Звездопад

Историю вершили закаленным клинком, Историю крушили закаленным клинком, Историю кололи закаленным клинком. Виновную историю пустили в расход.

***

      За дверью послышался шорох, и Леголас обернулся в надежде, что это отец. Он быстро зашнуровал рукав на дорожном кафтане, оправил волосы. На секунду задумался над тем, что Владыка вновь пройдется по его заплетенным волосам — сегодня принц отчего-то чувствовал потребность выглядеть как воин.       Тихо постучав, вошла служанка, чтобы сообщить о том, что путники готовы к отъезду.       Леголас на секунду усмехнулся той странной мысли, что он представил, будто отец лично придет сообщить ему об отъезде.       Он кивает эльфийке, отпуская ее; еще раз оглядывает себя в зеркало, но не найдя ничего примечательного кроме того, как выглядит обычно, выходит прочь.       Спускаясь по лестницам он думает о том, что по сравнению с предыдущими днями затишья за сегодняшние несколько часов с первого луча, пробившегося сквозь тучи, произошло слишком многое. Странная охотница-эльфийка — Ордохиэль — как оказалось, владела какой-то непонятной пугающей магией, заставляя змеиные глаза насылать видения. Принцесса Арвен — раненая, бессознательная, но живее всех живых — наконец, спустя сутки поиска была найдена. Гимли и Гэндальф прямо сейчас отправлялись в Железное нагорье, чтобы призвать гномов сражать на их стороне.       Принц вывернул к коридору, ведущему к главным воротам, и все встречные ему слуги и придворные низко кланялись, приветствуя его и не смея поднять головы и продолжить путь, пока между ними не находилось по крайней мере двадцать шагов.       Леголас почти забыл, каково это — когда обращаются не просто с уважением, но почти с блеянием овец перед волком. С тех пор, как он почти восемь десятков лет назад покинул Лихолесье, мало кто знал, чей он сын, и мало кто относился к нему так, как сейчас считал относиться за счастье.       Теперь он вспомнил, что такое уважение. Он был родом из одной из древнейших семей Средиземья. А его дед был одним из первых, кто ступил на эти земли.       Теперь все это вернулось, придавливая к самой земле нещадным грузом.       Слуги — словно они были рабами — считали своими прямыми обязанностями каждый вечер искупать его, не смотря на то, что Леголас каждый раз выпроваживал их прочь. Казалось, будто в их понимании он не мог отличить левый сапог от правого, рубаху от штанов, а церемониальную тиару от праздничной.       Перед глазами все еще стоял вид самого себя в день праздника в честь удачного похода Владыки.       Тогда вокруг его бедер обернули белоснежно-белое шелковое покрывало, которого, казалось, не касался даже мастер, его создавший. Руки унизали тяжелыми золотыми браслетами, усыпанными, словно ночное небо звездами, молочными и кроваво-красными сверкающими самоцветами. Роскошный воротник из золота и темного жадеита тяжело холодил плечи. Леголас помнил, как осматривал черные тонкие окантовки короны, прежде чем ее надели на него, и в вечернем свете они напоминали ему запекшуюся кровь врагов. Светлые волосы подхватили гребнями, оголяя тонкую шею. А в конце, словно наряжали его как куклу зря, на него накинули плащ, расшитый огромными пестрыми перьями.       Он был готов.       Рассматривал себя, как невиданную игрушку.       Тогда в покои вошел отец. Оглядел его, словно впервые. И отослал слуг прочь.       Потом он, помогая Леголасу снять все это безобразие и облачиться в простые серые одежды, долго, заливисто смеялся, и принц думал, что по крайне мере только ради этого смеха стоило выносить несколько пудов цацек-побрякушек на себе.       С тех пор отец больше не присылал ему дорогих одежд и драгоценных камней, заключенных в металл оправ.       Сейчас же, сбегая по ступеням конюшен, он торопливо подходил к Гимли и Гэндальфу, седлающим лошадей. Волшебник ласково оглаживал своего Серогрива, похлопывая по холке, а гном, завидев Леголаса, махал рукой.       — Вот уж не думал, что Ваша Светлость проснется так рано, чтобы проводить нас, простых смертных.       Леголас не стал уточнять, что ни Гимли, ни Волшебник простыми смертными не были, и сгреб друга в медвежьи объятия, похлопывая по спине. С недавних пор, после войны, они позволяли себе некоторую фамильярность между гномом и эльфом. Затем он обнял Гэндальфа.       — Все будет в порядке, — сказал Волшебник. — Рад, что принцесса Арвен в целости и сохранности.       Леголас кивнул — они все были этому рады. Кто-то потому, что Арвен была дорога как друг или как любимая, кто-то — потому, что ее возвращение избавит от очередной бесконечной вереницы проблем и ссоры с эльфами Ривенделла.       — Мы встретимся теперь лишь у Моря Рун, — сказал Арагорн, подходя и касаясь плеч гнома и Волшебника. — Берегите себя. Даже если гномы не придут на помощь, в первую очень, вы должным вернуться к нам.       Гимли недовольно фыркнул:       — Не стоит недооценивать гномов.       — О, ни в коем случае!       Леголас повел ладонью по спине Серогрива, недовольно пофыркивающего и перебирающего ногами, словно ему не терпелось броситься в путь. Конь был белоснежный, совсем не серый, ни пятнышка — а Леголасу всегда было интересно, отчего же тогда Серогрив?       Гимли первым взобрался на своего крепкого бурого пони с длинной гривой. Гномы якобы не любили слезливых расшаркиваний, а что творилось у них в душе на самом деле — никто не знал. Затем в седло с удивительной для старца прытью вскочил Гэндальф.       Волшебник поймал взгляд эльфа и, пока остальные на мгновение увлеклись разговором, подмигнул:       — Разве Владыка не почтит нас своим присутствием?       Леголас ничего не успел ответить, как на восточных башнях дворца затрубили в рог, веля открыть ворота. А спустя несколько минут две фигурки — одна ослепительно белая на фоне темной лесной чащи и вторая, почти сливающаяся с пейзажем, — скрылись на протоптанной дороге тракта.       Принц прикрыл глаза, мысленно вознося Лесу просьбу подарить его друзьям легкую дорогу, и оглядел присутствующих. Несколько придворных эльфов, все еще смотрящих на гостей, как на чудную магию, стояли на ступенях парадного входа. Толпа зевак собралась на мосту, ведущем ко дворцу, но они больше смотрели на принца и Короля смертных, чем на уехавших.       А затем, подняв глаза к верхним этажам дворца, Леголас заметил Владыку, стоящего на открытой веранде королевского крыла. Трандуил поймал взгляд сына и коротко мотнул головой, подзывая.       — Какие... милые лобызания, — насмешливо фыркнул он, когда Леголас нашел его.       — Они мои друзья, Adar. Ничего «милого».       — У Волшебников не бывает друзей. А дружба с гномом... — смешок, — ради Эру, это даже звучит смешно.       Леголас смиренно склонил голову. Ему, быть может, и хотелось спорить, отстаивать свою точку зрения, иногда он бывал настолько зол на упертость отца, что ему хотелось, как в детстве, хлопнуть дверью — и прочь. С глаз долой. Вот только из сердца — вон — никогда бы не получилось. Так что смысла в «характере» (так отец называл его выходки) не было.       — Как скажешь, — тихо отвечает принц.       Трандуил отчего-то усмехается. Растягивает губы в ухмылке, шумно и коротко выпускает из легких воздух.       — Такой послушный, — настороженно говорит Владыка. Он оборачивается и в пару неторопливых, вальяжных шагов доходит до сына; чуть наклоняется, чтобы глядеть глазами в глаза. — Смеренный. Кроткий. — Его глаза прищуриваются, будто он пытается разглядеть настоящее лицо под несуществующей маской. Вот только что он хочет там найти, Леголас не знает. — Кто научил тебя этой покорности, а? Кто приручил? Ведь ты никогда таким не был.       Леголас прикрывает глаза, не в силах выносить пристального внимания Владыки.       Кто?       Время, хочет ответит он. Расстояние. Война. Осознание того, что жизнь за пределами дворца существует, за пределами Леса, вдали от дома, вдали от своего Владыки — что эта жизнь и в самом деле существует, но она... не та.       Трандуил, утратив возможность смотреть в его глаза, выпрямляется. Но Леголас знает, что он все еще ждет ответа.       Владыка резко — ощутимо больно — пальцами хватает его подбородок, поднимая лицо к себе, заставляя открыть глаза и смотреть прямо. Принц подчиняется.       — Ты всегда хотел видеть меня другим сыном, — говорит Леголас. — Идеальным и... достойным. Я дам тебе это, Heruamin.       Владыка несколько долгих мгновений внимательно смотрит, продолжая что-то выискивать на его лице; взгляд проникает под кожу, выворачивает наизнанку разум и чувства, но Леголас лишь несколько раз дергает горлом от неудобного положения головы и продолжает смотреть прямо.       Наконец Трандуил нарушает тишину:       — Мне другого не нужно, — тихо, но твердо говорит он. А затем на памяти Леголаса впервые отводит взгляд первым. — Я стою сейчас перед тобой, потому, что с тобой, gilgalad, моя жизнь бесконечно лучше, чем без тебя.       Леголас чувствует, как что-то внутри него надламывается — ледяная корка, покрывающая сердце, а быть может, и само сердце вместе с ней. Он хочет подойти к отцу ближе, сделать тот последний шаг, разделяющий их; трепетать в его руках, как бабочка, которую поймали, касаться нежный ладоней тонкими крылышками, перебирать лапками, пытаясь вырваться, но на самом деле — того не желая.       Отец не позволяет ничего из этого. Он оборачивается спиной к сыну, отходя к парапету террасы, и взмахом руки указывает в сторону. В том направлении стоят пара плетеных из лозы кресел с бархатистыми подушками и невысокий столик, покрытый ситцевыми, тонкими, словно паутина, кружевами.       На том столике лежит длинный, увитый серебристыми цепями, скрепленными замком, реликварий. Посеребренная поверхность полностью покрыта толстым слоем пыли, и Леголас не может себе представить, чтобы Владыка прикоснулся к чему-то настолько грязному.       Тем не менее, отец, все не поворачиваясь, словно не желая наблюдать за происходящим, протягивает на вытянутой руке и раскрытой ладони ключ — от того самого замка. Леголас принимает его и, не медля, боясь разрушить хрупкое равновесие, отпирает реликварий.       Испуганного вздоха он сдержать не в силах.       — Он принадлежал твоему деду, моему отцу — говорил Владыка; он складывает руки за спину и выпрямляется, становясь будто бы и еще выше. — Теперь он твой.       Леголас неверяще переводит взгляд на лежащий внутри клинок. Длинный — длиннее, чем он привык — с росписью синдарина на эфесе и по всему лезвию. Слов он прочитать не может. С одной из сторон клинок покрыт кровью — черной даже при свете дня и, Леголасу страшно об этом думать, выглядящей совсем свежей даже спустя тысячи лет — влажная, липкая, наверняка даже еще теплая.       Принц осторожно поднимается и на пробу проворачивает тяжелый клинок в руке. Тот послушно описывает идеальный круг.       «За подвески Лунных камней отец развязал войну, — думает Леголас. — За этот клинок он бы уничтожил все Средиземье».       В тайных, скрытых магией и Лесом подземельях дворца было множество сокровищ, но лишь эти два вызывали во Владыке какие-то особенные — жестокие и собственнические — отклики.       И подвески и клинок теперь принадлежали Леголасу.       Он вновь смотрит на отца и понимает, что должен отказаться, что не имеет права даже держать в руках такую ценность. Понимает, что кровь на лезвии клинка — кровь дракона, что та жуткая рана, которой отец так отчаянно стыдился, нанесена драконом. Понимает, как связаны эти вещи.       Но вместо отказа он тихо просит:       — Ты позволишь мне возложить этот меч к твоим ногам?       Владыка впервые за это время оборачивается, а смотрит... испуганно?       — Ты уже присягал мне, — твердо говорит он. — Что изменилось?       Леголас, словно завороженный, касается отпечатка крови на лезвии. Действительно, теплая. На секунду даже кажется, будто обжигающая.       — Все.