Звездопад

«... каждый живой, каждый настоящий — вселенски, безобразно одинок. Лишь косоротая чернь бывает вместе...»

***

      Она помнила себя лишь с тех пор, как открыла глаза среди багряных гор, залитых не то вечным заходящим солнечным светом, не то кровью. В разуме — лишь две святые уверенности: как держать меч и как бежать.       С тех пор она много веков только это и делала. Только то, что умела. И в короткие мгновения забытия умоляла себя не бояться.       Изо дня в день — хотя знать этого было наверняка нельзя — перед глазами стоял один пейзаж. Голые, словно обглоданные чудовищами, горы, жуткие темные твари, скрывающиеся в ущельях, поджидающие жертву, и смрад, гонимый порывистым ветром во всех направлениях.       Поймать застывшую на камне ящерицу, или выпотрошить вертлявую змею раньше, чем она успеет впиться ядовыми клыками — было самым большим счастьем. Ведь даже хладнокровая тварь всяко лучше на обед, чем тварь темная.       Черная кровь была на вкус ужасна. Но сравнивать было не с чем. И она привыкла.       В один из бесконечного потока рассветов она забрела в ущелье высокой — выше, чем прочие — горы. Оттуда слышались странные звуки. Не то рычание чудовищ, не то предсмертные хрипы тварей.       Тогда она притаилась за камнем. Долго вслушивалась. Пока не поняла, что звуки те были голосами. А хозяевами голосов — твари, но... не те, которых она встречала прежде. Разумнее.       А еще они были старыми — дряхлыми настолько, что едва передвигали ноги и ворочали языками; злыми и, как и все в этих проклятых землях, голодными.       Тем не менее они говорили на каком-то неведомом языке, понимали друг друга, и что самое весомое — их было много. Целые полчища, они покрывали своими черными телами, укутанными в тряпки, казалось, каждый шаг ущелья. Куда ни глянь, отовсюду доносились звуки их голосов и хрипы.       Тогда она поняла, что эти существа откуда-то пришли. Быть может бежали, а быть может — напротив, догоняли, а после заблудились. Важным было лишь то, что эти горы, ущелья и смрад — не были бесконечными.       Это все, что имело для нее значение.       Существа приняли ее. Пытались говорить с ней на своем языке, что-то рычали и гоготали. Вначале они, конечно, попытались ее сожрать, но куда их дряхлым телам до ее — закаленного в бесчисленных боях и бегах.       Вновь потянулись дни, века, быть может, даже тысячелетия. Она много охотилась для существ — существа с ней говорили. Выучить их язык было сложно, но и времени у нее было много. Очень много.       «Смерть», «боль», «еда», «тупица»... — она начинала понимать их так же медленно, как и они начинали доверять ей, насколько доверие вообще могло существовать в этих землях.       Когда они впервые дали ей лук и стрелу — всего одну — и показали, как этим пользоваться, охотиться стало проще. Позже, из гнущегося на ветру кустарника, она сделала себе еще несколько стрел.       «Лук», «стрелы», «тетива», «мясо»...       Те из существ, что еще были способны покидать ущелье на своих двоих, показали ей устье грязной, мелкой речушки, куда сходилась все более или менее пригодная к еде живность. Они же показали ей, как разводить огонь, как выслеживать животное и как свежевать дичь.       «Вода», «огонь», «погоня», «след»...       Перед глазами и в сердце навсегда с ней останется вид того, как откинувшиеся на камни существа, смердящие и ковыряющиеся в зубах, только что сожравшие трех тощих оленей, от костей которых все еще шел пар, странными голосами начали тянуть слова — все одновременно; стучали ладонью о ладонь, ветками о камни, костями по костям.       Это было странно, но ей, замершей, хотелось вторить им.       «Дорога», «война», «песня». И еще одно — «дом». Это слово она не понимала.       Существа требовали от нее все больше и больше добычи, и в какой-то момент, когда вся живность ушла от устья реки, ей пришлось заходить дальше. Иногда — дальше, чем следовало бы.       Раскаленный на жаре огня меч, что всегда был с ней, неплохо справлялся с ранами. Было больно. До потери сознания. До сломанных зубов. До нескольких рассветов и закатов в агонии. Но проходило время — и она вновь могла сражаться и бежать. Охотиться.       «Тьма», «терпеть», «шрамы»...       В один из таких дней она долго шла по следу огромной неповоротливой твари. Мяса в ней было слишком много, чтобы просто упустить столь лакомый кусочек, и она уже представляла, как высушит на огне шерсть, чтобы кутаться по ночам и не раздражать существ в ущелье скрежетом зубов.       Добыча уводила ее все дальше и дальше, и она все продолжала идти, надеясь, что тварь приведет ее к логову, где могли быть еще подобные ей. Такая находка избавила бы ее от охоты на долгое время, а существа, сытые и довольные, всегда развязывали свои болтливые языки.       В прошлый раз они почти рассказали ей о том, откуда пришли. Почти указали дорогу. О, она была так зла, когда вожак велел им заткнуться и отправляться спать! Но в этот раз она вытянет из них все до последнего слова! Нужно было лишь достаточно еды, чтобы усыпить бдительность.       «Север», «юг», «полдень», «солнце» и «звезды»...       Добыча вновь изменила направление, и она, чертыхаясь — «проклятый ад!» — двинулась наперерез. В животе затянуло голодом, но в мешочке оставалась последняя горсть ягод — или вернуться с пустыми руками сейчас, но вернуться, или рискнуть, попытаться догнать, но обратного пути не будет.       Тогда она взглянула на ночное небо, вытянула руку, как учили существа, и прикинула, сколько ей возвращаться. Долго. Что ж, в тот раз она надеялась, что они не будут сильно злы, и мясо ублажит их.       Вот только когда она, спустя много рассветов и закатов, вернулась, волоча на себе добычу, злиться на нее уже было некому.       В ущелье стоял жуткий смрад — сильнее, чем обычно. Все существа были мертвы, но ни крови, ни врагов, ни даже следов не было. Они будто просто заснули, но она знала точно, что они мертвы. Все до одного.       Бросив добычу на входе, надеясь, что не привлечет хищников, она прошла внутрь ущелья. Там, за широким плоским камнем, всегда обитал вожак, сторонясь остальных, но отчего-то все его слушались.       Огромное, неповоротливое тело все так же лежало на шкуре, как она помнила, но теперь уже без малейших признаков жизни.       Вожак был тем, кто дал ей «имя». Оно было сложным и непроизносимым, и она его не запомнила. Остальные звали ее «тупица», за то что она была глупой и редко когда понимала их полностью, или «охотница», потому что она почти всегда пропадала на охоте, выслеживая добычу.       Но чаще всего ее звали просто «река» — это слово было простым и понятным, и оно было названием того, что кормило их — помогало выжить.       Она наклонилась над телом вожака, прекращая дышать, и осмотрела его. Однажды она слышала, как несколько существ собирались что-то выкрасть у своего предводителя, якобы что-то ценное, но их вскоре нашли с перегрызанными глотками — это избавило ее от охоты и породило то, что называлось «любопытство».       Она копалась в ворохе тряпок, служившем одеждой, шкур животных и припасенных остатков мяса, зарытого в землю. Чуть дальше под камнем был прикопан странный сверток, и она потащила его за края ткани.       Оттуда выкатились два камня: серые, гладкие, похожие на гальку у реки, только больше. Один из них покатился по склону, звонко отбиваясь о выступы ущелья, и она едва успела его поймать, прежде чем он упал бы в скопище мертвых тел.       Наверное, это и было то самое «сокровище»... Что-то, что существа хранили даже тщательнее собственных скудных знаний.       Тогда она, недолго думая, сложила камушки в мешочек, слопав последние ягоды, мешочек кинула за пазуху. От туши перед входом отрезала добрый кусок мяса, проверила меч, лук и стрелы, перевязанные тряпкой и перекинутые через плечо, и двинулась в путь.       В ней не было сожаления или печали, а если и были, то она об этом не знала — существа не учили ее таким словам.       Она собиралась оставить их, как только выяснит, откуда они пришли, что там есть и как туда добраться. Те, к сожалению, рассказать об этом не успели. Ей было интересно, отчего существа умерли одновременно — не от голода же?       Но важно было то, что она знала, что двигаться стоило вниз по реке, каждую ночь, когда самая яркая звезда выла прямо над головой, идти навстречу той, чуть зеленоватой, которая была у горизонта. Позже она придумала угольком на длинной полоске ткани нарисовать линию, обозначающую реку, и отмечать все большие камни или горы, которые она проходила. Это придавало ей необъяснимой храбрости.       И потекли года, слишком похожие на те — самые первые. По ночам она сверялась с небом, отмечала следующую видимую цель, до куда доставал ее взор, и шла, покуда ноги не отказывались шевелиться, и покуда однажды на рассвете она не увидела, что горы закончились.       Когда она сделала первый шаг прочь от проклятых земель, в ее котомке была освежеванная половина кролика, несколько ягод, от которых ее живот потом издавал странные звуки, и щепетильно сложенные несколько сухих травинок — ее единственное спасение от боли, на случай, если придется вновь прижигать рану.       За пазухой все еще лежал мешочек с «сокровищами», и она с затаенной тревогой чувствовала, что выбрасывать его нельзя ни в коем случае.       С тех пор путь ее лежал через равнину. Гор тут не было — холмы и низины, редкие пролески. А еще тут было много добычи — настолько, что в первое время она ела почти постоянно, а сумка была до отказу набита мясом.       На горизонте несколько раз мелькали постройки из дерева или сложенные из камня укрытия — это показалось ей странным: от кого тут было укрываться? Разве что от иногда падающей с неба воды, — поэтому к постройкам тем она не подходила, а стоило заметить — поворачивала прочь, обходя по дуге.       Но все же, когда огонь в костре перестал спасать от мороза ночью, а с неба вместо воды сыпались белые, обжигающие холодом руки и лицо, ошметки, ей пришлось подойти ближе к постройкам.       Так она познакомилась с людьми. Они были... слабыми. Некоторые из них были маленькими — и очень громкими, словно пытались криками отпугнуть хищников; а другие — были старыми, но не такими, как были существа, старыми по-другому. От них не воняло смертью.       Люди говорили на незнакомом языке, но она решила, что не хочет вновь тратить столько времени, чтобы выучить и этот язык, поэтому просто притворилась, что говорить не умеет. Тем не менее, когда люди узнали, что она может охотиться и в одиночку кормить всю деревню, они пустили ее в свое убежище. Старая женщина, которая ее приютила, давала ей в выточенном из дерева углублении странную жирную воду — люди называли это «похлебка».       Они вообще были странными — на огне грели воду, кидали мясо в огонь и в воду, зачем-то держали в домах животных, которых можно было просто убить, чтобы добыть мясо. Те, что были маленькими и громкими, бросались друг в друга «снегом» — и хотя они вели бой, почему-то смеялись.       Рядом с людьми, в каменном убежище старушки, она поняла, что значило то странное слово «дом» — там, где тебя ждут, где тепло, безопасно, а под голову кладут набитый перьями и травами тканевый мешок.       А еще рядом с людьми она думала, что сходит с ума. Потому что камни-«сокровища» стали с ней говорить. И они стали больше — размером с ладонь каждый, и она носила их в отдельной сумке.       «Сокровища» были теплыми — не только для ее покрасневших на ветру рук, но и будто бы для чего-то в груди. Стоило ей взглянуть на них, и становилось спокойно, радостно, словно как если бы она поела после долгого дня.       Однажды ночью, когда она возвращалась с охоты, камни сказали ей уйти от людей. И она ушла. Не прощаясь, не попадаясь никому на глаза. В доме старушки она оставила стрелу, ту самую, первую, которую ей дали существа.       С тех пор у нее не было направления движения, не было ни реки, ни того куска ткани, на котором она угольком отмечала дорогу. Была лишь одна и странные голоса — ощущения или предчувствия — ведущие ее, словно знали куда.       А потом они — больше не было ее, теперь были лишь они — пришли в Лес. И на один голос в голове стал больше. Древние деревья на долгие годы дали им укрытие, еду, покой — тот самый, теперь только их собственный «дом».       Если бы она знала слово «счастье», она бы сказала, что была счастлива.       «Сокровища» все росли — теперь их уже было слишком тяжело носить с собой, и они лежали на мягкой шкуре в дальнем краю пещерки, что стала им домом. С каждым днем они говорили с ней все больше и больше, и с каждым днем словно становились мудрее.       Она все еще не могла себе объяснить того, как камни могли говорить. И если действительно могли, то почему не делали этого раньше? Но рядом с ними было спокойно и светло в душе. Быть может, именно поэтому существа так яростно их охраняли?       Иногда к их пещерке приходили огромные твари — с телами, покрытыми серой шерстью, и на восьми тонких лапах, а из пасти плевались белыми липкими нитями. Убивать их было не труднее, чем любую тварь в проклятых землях, и это, пожалуй, даже развеивало скуку дней.       Так прошло еще много лет — она все еще не умела считать, да и не понимала зачем — пока в один день он не проснулась от жуткого, раздирающего душу вопля. Звук был ужасен, он проникал под кожу, словно огонь, выжигал все мысли; было больно так, что она даже закрыла ладонями уши, пока не поняла, что крик этот был в ее голове.       Кричали камни.       День за днем сменились несколько лун, а они все изводили ее, и тогда она попросила у Леса помощи.       Ночью к ней пришли видения того, как громадная, монстроподобная черно-бурая ящерица с крыльями падает в ледяное озеро, убитая черной стрелой, испуская точно такие же жуткие вопли, как и ее «сокровища». Лес называл это «дракон». И тогда она спросила, хотя уже знала ответ, о том, почему кричат ее камни. Лес ответил, что они плачут по последнему из своего вида.       Она долго, до красных волдырей ожогов касалась раскаленной поверхности двух серых, вопящих... кого? — это было не важно — и долго-долго шептала им, что все будет хорошо, что они в безопасности, что они «семья», что у них есть «дом». Что она сделает все-все, чтобы защитить их.       Вот только потом Лес привел к их порогу своего возлюбленного и жестокого Владыку, от которого до этого момента скрывал их за сенью древних деревьев.