренджун машет рукой и возвращается обратно к кровати, стягивая с неё покрывало.       В шкафу есть пара наборов постельного белья, которые он скручивает в тугие жгуты и скрепляет между собой узлами. В открытое окно летит ещё один камень, приземлившийся прямо возле сидящего на полу Ренджуна, который торопливо оглядывает комнату, пытаясь придумать, к чему лучше привязать самодельный трос.       Если бы он не был настолько взволнован сейчас, то обязательно подумал над тем, что его жизнь ничем не отличается от жизни персонажей из подростковых ситкомов. Только за каждым его действием не следует закадровый смех, и очередной эпизод не всегда заканчивается хорошо.       Вот и сейчас привязанная ножкой к тросу кровать либо выдержит его вес, либо поедет к окну вместе с ним. Впрочем, выбора у Ренджуна особо нет, ведь это единственный более менее безопасный вариант, с помощью которого он сможет оказаться снаружи; Джено внизу указывает на кусты, растущие под его окном, и Хуан крутит пальцем у виска. Меньше всего ему хочется приземлиться задницей прямо на цветущий шиповник.       — Быстрее, — шепчет одними губами Джено, глядя в сторону окон гостиной, и Ренджун решается вылезти из своей комнаты, крепко стискивая скрученное в жгут покрывало и с замирающим сердцем глядя вниз. Земля всё ближе, Джено протягивает руки вперед, словно он собрался его ловить, и находящийся примерно на одном расстоянии от подоконника на первом этаже Ренджун наконец спрыгивает вниз. Он едва ли успевает сообразить, что вообще произошло; Джено хватает его за руку и бежит в сторону соседней улицы, перебегая пустующую проезжую часть и крепко сжимая ладонь Ренджуна в своей. Он путается в ногах, спотыкается об невысокий бордюр и падает на газон позади чужого дома, потянув за собой Джено. Ночная роса падает на их лица, Ренджун растирает её рукавом своей толстовки и заходится смехом, пока к нему не присоединяется Джено, чьи светлые джинсы испачкались густой зелёной травой. Его одежда безнадежно испорчена, а Ренджун всё хохочет, чувствуя, как в уголках глаз появляются слёзы — сейчас, когда его истерзанное недавними переживаниями тело содрогается от искреннего смеха, а прохладный ветер освежает лицо, Ренджун чувствует себя по-настоящему живым и свободным. Каждая клетка его организма насыщается этими особо сильными и приятными ощущениями, и Ренджун хватает Джено за обе руки, мечтая поделиться с ним эмоциями, которые овладели им в данную секунду. Их рано или поздно найдут, да и они не смогут убежать без денег, телефонов и, в конце концов, без их официальных опекунов, то есть родителей, ведь они оба по-прежнему несовершеннолетние — свобода, которую ощущает Ренджун, на самом деле мнимая. Это всего лишь призрак, тень, лживое чувство, но оно всё равно тянет за собой, хотя бы на какое-то время дарит лёгкость и веру в то, что всё будет хорошо. Всё будет нормально. Отец передумает отправлять его в Китай, Ренджун поступит в Сеуле и никто не посмеет ему помешать, Джено поступит вместе с ним, они обязательно найдут другие варианты, у них получится всё исправить. Они смогут. Джено смотрит ему в глаза, продолжая широко улыбаться, и Ренджун позволяет удерживающей своей стальной хваткой тревожности сделать шаг назад, пропуская вперед тонкий проблеск надежды.       Ведь надо же за что-то держаться, верно?       Ночь постепенно сменяется ранним утром, горизонт неба начинает светлеть, и они молча бредут по безлюдным улицам, спускаясь к берегу. Прибрежное кафе ещё не открылось, деревянный причал наполовину сгнил, а в полупрозрачной воде появилось ещё больше ярких красных буйек. Джено стягивает кеды и зарывается босыми ступнями в холодный мокрый песок, пока Ренджун накидывает на голову капюшон и усаживается рядом. Сюда приезжали Джено с Минхёном на велосипедах, оставив уставшего Джемина где-то в начале набережной; здесь утонул один из скетчбуков Ренджуна, который он затем долго оплакивал; они встречали рассвет с одноклассниками именно тут, прямо на этом месте, и оглядывающийся по сторонам Ренджун даже заметил пустую банку из-под колы, спрятавшуюся за огромным булыжником. Здесь медлит с расставанием со сном ленивое солнце, ненароком сея тревогу внутри Ренджуна; он чувствует, как голова Джено опускается на его плечо, и проводит ладонью по чужим волосам.       — Отец сказал, что ты уедешь.       Ренджун поджал губы, ничего не отвечая. Как бы сильно ему не хотелось думать об этом в данный момент, Джено так или иначе обязан знать все подробности.       — Он говорил, что ты сам решил выбрать Пекинский университет, — продолжает Джено после недолгого молчания, подхватывая гальку с земли и бросая её в воду, — я ему не поверил.       В его голосе нет даже намёка на недоверие, вопрос, желание, чтобы Ренджун подтвердил его догадки, и это так сильно греет душу. Хуан зеркалит его движение, считая вслух количество блинчиков, постепенно растворяющихся на морской глади.       — Знаешь, тот университет действительно крутой. Я читал, — Джено замолкает на пару секунд, словно эти фразы даются ему с трудом, — в интернете. Там как раз круто преподают изящные искусства и всё такое. Как ты и хотел.       — Я не поеду туда, — мотает головой Ренджун, прекрасно понимая, что не сможет противостоять решению отца, — будь он хоть в сто раз круче всех корейских институтов вместе взятых, я не хочу.       — Может, тебе действительно лучше поступить туда? Я тоже поеду, — быстро добавляет Джено, видя, как изменилось лицо Ренджуна, — сначала посижу в языковой школе, выучу язык, потом на следующий год поступлю.       Просто невероятно — Джено действительно готов пожертвовать своим драгоценным временем, оставленными тут друзьями, в конце концов родным домом, городом, страной, чтобы уехать в другую. Чужую, неизвестную, где он едва ли сможет ориентироваться, да и то с помощью переводчика или самого Ренджуна. От такого самопожертвования хочется плакать. Или смеяться. Или всё вместе, пока искренний смех не перерастет в истеричный.       Ренджун прижимает указательный палец к чужим губам, качая головой. Ему не хочется думать об этом сейчас, конкретно в этот момент, когда он впервые за всё это время чувствует себя настолько живым и лёгким, что может сравнить себя с морским бризом, щекочущим его кожу под вечно задирающейся толстовкой.       — Давай не сейчас, — Джено послушно кивает, а затем целует его.       Нос у него по-прежнему опухший, и Ренджун осторожно трогает его подушечками пальцев, отчего-то чувствуя себя виноватым.       — Они от нас не отстанут, — Джено знает лучше; он прекрасно осведомлен, на что может пойти его отец, если ему что-то взбредёт в голову, — нам нужно потерпеть до весны.       Ещё три долгих сезона, восемь (а у кого-то семь) долгих месяцев, пока они не станут совершеннолетними, которые вправе решать самостоятельно, как именно сложится их жизнь. У Ренджуна кружится голова, стоит ему представить бесконечно тянущиеся дни, превращающиеся в пучину, способную без труда поглотить его — взявший Ренджуна за руки Джено помогает вернуться обратно на землю, на влажный песок, омывающийся солёными слезами пусанского моря, уже заранее скучающего по верному другу.       Ренджун пока не осознает, что он и есть море.       Джено думает, что образ Ренджуна в его голове раскрашен целой кучей разных цветов. Один из них практически белый, с оттенками яркого бирюзового и тусклой океанской синевы. Так выглядит морская пена, украсившая гладь хмурых серых камней на обрывистом берегу.       Детская привычка ассоциировать людей с цветами сильно его забавляет — каждое событие, ситуация или предмет откладывается в памяти Джено схемой, формулой или определенным графиком; здесь же каждый появлявшийся в его жизни человек принадлежит к определенному цвету. Когда он рассказал об этом Ренджуну, тот упомянул термин синестезия. Впрочем, Джено не уверен, что это действительно оно. В его голове понедельник раскрашен не каким-нибудь красным или фиолетовым, а первым уроком корейского, горьким кофе и дополнительной математикой; суббота пахнет сном до обеда, газировкой и компьютерными играми. Просто представляя людей как палитру с разными оттенками маленькому Джено было легче понять, стоит ли им доверять или нет.       Джено утыкается носом в волосы Ренджуна и с трудом (всё-таки по-прежнему больно) втягивает воздух носом, чувствуя, как они пахнут облепиховым шампунем, свежестью и морской солью.       Он не слышит его внутреннего крика, его нарастающей с каждой минутой паники, ведь скоро придётся вернуться домой, либо родители отправятся в полицию и их всё равно найдут, но тогда ещё больше накажут; Джено не слышит, как кости внутри Ренджуна ломаются по частям, хрустят и впиваются в его внутренности — вот так ощущается страх будущего. Страх потерять держащую его за руку ладонь, успокаивающе поглаживающую его руку подушечкой большого пальца.       Джено не слышит его, потому что бьющиеся о берег волны смывают с собой так и не пролившиеся наружу слёзы вместе со вновь открывшимся кровотечением из разбитого носа.