Звездопад

Мертвый не воскрес, хворый не загнулся. Зрячий не ослеп, спящий не проснулся...

***

      Она шла быстрыми шагами, настолько большими, насколько позволяли ее детские ножки. Расползающиеся по швам туфли-лапти давили на большие пальцы ног, но выбирать не приходилось. Всю ее жизнь обувь из жесткой лозы делал для нее отец.       Больше было некому.       Ноги увязали в жидкой болотистой почве. Запах торфа и чего-то — о, Всевышний, она не хотела знать, чего или кого именно — разлагающегося разносился на многие лиги вокруг, но тут он был особенно едким. Чавканье ее шагов было единственным, что нарушало предрассветную тишину.       Старики из деревни говорили, что час перед рассветом — самое безопасное время. Что час этот настолько темен, что даже чудовища не смеют и носа показать, опасаясь того, что было темнее их самих.       Еще старики говорили, что каждый год нужно убивать козу, чтобы задобрить Всевышнего, и что если помочиться на ранку, то все заживет, как на собаке.       Не то чтобы она верила старикам. Что они вообще могли знать? Но тем не менее за ворота деревни она выходила лишь в предрассветье.       Внезапно ей послышалось, будто кто-то коротко свистнул. Или резко взмахнул розгой, вроде того звука, с которым пороли непослушных детей. Только вот этот звук был опаснее.       Она обернулась, но вокруг по-прежнему было пустынно. Ни единой живой — или не очень — души. Она постояла еще мгновение, пытаясь вглядеться, но было действительно темно. «Хоть глаз выколи», — так говорил отец.       Из сумки, разрывая зловоние болот, приятно пахло свежей лепешкой. Вчера вечером она стащила у тетки кусок теста, которое поставили подниматься на утро, и как могла сама испекла хлеба. Тетка, наверняка, не заметит нехватки, а ей было нужно.       «Я взрослая, — говорила она себе, словно мантру, неловко меся тесто. — Я справлюсь».       Нога с чавкающим звуком провалилась в топь, но она, опираясь на палку, мгновенно освободилась. Это было слишком просто. Когда ей было три, она впервые оступилась и провалилась в болото по самые плечи — вытягивали всей деревней; в четыре отец научил ее всегда носить с собой палку в целый рост — о, как этой палкой было удобно колотить мальчишек, что дергали за косы; в пять она уже могла выбраться из любой проклятой топи самостоятельно. Главное — не потерять обувь!       На горизонте показался сереющий силуэт ольхи, все так же, как и многие годы, одиноко стоящей на равнине. Туда она держала путь.       Цель перед глазами помогла ускориться, забыть об усталости и сонливости, об опасности, и даже о боли в надавленных больших пальцах ног. И чем ближе она подходила, тем быстрее шла, и тем сильнее ей казалось, что рядом с ольхой кто-то стоит.       И в самом деле, там стояла закутанная в плащ высокая фигура. Это точно не чудовище — она отчего-то была в этом твердо уверена. У Плаща — так она решила называть фигуру — за спиной был колчан со стрелами и лук, на боку висела чем-то набитая сумка.       Может быть, тот свистящий звук, который она слышала, был звуком выпущенной стрелы?       Плащ обернулся, услышав ее шаги, но капюшон накинут так низко, что лица было не разглядеть. Она только заметила, как белоснежная узкая ладонь соскользнула с эфеса меча, вновь скрываясь в широком рукаве.       «Охотник, странник?.. — перебирала она. — Точно не чудовище».       Подходя ближе, она смело решила ни в коем случае не здороваться первой. В конце концов, у нее было больше прав находиться тут, чем у Плаща.       Но он не сказал ни слова. Ни когда она подошла ближе, ни когда почти нагло потеснила его к стволу дерева, ни когда просто молча встала рядом. Он был странным, но все еще не пугал ее.       И тогда она не выдержала:       — Что ты здесь делаешь? — Плащ повернулся к ней, и она почувствовала, что ее внимательно оглядывают, но ответа не получила. — Ты понимаешь всеобщий?       Внезапно ее охватила злость — как он смел ее игнорировать?! Да, она ребенок, да, она едва ли достает ему до середины живота, и да, он вооружен, но в самом-то деле! Даже в деревнях Рованиона знали, что такое манеры.       А потом из-под капюшона раздался голос, заставивший ее замереть — настолько он был прекрасен и мелодичен:       — Что на счет тебя, девочка? Кто ты, и что здесь делаешь ты?       Что ж, Плащ определенно был мужчиной. Он не злился, скорее, по-доброму забавлялся над ней. И ей почему-то захотелось ответить.       — Я пришла навестить отца, — тихо сказала она, и они оба уставились на каменную глыбу с неосторожно нацарапанным именем.       Она не умела писать и читать, почти никто в их деревне не умел, кроме отца. Он не успел ее научить. Зато она неплохо, как ей казалось, рисовала, и когда отец показал ей, как писалось его имя, она просто запомнила пересечения линий, а потом, вооружившись стащенным из кузни гвоздем, нацарапала, как помнила. Это все, что она могла сделать.       Плащ кивнул.       — Я охотился, — коротко ответил он.       Ей хотелось слушать его голос и дальше, и было совершенно не важно, что он говорил.       — Должно быть, ты очень смелый, раз охотишься здесь...       Плащ что-то пробормотал на совершенно незнакомом ей языке, и она удивилась тому, как каждый звук подходил его голосу — словно песнь самой природы.       — Что это значит? — переспрашивает она.       — Смелость — начало победы, — усмехаясь поясняет он. — Так говорит мой отец. И... я сожалею о твоем. Он был хорошим человеком?       Комок сдавливает горло.       Отец умер зимой. Прошла весна, и вот солнце отмерило середину лета. За это время она не проронила ни слезинки. Все говорили ей: «Бедняжка» или «Поплачь-поплачь, детка», или «Станет легче», — вот только слез не было, и легче не становилось. Ей просто было очень... одиноко.       А сейчас что-то вдруг переломилось в ней.       «Не смей реветь! — рычит она сама на себя. — Старики глупые, если думают, что слезы помогут. К тому же, после того, как поплачешь, всегда болит голова. Отец не хотел бы, чтобы тебе было больно».       — Лучшим из всех, кого я знала, — отвечает она Плащу. — А твой, наверное, очень умный, если говорит такие слова.       Он с тихим смешком пожимает плечами.       — Пожалуй, ты права.       Она стоит там еще немного, потом вздыхает и вспоминает, зачем она здесь. Достает из сумки все тот же гвоздь и принимается повторять им линии на камне, обновляя имя. Затем на тряпку выливает немного чистой воды из бурдюка и методично, с усердием протирает всю поверхность.       Лепешка, завернутая в холщовую ткань, пахнет все так же умопомрачительно, заставляя живот ворчать, а слюну скапливаться под языком. Она разрывает еще теплый хлеб пополам. Одну часть кладет на имя, выцарапанное на камне, а вторую разрывает еще пополам, и протягивает кусок Плащу.       Тот, помедлив всего мгновение, принимает. Потом он достает из своей сумки охапку сладко и свежо пахнущих белых высоких цветов.       Она видела такие лишь однажды, когда к соседской дочке приходил свататься богач из другой деревни. Говорят, что такие цветы росли лишь по ту сторону болот.       — Я нес их для своего отца, но хочу отдать твоему, — тихо говорит Плащ и, наклоняясь, оставляет россыпь белого и зеленого около половинки лепешки.       Она может лишь кивнуть, вновь сражаясь со слезами.       — Спасибо. Ему бы понравилось. Он... любил цветы. Твой отец не рассердится на тебя?       Плащ покачал головой:       — Не за цветы, — в его голосе слышится легкая улыбка.       Когда ее отец закрыл глаза в последний раз, она знала, что он мертв. Не просто видела, не просто не чувствовала дыхания и биения сердца. Она знала это.       Она не почувствовала этого скорбного мгновения, да и сама мысль о его гибели не пришла к ней в момент озарения. Наверное, мысль эта все еще к ней не пришла. Она приходила на его могилу, молилась о спокойствии его души Всевышнему и давно уже рвала ягоды только в одну плошку. Вот только того самого ощущения потери не было.       Иногда ей становилось очень одиноко, тогда казалось, что она вот-вот заплачет и смрадный ветер высушит слезы на ее щеках, но потом она глубоко вздыхала, и все вновь становилось как обычно.       Она часто думала о том, что ей нужно молиться усерднее, призвать Всевышнего на помощь. Но где был Всевышний в ту зимнюю ночь? Наверное, она уже давно лишилась его милости. Он знал о том, как им с отцом тогда нужна была его помощь, но допустил худшее. Значит, он был подлым и несправедливым.       Старики говорили, что Всевышний был всепрощающим. Он не искал отмщения за пороки людей. Его милость была не произволом, а справедливостью. Его даром был мир, в котором всем воздавалось.       Так, за что же воздалось ей?       Она подняла голову, чтобы вновь попытаться разглядеть лицо Плаща, но у нее вновь не получилось. Думалось, что он был молодым и красивым. Вряд ли красивее, чем сын старосты, который ей нравился — она признавалась в этом с красным румянцем на щеках, шепотом рассказывая о мальчике выцарапанному на камне имени. «Он бы тебе понравился, пап...» — говорила она, но ответа не было. Она его и не ждала.       Внезапно ей захотелось спросить, верит ли господин Плащ во Всевышнего. Как часто ему молится, помогают ли ему молитвы, слышит ли его Всевышний. На самом деле, он выглядел как кто-то, кто был способен распознать истину.       Некоторое время они молча стояли бок о бок. Плащ доел кусочек хлеба — все до крошки! — и она тоже быстро запихала в рот свою часть. Запила остатками воды. Она была рада, что не стала нести всю чушь про Всевышнего, что вертелась в ее голове. В конце концов, какой в этом теперь был смысл?       Плащ заговорил первым. Его голос был все так же прекрасен и завораживающ:       — У меня на родине чтят умерших разговорами о них. Ты не хочешь рассказать о своем отце? Может быть, о том, как он умер?       — Его убили чудовища. Хотя лекарь сказал, что он умер из-за того, что потерял много крови. От ран... — Она помедлила. До сих пор она ни с кем не говорила об этом. — Вообще-то это я виновата в том, что он умер.       Плащ повернул к ней голову, и почудилось, что его взгляд невероятно серьезен.       — Как это случилось?       — Мы с селянами пошли за хворостом для растопки. — Она вспомнила, как с веселым потрескиванием огонь пожирал тот хворост, пока ее отец, раненный и изуродованный, лежал на лавке рядом. Большую часть времени до своего последнего вздоха он бредил. — Я была невнимательна. Шел снег, и я подвернула ногу на склоне. Не сильно, идти могла, но... Отец боялся, что я замерзну, поэтому понес меня домой. Чудовища были у ворот деревни, они ранили его до того, как нас успели найти. Я пряталась за камнем, они меня не увидели.       Она почувствовала, как горячие слезы потекли по щекам. Сжала губы и попыталась подавить всхлипы. Позже старик-лекарь сказал, что отец умер от того, что вытекло слишком много крови, но даже если бы его нашли вовремя — в рану попала грязь с мечей чудовищ. Он сказал, что спасти его было невозможно в любом случае. Но она сама знала: вина только ее. Нужно было быть внимательнее, когда спускалась по склону. Ее нога, вот что стало причиной смерти отца!       Плащ положил руку на плечо и прижал ее к себе. Странно было чувствовать, как тебя обнимают после стольких дней в холоде. Она чувствовала тепло чужака. И поняла кое-что еще. У Плаща были доспехи под верхней накидкой — он не был простым охотником.       Он провел ладонью по ее волосам.       — Хорошо, что ты поговорила со мной. Печаль подобна яду. Со временем она доводит до болезни, так же как мухомор или подгнившее мясо. Слова и слезы смывают яд печали с нашей души. Вот увидишь, тебе станет легче после того, как ты рассказала о смерти отца.       Так они стояли некоторое время, пока не начали появляться первые лучи. Она забеспокоилась и отстранилась.       — Как твое имя? — спросила она.       Плащ присел перед ней и откинул капюшон с прекрасного лица, рассыпая длинные светлые волосы по плечам. Сквозь пряди проглядывались острые кончики ушей.       — Зеленый Лист, — мягко отвечает он.       — Ты... Эльф?       — А что, опасаешься россказней о том, что от эльфов нельзя принимать подарков? — он взглядом указал на россыпь цветов на могильном камне.       Она опускает глаза и качает головой.       — Нет, но... Знаешь, говорят, что чудовища тоже когда-то были эльфами.       Эльф усмехается, откидывает полы плаща и достает из ножен клинок, отблескивающий в рассветных лучах. Пальцы сами собой тянутся, чтобы коснуться странных завитков на лезвии, и она не может сдержать улыбки.       — Ты убьешь их, — понимает она. — Для... для папы? Для меня?       — Да. Для всех нас.

***