Тёмный феникс

Время теряет любую значимость, пока на город плавно опускается вечер. Темнеет. Феникс покрывается мраком. Медленно, но верно. И Юнги боится. «Слезами и кровью». Вторит про себя эти слова и не может отвлечься. Он знает. Знает историю своего города, знает семью Чон, знает влияние. Знает всё. А ком в горле как застыл, так и не отступает. Хосоку тоже неприятно, и Юнги отчётливо видит это во взгляде. Но уверенно умалчивает. Атмосфера встречи уже не та. Мин медленно ковыряет вилкой в малиновом чизкейке, и не может и на долю секунды перестать думать о том, что альфа напротив кусает губу и постукивает пальцами по фарфоровой кружке, где остывает чёрный крепкий чай. Юнги до жути волновался перед встречей, слушал смешки Сокджина, нежно улыбающегося омеге, прятавшего свои розовевшие щеки от каждого упоминания имени Хосока за кромкой небольшой чашки, а теперь уже и не знает, куда себя деть. Разговоры о жизни и мелочах закончены ― Хосоку поистине были интересны подробности детства и юношества Юнги, ― и теперь они сидят в молчании, думая каждый о своём, пусть вероятнее всего в мыслях одно и то же имя. Пак Чимин. Юнги не лез туда, куда его уму путь закрыт. «Проклятье нашей семьи», ― звучит голосом альфы, но он молчит и не спешит что-либо спрашивать. Любопытство однажды довело до предсмертного состояния, дрожи в юном теле и мыслей о конце только начавшейся жизни. Любопытство Тэхёна, изменившее не только его жизнь, но теперь, как оказалось, жизнь Юнги. Омега не спрашивает. Не может, хоть и очень хочет. Душа клокочет, когда Хосок тянется к вилке в руках Юнги, и длинные пальцы аккуратно забирают столовый прибор, заставляя резко поднять взгляд и встретиться с по-прежнему взволнованным взглядом Хосока. ― Мне больно смотреть, как ты терзаешь ни в чём неповинный десерт, ― на губах лёгкая улыбка. Впервые за полтора часа. И Юнги невольно улыбается сам, чуть смущаясь. Улыбка Чон Хосока обаятельно красива. ― Я… ― Юнги мнётся, опуская глаза в полупустую кружку с зелёным чаем. Ему хочется смотреть на Хосока. Хочется видеть глубокие карие глаза, вчерашним днём рассматривающие его лицо. Но что-то отчаянно мешает. ― Скоро закрытие, ― Хосок перебивает, замечая, что Юнги не может подобрать подходящих слов. Альфа и сам чувствует непомерное напряжение последние полчаса. Сам понимает, с чем оно связано. С кем. И знает, что даже если того захотят оба, например, просто погулять по скверу или набережной поздним осенним вечером, то непременно всё погрязнет в тяжёлом молчании. День омрачён. И оба знают причину. Чувствуют горечь от недавнего визита того, кого Хосок никогда не ждал и до сих пор не ждёт. Того, чья семья когда-то прервала жизнь семьи Чон. Хосок хочет видеть блеск в кофейных глазах Юнги ― на них он обратил внимание ровно тогда, когда впервые оказался с омегой лицом к лицу. Тогда они сияли. Сегодня они гаснут. ― Джин, наверняка, выгонять скоро будет, ― Юнги тихонько двигает от края стола кружку. Лишь бы занять непослушные руки, слегка подрагивающие. Волнение, смятение и толика страха играют на нервах. Перед ним отстранённый Чон Хосок ― один из влиятельнейших людей города. Феникса, чьими руками он был разрушен и построен заново. И Юнги уже из-за этого готов хвататься за спинку удобного стула, чтобы унять беснующуюся дрожь. ― Подвезти тебя до дома? ― вопрос скорее риторический. Но Юнги всё равно отвечает: кивает головой, разбрасывая по лбу светлые пряди густых волос, и давит слабую улыбку. Он хочет улыбнуться ярче. Как вчера, когда отвечал на весьма рядовые вопросы старшего сына семьи Чон. Хочет видеть его широкую улыбку в ответ, когда они прощались у самых дверей кафе вчерашним утром, договариваясь о возможной встрече, неожиданно произошедшей уже сегодня. Но не сейчас. Хосок улыбается. И это вовсе не то. Натянуто. Криво. Но улыбается. Чтобы не тревожить Юнги ненужными мыслями. Они юному омеге ни к чему. Как и ночные прогулки по опасному городу в одиночестве. Юнги и сам не прочь компании, в которой он видит защиту. Чувствует, что он эту защиту себе не придумал, когда Хосок специально не пропускает у дверей омегу первым, выходит, оглядывается и лишь потом позволяет оказаться на покрытом тонким слоем льда вечерних заморозков тротуаре. Когда проводит к своей машине, помогая забраться внутрь. ― Спасибо за вечер, ― уже у самого дома тихо благодарит омега, поворачивая только голову в сторону Хосока. ― Рад был провести его в компании с ва… тобой, ― одёргивает себя Юнги, исправляясь и снова скромно улыбаясь. Привычка улыбаться, когда смущается, у Юнги со средней школы. И Хосоку она уже кажется милой. ― Увидимся? Юнги кажется, что в голосе Хосока надежда. Совсем призрачная. Совершенно, вероятно, надуманная омегой. Но ему так хочется верить, что Хосок ждёт с ним новой встречи. Не такой сумбурной и неловкой. Приятной. Когда ничто не давит. «Хосоку лишь бы с кем-нибудь провести ночь», ― сеет сомнения Сокджин в мыслях. ― Конечно! ― чуть громче от накативших за день эмоций выдаёт Юнги, но Хосок на это особо не обращает внимания. Наоборот, радуется, что юный омега оживился. ― До встречи, ― отпускает альфа, когда Юнги открывает серебристую дверь мерседеса и выскальзывает на улицу, запахивая пальто. ― До встречи, ― вторит Юнги, и уже почти закрывает дверцу, как слышит снова голос Хосока. Но уже серьёзный, не предвещающий ничего хорошего. ― И Юнги, пожалуйста, будь осторожен. ― Да, ― всё, на что хватает. Юнги только дожидается, когда серебристый автомобиль оттенка грозового неба скроется за первым поворотом, и ныряет за угол дома, выуживая из кармана пачку сигарет. Только никотин сейчас способен успокоить Юнги. Только тишина и звёздное небо помогают хоть немного отвлечься.

***

Холодный ветер закрадывается под рёбра, гложет разгорячённое тело и ведёт острыми когтями по спине. Густой дым растворяется в небе ночной столицы, а красные припухшие губы обхватывают фильтр. В спальне за спиной по-прежнему витает запах грязного секса, всё ещё чувствуется жар троих, а комната плотно наполнена ароматами лаванды, нотками спелого манго и тяжёлым горьким шоколадом. Чонгук уже как полчаса назад выпроводил из своего пентхауса двух милых омег, ублажавших его половину ночи, но кажется, он вдоволь не насытился. Позволял облизывать свою шею, кусал чужие, оставляя в агонии временные метки, грязно трахал каждого по очереди, наблюдая как омеги сладко целовались, слушал жалобные стоны, полукрики и просьбы не останавливаться. Но тело ещё требует. Требует совершенно не этих шлюх. Чонгук закрывал глаза, когда вгонял член до упора, представляя вовсе не светлую макушку, на которой остервенело сжимал волосы в кулаке. В писклявом голоске, верещавшем «да, господин» слышал приятный тягучий бархат, а губы чувствовал не тонкие обветренные, обильно смазанные вишнёвым бальзамом, а совершенно другие. И это вдруг немного пугает. Окурок летит вниз. Чон зарывается пальцами в высохшие после душа тёмные пряди и склоняет голову, тяжело выдыхая. Всё не то. И так каждый раз на протяжение месяца. Новая неделя ― новые шлюхи. Как на подбор. Послушные. Готовые на всё для своего «господина». И раньше Чонгук втрахивал молодые тела в шелковые простыни, заставлял обильно кончать и кричать его имя в оргазменных судорогах, и был сыт. Он расслаблялся с одним, двумя или тремя омегами за раз. И каждый раз был ублажён настолько, что потом и не мог думать о сексе добрых пару-тройку недель. Последний месяц кажется Чонгуку отвратительным. И что хуже всего – Чонгук прекрасно знает почему. В его фантазиях другой омега. Не те слащавые податливые сучки. Нет, не они. Чонгук думает о Тэхёне. Не хочет. Ему вовсе не до этого. Но думает. Каждый раз, когда в его постели оказывается очередная шлюха. И это не даёт покоя. Неспешными шагами Чонгук передвигается по пентхаусу. Проходит мимо кухни, захватывая полупустую бутылку виски, и идёт в гостиную. В спальню совершенно не хочется. Там воздух приторно-сладкий, чужими запахами полон, несёт похотью и грязью. А от чего-то сейчас хочется спокойствия. Альфа усаживается на широкий кожаный диван, что напротив панорамного окна, делает пару больших глотков обжигающего спиртного, подавляя навязчивое желание закурить ещё одну сигарету, и сам, не замечая того, тянется за белыми маленькими таблетками, почти неприметно лежащими на прозрачном журнальном столике. Одна уверенно ложится под язык и тает. Во рту к смеси омежьей сладости, никотиновой горечи и алкогольного жжения добавляется кислота. А потом тело расслабляется, и все мысли отходят на задний план. Чонгук почти съезжает по кожаной обивке на шелковой ткани халата вниз, оголяя свои бёдра. Но сейчас уже плевать. Плевать на чёртово нападение в районе, принадлежащем клану Чон. Плевать на покушение, из-за которого плечо всё ещё ноет ― Чонгук заглушит эту боль опием внутривенно. Плевать на сраное одиночество. Плевать на продажных шлюшек, готовых сосать за тысячи долларов в час. Плевать на Ким Тэхёна, из которого хочется вытрахать всю строптивую душу, и заполнить свои лёгкие его медовой сладостью. Да плевать даже на глухой топот за спиной, прекратившийся, как только гостиная полностью заполнилась родными запахами. ― Развлекаешься, смотрю… ― в голосе Хосока явное напряжение. Его глаза цепляются за разморенного брата, бутылку виски, стоявшую на самом краю столика и грозящую вот-вот свалиться с него, за таблетки, рассыпавшиеся вокруг прозрачного пакетика. ― Да уж, ― Чонгук даже не думает сесть ровно. Всё равно. ― Как видишь, веселюсь. ― Знаешь, Гук, я бы сейчас с радостью развернулся и ушёл бы к себе, лишь бы не лицезреть тебя затрахавшегося и под кайфом, ― Хосок говорит без доли презрения, злобы или отвращения, ― только Пак Чимина это не остановит, когда он решит в очередной раз разрушить чью-то жизнь. От одного только упоминания этого имени у Хосока ладони сжимаются в кулаки до белых костяшек, и желваки на скулах играют. Хосок ненавидит его. Больше всего в своей жизни. Но Чонгук его будто не слышит. Он смотрит вперед рассредоточенным взглядом, наблюдая, как блики от неонового ночного Феникса играют на чистых стеклах. ― А мы не разрушаем жизни? ― отстранённо тянет Чонгук и только после этого всё же поворачивается к брату. Зрачки расширены, грудь вздымается, сердце заходится в быстром темпе. ― Да я сейчас свою разрушаю, пока пью эту дрянь, варюсь в наркоте и убийствах, и трахаю каких-то сучек. Я, блять, в режиме самоуничтожения. Чонгук говорит на полном серьёзе, бегает безжизненными глазами по сосредоточенному лицу Хосока, и снова берёт бутылку с виски, залпом выпивая добрую половину от остатка в бутылке. Хосок бы и рад прямо сейчас послать всё к чертям, насрать на брата, вопреки своим же многочисленным обещаниям, потерявшегося в синтетическом кайфе, развернуться и уйти. Но прекрасно знает, что встреча с Чимином ничто иное, как предвестник. Предвестник разрушений. Он широкими шагами преодолевает небольшое расстояние между ними, хватает Чонгука за грудки и даёт звонкую пощёчину. Сорвался. Но смотреть на родного человека в таком состоянии становилось слишком невозможным. ― Да приди ты, блять, в себя! ― Хосок почти рычит и снова отвешивает младшему брату увесистую пощёчину. Теперь по другой щеке. Хосок уравновешенный. Он менее вспыльчив, чем Чонгук. Мягче характером. Снисходителен ко многим, кроме тех, кто когда-то переступил черту дозволенного (он все ещё Чон, всё ещё одно из важных лиц Феникса), но эмоции одолевают. Раздражение, гнев, нервозность…Наглый, самодовольный взгляд Пака перед глазами и отвратительная ухмылка. Семья, однажды разрушившая семью. Семья, однажды разрушившая Феникс. Чонгук рад бы прийти в себя. Он слышит, о чём говорит брат. Слышит имя, застывшее в глотке омерзительным комом желчи. Но не понимает. Не сейчас, когда каждое нервное окончание прекращает деятельность. Когда в маленькой таблетке сильный наркотик притупляет боль, и пощёчины тяжёлой рукой Хосока ощущаются, как лёгкое покалывание, схожее с покалыванием, когда входишь с морозной улицы домой. Не сейчас, когда Чонгук не отвечает за себя и совершенно глупо улыбается, как будто брат ему шутку рассказывает, а не предупреждает о возвращении кошмара семьи Чон. И такую улыбку Хосок уже видел у Чонгука. Наблюдал за тем, как она появляется каждый раз, когда Чонгук закрывался на добрые полчаса в своей комнате, а потом выходил (почти выползал) из неё. И улыбался. Неосознанно. Пугающе. Отчаянно. Хосок знает, что ничего с этой улыбкой не сделать сейчас. Её не стереть даже приставленным к виску дулом. Пытался уже когда-то. Не вышло. Не выйдет и сейчас. Он не предпринимает больше попыток привести Чонгука в чувства. Отпускает его, заставляя почти рухнуть на пол, только тот на грани инстинктов хватается за спинку дивана, удерживая ватное тело, и разворачивается. Уйти – единственный в данный момент способ не довести друг друга до исступления. Чонгук ничего не понимает, подавленный синтетикой, а Хосок слишком зол, чтобы попытаться вкрадчиво привести рассудок брата в состояние адекватного и вновь повторить свои слова, донеся смысл верно. Лучше новым днём попытаться. Если Феникс за ночь не погрязнет во мраке надолго. Навсегда.

***

Сигарета тлеет в пепельнице. Сизый дым витиеватой струйкой поднимается вверх, колышущийся порывами ветра через приоткрытое окно. Тело ломит, усиливая пульсацию в раненном плече, боль отдаётся вибрациями в черепной коробке, намекая на скорое её разрушение. Ломит даже челюсть, что еле смыкается на кружке терпкого кофе, принесенного Тэхёном. И снова Тэхён. Голова Чонгука, по ощущениям, зажата в тиски, что с каждой секундой сжимают её всё больше. Только вид омеги в том костюме, что подобрал ему Чон, слегка облегчает невыносимые пульсации в висках. Сидит великолепно. Подчёркивает все достоинства омежьей фигуры. Чонгук хвалит себя за такой выбор. И Тэхёна за то, что сдержал обещание и явился на следующий день в подарке (компенсации) господина Чона. Горький напиток обжигает глотку, кажется, сильнее, чем вчерашний виски, и рука чуть подрагивает. Безумно хочется раствориться в воздухе. В воздухе, по которому эхом развеялась чужая-родная усмешка. ― Отходняк? ― на пороге Хосок. Чонгуку его фраза кажется такой оглушающей, что он рефлекторно морщится и слегка мотает головой, аккуратно возвращая недопитый в кружке кофе на стол. ― Пришёл поглумиться? ― шипит Чонгук, одним глазом наблюдая за братом, усевшимся напротив него в удобное кресло. ― Ты глумишься сам над собой, когда напиваешься и принимаешь каждый блядский раз, ― с укором цедит Хосок. Как бы ему не было насрать, Чонгук его единственный младший брат. И ему страшно подумать, что когда-то подобное дерьмо погубит его. ― Можешь пойти нахуй, Хосок. Твои нравоучения действуют мне на нервы, ― Чонгук устало массирует виски, не разлепляя глаз, откидывается на спинку кресла и тяжело вздыхает. Теперь он, кажется, вспомнил, почему когда-то запретил себе употреблять что-то тяжёлое. После прострации, эйфории и лёгкости в каждой клеточке уже разлагающегося тела, приходит чувство подавленности, разрушения каждого миллиметра самого себя, раздражительность. ― Это твоя жизнь, Чонгук, ― вдруг серьёзно начинает старший Чон. ― И я не имею права ей управлять. Я и так сделал многое, почти вырастив тебя. ― Хосок поднимается с кресла и нарочно становится напротив брата, заставляя того открыть глаза. Красные, с полопавшимися сосудами глаза. ― Только когда ты будешь подыхать от этой дряни, меня не зови. Хосок видит, как, кажется, в глазах Чонгука о берега разбиваются кроваво-красные волны океана злости. Чонгук не любит, когда его упрекают в чём-либо. Он ненавидит нравоучения. В том числе и от старшего брата. Уж тем более от него. Но Чонгук молчит, вызывая у Хосока довольную ухмылку. ― Что, правда глаза колет? ― Хосок склоняет голову. ― Если ты пришёл сюда промывать мне мозг, Хосок, то можешь проваливать обратно, ― прыскает Чонгук, стараясь собрать всю накопившуюся желчь изнутри и отравить ей брата, лишь бы он перестал строить из себя чертовски правильного. ― Я бы и ушёл, ― старший Чон впитывает желчь, отходит от Чонгука, чувствуя, как она оседает где-то глубоко внутри, но терпит. ― Ты ведёшь себя как ублюдок, когда я пытаюсь позаботиться о тебе, чтобы ты не сдох раньше времени… ― Я и так сдохну раньше времени, ― ядовито подмечает Чонгук. Он выпрямляется в кресле и массирует виски. ― Каждая тварь желает всадить мне пулю в сердце. ― Хотел бы я сказать, что ты сам этого добился, ― Хосок отходит к окну и встаёт в привычную позу, пряча руки в карманах брюк и заглядываясь на оживающий город, ― но не скажу. Ты правильно делал, когда после смерти папы уверенно шёл по головам, чтобы достичь того величия, которое клан имеет благодаря тебе. ― Не будем забывать, чего мне этого стоило, ― устало вздыхает Чонгук. ― Я уверен, что папа гордился бы тобой. Как горжусь тобой я. Как отец, ― Хосок сходит почти на шёпот под конец своих слов. ― Отцу насрать, ― сухо бросает младший Чон. ― Впрочем, мне тоже. Я привык. Хосок хочет повернуться к Чонгуку. Он хочет подойти и обнять брата, но по-прежнему стоит у окна, спрятав руки в карманах, что теперь сжимает в кулаки, и переваривает чонгуковскую желчь, выброшенную на него. Чонгук, в принципе, не любит лишние прикосновения. Не любит кого-то обнимать, будь то даже брат. Хосок знает. Поэтому уверенно стоит у окна и тянется во внутренний карман пиджака за пачкой сигарет. Лучше он добавит к желчи внутри горечь никотина, чем выслушает очередные неприятные слова Чонгука, безусловно брошенные не специально. Нет. Просто характер не позволяет. И это Хосок тоже знает, но всё равно чувствует, как что-то в грудной клетке режет остриём от наигранного безразличия. ― Пак в городе, ― спустя нескольких минут затянувшегося молчания наконец озвучивает Хосок, выбрасывая недокуренную сигарету в приоткрытое окно. ― Что? ― Чонгук слышит только конец фразы, погрузившись в свои мысли, но отчего-то напрягается. ― В кофейне Джина вчера появился Чимин, Гук, ― старший Чон оборачивается к брату и мгновенно замечает, что Чонгук бледнеет, услышав знакомое имя. И без того красные глаза, в коих плещется кровавый океан, становятся цвета Феникса. Почти такие же чёрные. Омрачённые. ― Что эта мразь забыла здесь? ― вопрос скорее риторический, чем обращение к Хосоку. ― Хотел бы я и сам знать, ― Хосок усаживается напротив Чонгука в кресло, с которого недавно встал, и упирается локтями в подлокотники. ― Я вовремя приехал. Он разговаривал с Юнги. ― Юнги? Тот омежка, который зацепил тебя? ― на всякий случай уточняет Чонгук (головная боль и небольшая ломота в теле практически испарились, оставив только лёгкую тошноту в качестве залога), и Хосок кивает. ― Что он ему сказал? ― Я не знаю. Юнги всё наше свидание молчал об этом. Не упомянул ни разу. Но видимо что-то, что осело в его голове пеплом, ― Хосок сильнее сжимает в ладонях ручки кресла, только вспоминая загруженный, слегка напуганный взгляд Юнги, который он пытался прочитать безуспешно. ― Но его оскал, когда я сказал не приближаться ни к семье, ни к близким, ни к Юнги явно не признак добрых намерений. ― Хосок, ― Чонгук поднимается с кресла, чувствуя, как ком застревает в горле. Но он сглатывает его, ровняясь с братом. ― Не выпускай Юнги из вида. Понадобится – приставь охрану. Теперь и он будет под угрозой. ― Этим я и собирался заняться, ― заявляет твердо Хосок. ― Надо предупредить отца. Мы не знаем, зачем Пак вернулся в город. ― Отцу ни слова, ― вдруг резко обрывает Чонгук. ― Я не желаю видеть больше то, что лицезрел около семи лет, Хосок. А если он узнает о возвращении Пака, станет только хуже. Я приставлю своих людей к семейному особняку, и пару человек лично для него, чтобы следили. ― А объяснять ты ему собираешься, для чего такие резкие меры предосторожности? ― Это большой бизнес, детка, ― неуместно, но совершенно логично усмехается Чонгук. ― Отец поймёт. ― Ладно. Я заеду к нему сегодня вечером. В ответ Чонгук лишь кивает и тянется за пачкой сигарет, пока Хосок неспешно покидает кабинет брата, попутно набирая номер Юнги. Просто удостовериться, что именно сейчас жизни омеги ничего не угрожает.

***

― А ты нехило устроился, дружище! ― тянет восхищённо Юнги, сбрасывая кроссовки у входа. Омежий взгляд скользит по светлым стенам, увешанным картинами, пока Мин шлёпает ногами по ламинату, определённо с подогревом в просторную гостиную, что встречает серостью. Тёмно-серые оттенки придают комнате небольшой мрачности, но сама она из-за этого выглядит аккуратной и весьма элегантной. Посреди стены в центре – плазменный телевизор, угловой диван всё в той же гамме. Юнги кажется темноватой, но Тэхён, показавшийся из-за угла кухни с бутылкой вина и парой бокалов, вполне привык. ― Компания постаралась, ― отвечает Тэхён. Он вернулся домой менее часа назад, а сейчас в лёгком халате с влажными волосами сидит на том самом диване и разливает по бокалам дорогое вино, которое может теперь себе позволить. ― А ты экскурсию провести не хочешь? ― усмехается Юнги. Он стоит посреди комнаты, рассматривает, изучает и восхищается. Когда-то он хотел себе такую же. ― Это тебе не музей, ― бурчит Тэхён, но всё же встаёт с дивана. Юнги здесь впервые. Несмотря на то, что с Тэхёном они неразлучны, видятся всегда, в любую свободную минуту их нелёгкой жизни (по крайней мере тэхёновой нелёгкой жизни), Мина он позвал сюда впервые за три месяца. По правде, каждый чёртов вечер, когда омега возвращался теперь уже к себе домой, он желал только мягкой кровати и крепкого сна. Его захлестнуло в круговорот дел, и выпускать ничто не желало. Юнги, на самом деле, понимал и ни в коем случае не винил друга. Наоборот, только гордился тем, что тот остепенился. Пусть и вечеров таких, как, например, сейчас, ему не хватало. Первой под шквал хвалебных комментариев попадает кухня. Затем душевая. Небольшой кабинет, в который Тэхён и не заходит вовсе. Поработать он может и в гостиной. Или в спальне. Кабинет ему не нужен, но раз компания предоставила такую прекрасную, к слову, квартиру на двадцатом этаже с видом на центр в лучшем районе города, то омега не имеет права отказываться. Последней становится спальня. Она почти ничем не отличается от гостиной. Разве что достаточно большим гардеробом и широкой кроватью. Но взгляд Юнги приковывает не убранство комнаты. Он слегка присвистывает, когда замечает костюм, подаренный Чонгуком. ― Малыш Ким вырос и теперь расхаживает в дорогих костюмчиках за дохрена зелёных? ― проводя пальцами по мягкой ткани, Юнги поворачивает голову к Тэхёну. Омега немного мнётся, что удивительно. Теперь эти скромность и смущение ему не присущи, он привык к стойкости и самоуверенности, которых набрался от трёх альф, вечно окружающих его. Но видимо, в присутствии омеги истинная сущность не даёт покоя, вырываясь наружу. ― Это от Чонгука, ― признаётся Тэхён, присаживаясь на край кровати. Он складывает руки на обнажённых коленях, нескрываемых длиной халата, пока взгляд Юнги резко смещается с одежды на него. ― Ого, ― Мин хихикает, прикрывая рот ладонью. ― Компенсация за… ― Тэхён замолкает. Он не знает, имеет ли право рассказывать о том, что произошло. Это не касается Юнги. Это касается его и Чонгука. Не считая Хосока и Намджуна, как главных лиц клана. Но не Юнги. ― В общем, вышло так, что по его вине он испортил мне костюм, ― отчасти говорит правду омега. ― Это компенсация. ― Можно ли это считать знаком внимания? ― не унимается Юнги. Тэхён отчаянно вздыхает и падает назад, растворяясь в мягкости матраца, окутанной шёлковыми простынями. С другом можно быть собой. Откровенным. Честным. Можно быть простой омегой, которой просто нравится сильный, харизматичный и опасный альфа. Как бы Тэхён не хотел этого отрицать, но на Чон Чонгука он засматривается и не всегда может отвести взгляд. ― Я не знаю, ― честно отвечает он, прикрывая глаза. ― Он тебе нравится, не так ли? ― и прежде, чем Тэхён успевает ему ответить, продолжает: ― И только не говори нет. За почти четыре месяца в такого, как Чонгук, невозможно не влюбиться. Тэхён понимает, что Юнги прав. Прав в том, что Тэхёна, как минимум, тянет к Чонгуку. ― Я просто… ― мысли совершенно путаются. Рядом с Чоном Тэхён всегда собран и мыслит здраво. Всегда свеж головой. А сейчас, когда у них с Юнги на двоих долгий дружеский вечер, открытые души и бутылка вина, он совершенно хочет растеряться. ― Просто боюсь. ― Что он воспользуется тобой, как теми шлюхами, которых периодически трахает? ― хмыкает Юнги и присаживается рядом с другом, по привычке начиная поглаживать омегу по вьющимся после душа волосам. ― Нет, этого я не боюсь, ― Тэхён не лжёт. Меньше всего он боится, что ему разобьют сердце. Казалось бы, у омеги оно ранимое, хрупкое. Наступи, растопчи – и дело с концами. Но это последнее, чего он искренне боится. ― Я боюсь, что он не сможет мне доверять. Даже если когда-то что-то между нами и будет. Ещё в первую встречу он отчётливо дал понять, что никогда и никому не доверяет, кроме отца и брата, кажется. Об этом и Джин неоднократно говорил. ― Эй, детка, ― Юнги смягчается, понимая что Тэхён сейчас говорит серьёзно, изливая душу. Юнги хоть и засранец, и только дай ему волю, он будет бесстыдно язвить, но только не в те моменты, когда лучший друг, кажется, по-настоящему запутался, ― попробуй для начала. Я не говорю вставать и бежать к нему в койку, пытаясь заслужить доверие отсосом, ― а нет, всё-таки иногда может и поязвить, ― попробуй поговорить, предложи выпить. ― Как в дешёвых дорамах, знаешь, ― в тон Мину усмехается Тэхён, поднимаясь обратно. ― Я попытаюсь. Наверное. Но сначала, я предложу выпить тебе. Тэхён подмигивает, и тянет Юнги за руку обратно в гостиную. Удобный диван, тихая, совершенно не играющая роли музыка на заднем плане (просто, чтобы не было так тихо), выпитая бутылка вина, открытая вторая, лучший друг и немного хорошего настроения. Наверное, этого Тэхён хотел всё это время. Как раньше, когда он ссорился с родителями и уходил из дома, пропадая ночами в клубах и трахаясь с альфами, чтобы хоть немного выплеснуть гнев. Когда Тэхён приходил к Юнги поиграть в приставку. Когда они вместе гуляли всю ночь, выпивая дешёвое пиво. Когда всё было гораздо проще. ― Слушай, ― неожиданно начинает Юнги. Тэхён, почти уснувший на коленях друга, приоткрывает глаза и встречается взглядом со взглядом Мина. ― А ты что-нибудь знаешь о Пак Чимине? ― О ком? ― хмурится Ким. ― Впервые в жизни слышу. А что? ― Встретил вчера его в кофейне Джина. Он затирал что-то про кровь и слёзы, ― Юнги неосознанно дёргается, вспоминая холодный едкий взгляд и слова, засевшие густым туманом в голове. ― Потом пришёл Хосок. Они повздорили и… в общем, он назвал его кошмаром семьи Чон. А сегодня за мной половину дня ездил чёрный внедорожник. Мне страшно, Тэхён.