Звездопад

Легко ль голодать голодным? Легко ли молчать немым? Легко ли таиться мертвым? Легко ли искать живым?

***

      Когда Элийя выходит из королевского шатра, Леголас понимает, что ничего хорошего она ему не скажет. Ее лицо серо, словно предрассветное туманное небо, тонкие брови сведены к переносице, а руки, которыми она крепко стискивает сумки с лекарствами и инструментами, перепачканы в крови.       В крови Владыки.       Целительница накидывает на голову капюшон дорожного плаща, который даже не успела снять, словно отгораживаясь от гула встревоженного лагеря. Когда ее серые глаза находят принца, в одиночестве сидящего у ближайшего разведенного огня, она может лишь молить Эру, чтобы у нее хватило сил донести новости.       Пожалуй впервые на памяти Леголаса старая эльфийка приветствует его как подобает приветствовать подданному своего принца — с поклоном головы, не смея поднять глаз и оставаясь на почтительном расстоянии.       — Мой принц, — ее голос немного хриплый, тусклый и измученный.       — Что с ним? — тот час же требует ответа Леголас. — Отвечай, Элийя. Что с ним?       Его лицо искажается страхом, гневом и первобытным отчаянием, когда целительница может лишь отрицательно покачать головой.       Старая мудрая эльфийка никогда не была пугливой — право слово, за те тысячи лет, что она прожила, мало что было способно пошатнуть ее равновесие — но то, как в миг изменился принц, ужаснуло ее. Он был ее учеником больше сотни лет. Она видела его любым: уставшим, радостным, опечаленным ссорой или безразличным; и даже влюбленным, когда при дворе появилась рыжеволосая лучница.       Но никогда таким.       Что же на самом деле скрывалось в глубинах души этого эльфа?       После всех этих лет она действительно думала, что знает его, что предугадает его реакцию. Какая ошибка!       Элийя смотрит на его трясущиеся руки, на бегающий взгляд, на его дергающуюся в агонии попыток осознания душу, и видит, как что-то темное — действительно темное — просыпается в нем.       А ведь если хорошенько подумать, то эта черта всегда была в нем. Просто принц умело скрывал ее.       Целительница глубоко вздыхает, пытаясь прогнать комок непрошенных эмоций, вставший поперек горла, и осторожно начинает говорить:       — Внутренние органы не задеты, но он потерял много крови. Но... Даже если бы мы успели, моя магия бессильна против закаленной драконами стали. Любая магия бессильна, Леголас. Я могу лишь облегчить его боль и...       «Одна царапина — и ты сдохнешь!»       — Мне жаль, мой принц. Мне очень жаль.       Элийя понимает, что каждое ее слово проносится мимо чуткого эльфийского слуха, ни на мгновение не задерживаясь. Она возводит глаза к чернеющему, словно тварья кровь, небу, где загораются первые звезды, и мысленно возносит Эру мольбу.       «Позволь ему уйти мирно, о Эру!» — просит она.       А потом переводит взгляд на принца — на его бегущие из потухших глаз слезы, на его вмиг побелевшие волосы и на то, как мальчишка — да, всего лишь мальчишка, извечно хватающийся за руку великого отца — трясется всем телом. Она смотрит на эту несчастную, одним лишь росчерком стали искореженную судьбу и, понимая, просит снова.       «Позволь им обоим уйти мирно...»       Она осторожно касается его плеча ладонью — той, что не так сильно выпачкана кровью Владыки, хочет сказать хоть что-нибудь, но принц опережает ее.       — Неужели ничего нельзя сделать? — молит он. — Пламя дракона уже касалось его однажды. Что спасло его? Ты была там тогда, Элийя, скажи мне!       Эльфийка может лишь покачать головой. Дела давно минувших битв — она поклялась своему Владыке никогда не говорить об этом. Магия связала ее клятву, и на долгие-долгие годы об этом забыли.       Но сейчас, когда жизнь покидает Владыку, когда его магия ослабевает, она чувствует, что может говорить об этом. Может, но... должна ли?       Неужели сообщать принцам о смерти их отцов — это то, что Эру хочет от нее?       — Говори, — рычит принц, вырывая ее из мыслей.       И она подчиняется.       — Его спасла твоя мать, Леголас. — Она закрывает глаза, воскрешая в памяти те страшные дни; не в силах глядеть на отшатнувшегося в ужасе принца, на его изумленные глаза, и даже слышать обрушившийся град вопросов она не способна. — Отдала свою жизнь за его. Она была провидицей, и мы все... Тогда мы все верили, что на то была воля Эру.       — Почему он никогда не говорил мне о ней? Почему?       Целительница глубоко вздыхает, сбрасывая последние оковы клятвы, и тихо, словно опасаясь, что Владыка на последнем издыхании услышит ее предательство.       — Потому что он не помнит. Потому что пламя драконов забирает все — не только жизнь, но и самое ценное, что остается после смерти. Память об умершем. Он не помнит, — вновь повторяет она с нажимом, будто пытаясь донести до принца сакральную мысль. — Никто из нас.       — Однажды он сказал, что она любила меня. Больше всего на свете. Больше жизни, — беспомощно говорит Леголас. Эти слова и те, что отец сказал следом за ними, он хранил под сердцем, словно свое самое большое сокровище, греясь памятью о них в темные времена.       Элийя кивает и понимающе горько растягивает губы в жалком подобии улыбки.       — Поэтому она сделала то, что сделала. Позволила любить. И тебе, и ему.       Принц посмотрел на нее так, будто она была последним его якорем в реальности и сдавленно кивнул, принимая ее слова.       — Что мне делать? — потерянно спросил он, у нее ли, или у себя самого — никто не знал. — Как я могу остаться без него? Есть ли в этом смысл, Элийя?       — Нет, — честно ответила целительница и постаралась сморгнуть жгучие слезы. Не получилось. — Если ты хочешь правду — никакого, но... Но представь себе жизнь без него, представь все самое худшее, свое одиночество, пустоту, беспомощность и лишь коротание бесконечности тьмы. Все это ему придется вынести, если ты сглупишь и поступишь так, как поступила твоя мать. Не делай этого.       Она оставляет сумки прямо на землю и притягивает его к себе, обхватывая плечи, затянутые в броню, все еще испачканную кровью, тонкими хрупкими руками. Это не жест поддержки — никому в целом мире не найти того, что ослабит эту боль; эти объятия — ее прощание. Потому, она уверена в этом, у принца хватит смелости последовать за своим Владыкой.       Леголас, задыхаясь и захлебываясь сдерживаемыми рыданиями, может лишь раз за разом лихорадочно шептать одну и ту же фразу:       — Я не могу. Я не могу.       — Я знаю, — твердо, как может, говорит она. — Но ты должен быть сильным. Ради него. — А затем, совсем тихо, добавляет: — Пусть он уйдет в счастливом неведении. Позволь ему это.       В королевском шатре тепло и сухо. Пахнет лекарственными травами, обожженной плотью, кровью и смертью. Леголас может лишь прикрыть глаза, пытаясь не разрыдаться вновь.       Владыка лежит на развороченной постели, оголенный по пояс. Вся его грудь затянута тканевыми полосками, пропитанными в лекарствах. Волосы ореолом рассыпаны по подушкам. В изголовье кровати — меч. На столике, между карт, свитков с донесениями и фигурок войск стоит наполовину пустой кувшин с любимым вином Владыки и пустой кубок.       Слезы Леголас все же не удерживает.       Отец выглядит словно застывшая под искусной рукой мастера статуя самого себя, любовно высеченная из холодного, серого — могильного — камня. Его магия, Леголас чувствует ее, хватается за ее кончики изо всех сил, с каждым мигом все слабее и слабее, и вскоре Леголас вовсе перестает ее чувствовать. Он знает, что она все еще где-то там, глубоко и на последнем дыхании в теле отца, но он ее больше не чувствует.       Словно глухой слепец.       На лице, вся левая сторона скулы, щеки, и даже глаз — словно расплавлена. Старая рана. Рана, которую Владыка так ненавидит, так стыдится ее. Леголас впервые видит ее так близко.       «Если бы ты позволил мне, — думает он, — я бы любил ее, как часть тебя, часть твоей истории, часть моей памяти о тебе...»       Он опускается прямо на пол у кровати, осторожно берет в свои ладони ладонь отца. Она лихорадочно влажная и горячая. Без колец — ни одного кольца.       «Я не отпущу ее, — горько обещает он. — До самого конца, Ada...»