Тёмный феникс

Стекло. Разбивается, как чья-то душа, разлетающаяся на мелкие осколки; как сердце, готовое вот-вот разорваться на клочки и сгореть дотла, развеявшись по ветру чёрным пеплом; как жизнь, за считанные секунды превратившаяся в пустоту, оборвавшаяся так нещадно и так несправедливо. Ужасный звон забивается в каждый уголок, будто прячется от этого кошмара. Желает убежать и скрыться, лишь бы его не тронули. Грохот. Что-то весьма тяжёлое падает на паркетный пол, оставляя отвратительные отметины. Как шрамы на искалеченной памяти тех, кто и вовсе не должен был видеть. Сочащимися кровью рваными порезами расползаются они по невинным душам, увесистыми лианами окутывают ранимые сердца, витиеватыми розами c самыми острыми с металлическим привкусом шипами окольцовывают ребячьи тела. Пелена застилает глаза. И руки безбожно трясутся, когда мелкими шагами сокращается расстояние до первого этажа, заполнившегося сипом, кряхтением и сжимающим в железные тиски лёгкие тихим шёпотом. Чтобы не разбудить давно проснувшихся. Мелодичный голос, не желающий умолкать. Наоборот, кричащий. Мол посмотри, как я разрушаю. Как я уничтожаю. Как рву на атомы что-то отвратительное. Голос молотом бьёт по ушным перепонкам, закрадывается в подсознание, ядовитым соком растекается по венам и впитывается в каждую клеточку, назревая гнойниками. ― Знаешь, я подумывал сжалиться, ― змеиным шипением наполняет голос каждый миллиметр гостиной. Звучит угрожающе. Ничуть и не пахнет хоть долей жалости, о коей он говорит, ― но ты ведь не ждёшь пощады. ― Ч-что т-тебе нуж-жно? ― слова в ответ прерывистые. Хрип. Удушающий. Душимый. ― Справедливости, ― отвечает всё тот же змеиный голос с напускной слащавостью. Растягивает гласные, будто поёт. Предсмертный гимн, заставляющий леденеть конечности. ― О какой, мать его, справедливости ты говоришь? ― возражает хрип до боли родного голоса тех, кто, почти не шевелясь, прижимается к мерзко холодной стене. Не дышат, боясь за жизни. ― Ты так умело строишь из себя дурачка. Так красиво лицемеришь, ― гортанно смеётся змей. ― И я бы отдал тебе все награды этого блядского гнилого мира, только… заслуживаешь ли ты их так же сильно, как смерти? ― Ты такой же, как твой отец! ― рычит голос в ответ. Он тяжёлый, низкий, с неестественной хрипотой. Холодная рука сильнее сжимается на чужом горле, прерывая малейшие потоки кислорода в лёгкие. И голова уже кружится, горло саднит, сердце заходится в немыслимом ритме, отбивая, признаться, похоронный марш, пока двое альф почти что плачут, обнявшись, и читают молитвы Всевышнему. Только Всевышний не на их стороне. Совершенно нет. ― Как мой кто? ― заливисто смеётся таинственный змей. И смех этот ненормальный. Близкий к истерике. Слышатся частые шаги расхаживающего из стороны в сторону, а после глухим эхом отдаётся сильный удар в солнечное сплетение, сопровождаемое гулким кашлем и рычанием. ― Отец, которого ты подставил, мразь? ― голос более грубый. Без приторной слащавости, напускной игры для неизвестных зрителей. Истинная злость вперемешку с обидой вырывается наружу. И терзает чужую грудную клетку изнутри, разливаясь лавой. Жгучей магмой изнутри. ― Как тот, кто из-за тебя третий год гниёт под сырой сраной землёй и кормит своей великой личностью червей? ― Ты так глуп, дитя, ― голос совсем ласковый. Должен быть наполнен желчью, болью и злостью от удуший и сильных ударов. Но теперь он так звучит отчаянно, с жалостью к своему палачу. Ничуть не осуждающий. ― Ты поверил во что-то услышанное за пределами наших кругов, а там же злые языки треплются, чтобы разрушить нашу монархию. ― Закрой свой грязный рот! ― и снова яростный удар ногой в тяжёлых берцах. Приходится прямиком в ребро, что треснуло, как будто самый хрупкий хрусталь, заставляя скорчиться от немыслимой боли. ― Т-ты и п-правда веришь в э-это? ― болезненный кашель вырывается сквозь жжение в глотке. Рука снова на горле, а чистые глаза совсем ещё ребёнка смотрят с самым чистым гневом, наполненные кровью погибшего отца. ― Каждый поверит в то, что ты и твой муж ублюдки! Не нужно даже никого убеждать! ― Мне так жаль, дитя, ― и снова голос до ужаса хриплый, равный отчаянному шёпоту, трепетному, с той же жалостью. Грудную клетку щемит от ужасной боли, солнечное сплетение жжёт, по тонким губам текут, не прекращая, струи горячей крови, а сломанное ребро упирается в ткани, при малейшем движении от нового удара. ― Твоя юношеская наивность сгубит тебя. Ты не ведаешь, что делаешь сейчас. Надеешься, что моей смертью, ты вернёшь отца? ― вопреки немыслимой боли, понимающая ухмылка. А змей напротив теряет терпение, сильнее сжимает короткие пальчики на чужом горле, вновь перекрывая кислород, заставляя лёгкие в избитой груди безжалостно гореть и разрываться. ― Ты погубишь Феникс, глупый. Своим максимализмом. Припомни мои слова, когда будешь танцевать на моей могиле и смотреть, как моя семья обливается слезами из-за тебя, паршивец. Едкие слова, вмиг пропитанные безысходностью положения гулким эхом разносятся по звенящей тишине комнаты. Лишь слышатся тихие всхлипы родных сыновей, что всё ещё прижаты к холодной стене и в объятиях друг друга глушат боль от того, что ничем не могут помочь. Страх отвратительным змеиным ядом растекается по венам молодых альф, пригвождая к полу, как бетонные плиты. Ознобом по коже проходится чужой шёпот, закрадываясь под. Они боятся сказать и слово, боятся помочь родному папе, что сейчас истекает кровью, избитый до полусмерти. Боятся и за свои жизни. И их слышат. Слышит родительское сердце, чувствует, как бьются их в унисон, бешено, ритмично. Тонкий слух улавливает детские рыдания, слышимые лишь ему одному. И он бесконечно рад тому, что слух альфы не может уловить детские всхлипы. В его голове стоит невыносимый звон и галдёж, перед глазами проносятся картинки детства, радостные виды любимого погибшего отца, он мечется и совершенно неконтролируемую выуживает из-за пояса глок. Руки безбожно трясутся, когда пальцы щёлкают предохранителем, когда тянутся к курку и спускают, разнося по почти пустому особняку звон стекла и отзвуки металла. Один выстрел. Точно в голову. Уносит с собой чужую жизнь, прихватывая ещё две, совершенно невиновные, но разрушенные так нечестно

***

Загнанное дыхание, и сердце бьётся умалишённо. Чужие кошмары, только-только оставившие раненое сердце сильного человека, снова наточенными лезвиями режут совсем молодую, еле затянувшуюся кожу. Проезжаются по струнам самых глубин души, вызывают дрожь и озноб от противного лязга. И боль. Совсем как раньше. Как в тот отвратительный день, когда семья Чон осталась без любящего и любимого, сильного, смелого, добродушного и справедливого папы семейства. Он чёрным смогом осел в груди у трёх оставшихся альф. Только светлый, но ничтожно маленький лучик всё ещё где-то таится в груди, заставляет не сдаваться и идти дальше. И так было каждый новый день, когда Чонгук умирал вместе с родителем, когда просыпался и желал лишь мести тому ублюдку, что в одночасье лишил омегу жизни. Над Фениксом давно царит кроваво-красная луна, бликами отражается в такого же оттенка чоновых глазах. Дрожь пробивает тело, и сердце всё ещё отбивает сумасшедшие ритмы, а альфа бездумно глотает очередную таблетку, способную хотя бы на пару часов притупить боль, обнулить все чувства, стереть границы своих страхов. Позволить испариться из этого проклятого мира хотя бы на пару часов. Пару глотков виски – горло обжигает терпкий алкоголь. Чонгук запивает «отвлечение» хорошим спиртным и снова оседает на кожаном диване. Гостиная наполнена прохладным ветром, пробирающимся через приоткрытое окно и приятно охлаждающим внезапно поднявшийся в теле жар. Домашний халат вовсе не греет, но Чонгуку и так невыносимо жарко. Душно. Его душит нестерпимая боль от призраков прошлого, душит чувство собственной беспомощности, тщательно скрываемое за маской лидера, главы, не дающее альфе спокойно дышать. Душит вина. Вина за смерть любимого папы, душит… и отпускает. Синтетика разливается вместе с алкоголем по венам, заслоняет разум непросветным туманом и заставляет потеряться. Становится легко. Но это только временная иллюзия. Временная иллюзия временного спокойствия. Лишь мираж, что развеется на рассветном солнце Феникса, породив снова отчаяние, боль, запрятанные под маской жестокости, и хладнокровного смирения.

***

Удивительно яркое солнце пробивается через совсем тонкие шторы кремового оттенка в офисной курилке, изворотливые лучи скользят по длинным аккуратным пальцам, меж которых зажат сладкий фильтр любимых сигарет, а сизый дым расползается по небольшой комнатке, погружая её в лёгкий туман. Тэхён сидит, облокотившись о стену, на комфортном диванчике, одетый в свой теперь уже любимый костюм. Новый. Сшитый с иголочки. Дорогой. И речь вовсе не о цене полотна, из которого он соткан. Дорогой сердцу и душе. Подарок. Компенсация. Взгляд омеги рассеянный. Он смотрит перед собой, почти уткнувшись носом в тёмно-серый ковролин, считает ворсинки. Так ему кажется, когда он делает очередную затяжку, стряхивая нагоревший пепел в хрустальную пепельницу-вазочку, и в очередной раз скользит задумчивым взором по полу, пытаясь немного привести в порядок безудержный рой мыслей в своей голове. И каждая следующая хуже каждой предыдущей. В воспоминаниях витает красноречивый рассказ Юнги о неком Пак Чимине, прозванном «кошмаром семьи Чон», его опасения о преследованиях, и Тэхёну очень хочется прямо сейчас потушить недокуренную сигарету, встать и без приглашения ворваться в кабинет Чонгука, расспросить, пусть он и знает, что вряд ли получит честный ответ. Если вообще его получит. Но он всё ещё сидит, уставившись перед собой, делает очередную затяжку, а после прикрывает глаза, откидывая голову назад, к стене. ― Ты здесь? ― заполняет низкий голос небольшое помещение, и Тэхён открывает глаза. Чонгук. Не спеша проходит от чёрной матовой двери к диванчику, на котором слегка напрягается омега, и присаживается рядом. Выуживает из внутреннего кармана тёмно-синего пиджака пачку сигарет, прикуривает и выпускает в воздух тяжёлый дым, вздыхая. ― Как видишь, ― Тэхён немногозначно пожимает плечами и тянет носом воздух: запах едкого дыма совсем не ощущается. Лёгкие наполняются дурманящим горьким шоколадом и грецким орехом. Невыносимо. ― Завтра сделка с китайцами, ты помнишь? ― вопрос звучит скорее риторически, но Тэхён зачем-то отвечает на него коротким кивком головы. Безусловно, он помнит. А как же иначе? Чонгук замечает этот жест краем глаза, а затем, как и Тэхён запрокидывает голову. Холодная стена неприятно обжигает загривок, и Чон морщится, выпуская в потолок новую порцию сизого дыма Голова ощущается камнем под пару десятков килограммов на собственных плечах, и тело чересчур чувствительно. Глаза красные. И это совершенно не из-за недосыпа. Хосок бы сейчас обязательно прочитал Чонгуку очередную лекцию о том, что наркотики разрушают его, лишь временно заглушают боль. Что они разбередят и без того кровоточащие раны ещё больше, а не залечат их. Но Хосока здесь нет. И он искренне надеется не увидеть его сегодня. Только нравоучений старшего брата ему не хватало, когда внутри бушующий океан, готовый расплескаться об острые скалы израненной души и излить всю неизгладимую боль и расплескать неконтролируемый гнев на тех, кто не заслуживает. Чонгук жмурится. Прячет глаза от омеги, и Тэхён, конечно же не видит. Он погружён в свои мысли и наслаждается воцарившейся тишиной, прерываемой всё тем же приятным низким голосом: ― Мой водитель заедет за тобой в районе девяти. ― А не слишком ли часто Ваш водитель, господин Чон, приезжает за мной? ― в голосе Тэхёна тихая усмешка, и губы расплываются в подобие полуулыбки. ― Сегодня с утра Вы тоже за что-то извинялись? Или… ― Ты имеешь что-то против? ― в той же манере интересуется Чонгук, не открывая глаз. ― Я могу расценить как что-то неподобающее. Тэхён хмурится, когда горький дым попадает в слизистую, и тушит скуренную до фильтра сигарету в пепельнице, наконец выпрямившись. Чонгук по-прежнему расслаблен: голова запрокинута, из-за чего взгляд омеги непроизвольно цепляется за открытую шею и дергающийся кадык сглатывающего альфы, что так и хочется облизнуть или покусать; одна рука покоится на бедре, а вторая уверенно сжимает фильтр толстой сигареты татуированными пальцами; чёрные густые волосы, запав назад от позы, открывают широкий лоб; а глаза закрыты, и Тэхён отчётливо видит, как бегают зрачки под веками. Чертовски привлекательно. ― Расценивай, как пожелаешь, ― незамысловато звучит совсем рядом. Тэхён выныривает из мыслей и отворачивается. Лицезреть подобную картину невыносимо. ― Вам же хуже будет, господин Чон, если я вдруг приму это на свой счёт не в том ключе. Но в ответ на слова Тэхёна Чонгук молчит. Только делает последнюю затяжку и хочет открыть глаза. Пепельница стоит рядом с Тэхёном, а от чего-то где-то внутри вдруг становится неспокойно. И тянет неприятно. Но сигарета тлеет до самого фильтра. Чонгук открывает глаза. Тэхён сидит к нему практически спиной, отвернувшись. Сердце успокаивается, и только лишь на долю секунды. Оно вновь заходится, стоит альфе потянуться к хрустальной чаше, где потушена тэхёнова сигарета, через омегу. Сладость обжигает лёгкие. Мёд с еле уловимыми нотками ванили обволакивает каждый орган внутри. Чонгук готов закашляться. Только потому, что впервые за долгое время готов задохнуться. Тэхён не дышит тоже. Напряжение повисает в воздухе невидимой вуалью, но чувствуют его оба. Молчат. И тишина бьёт по вискам. Только короткий вздох Чонгука отрезвляет обоих, пока сигарета падает в пепельницу, и альфа возвращается, наконец-то встречаясь взглядом с Тэхёном. И снова омега пропадает в истинно кроваво-красном океане бездонных глаз. Но ничего не говорит, засматриваясь. Молчит о том, что полопавшиеся капилляры расползаются по белым проблескам среди тёмно-карего омута, молчит о том, что это его немного тревожит. Молчит, просто не желая терять то хрупкое, образовавшееся за доли секунд так внезапно. Боится потерять. ― Как Юнги? ― прерывается звенящая тишина чонгуковым голосом. Тэхён спешит отвернуть голову и прикусить губу, лишь бы не выдать своё совсем непроглядное смущение. ― С утра был отлично. «Только теперь опасается за свою жизнь», ― остаётся так и неозвученным. ― Не может не радовать, ― Чонгук отвечает почти безучастно, в одно мгновение сменив слабо присутствующий интерес на его подобие. Ему хочется сказать, что он слегка, только самую малость, насторожен. И дело не в Юнги. Ему на него плевать. За ним должен следить Хосок. Обещал же брату. Хосоку в отличие от Чонгука не всё равно. Чонгук не хочет как-либо задеть Тэхёна. Чонгук злится. Из-за неведения. Из-за возвращения своего персонального кошмара. Из-за всё ещё слегка ноющей руки, где зияет прострел. Из-за чёртового вторжения на его территорию неизвестных. Из-за блядского Пак Чимина, чьих намерений он даже не знает. И это злит ещё больше, претворяя гнев в ярость.       И Тэхёну от этого не легче. Он замечает, как резко меняется поведение альфы, как становится тяжело дышать. Как вновь в воздухе витает предчувствие неизбежного ужаса.       Омега прячет взгляд в своих ладонях, прикрывая лицо и массируя виски, а затем поднимается с мягкого диванчика и, бросив коротко «нужно работать, господин Чон», спешит скрыться за чёрной матовой дверью.       Скрыться в темноте своих мыслей, так и не поинтересовавшись, что же так тревожит самого Чонгука.

***

― Кофе остынет, если ты продолжишь буравить его взглядом, а не пить, ― подмечает Джин, проносясь из одной стороны барной стойки в другую, чтобы отдать заказ подошедшему клиенту. Но Тэхён пропускает его слова мимо ушей. Омега неторопливо водит кончиком пальца по кромке белоснежной кружки и изредка переводит взгляд со слоняющегося в разные стороны Сокджина на малиновый кекс, врученный ему в комплекте со свежесваренным американо. Мысли путаются в голове уже битый час. После не такого долгого, но отчего-то тревожного разговора с Чонгуком, по организму разливается неприятная горечь. И это не вкусный сокджиновский кофе – к нему Тэхён так и не притронулся с того самого момента, как кружка оказалась перед носом, – это что-то совсем другое. И Тэхён никак не может понять, что же именно. ― Тэ, все в порядке? ― и снова Сокджин. Наконец освободился и теперь стоит напротив Тэхёна, сложив руки на поверхности стойки и слегка облокотившись на неё грудью. ― Ты сегодня удивительно молчалив. Что-то случилось? ― Ты что-нибудь знаешь о Пак Чимине? ― выходит совсем тихо. Как будто все силы покинули омежье тело и даже не осталось на то, чтобы говорить чуть громче. ― Пак Чимин? ― Сокджин хмурится. ― Ну заходил вроде пару дней назад. Тут как раз Хосок с ним повздорил. Говорил что-то о семье, об опасности… Я особо не вслушивался. Работа, сам понимаешь. ― Тэхён уже желает побольше расспросить. Может, информацию в общих чертах, или хоть какие-то факты. И Джин его как будто слышит. Продолжает дальше: ― Если говорить в целом, слышал, что около семи лет назад семья Пак была одной из главенствующих в городе. Намджун рассказывал как-то о том, что отца Чимина – Пак Суина, – боялись все. Даже слово поперёк могло привести к внезапному исчезновению человека или его прилюдной казни. Феникс жил в страхе перед их семьёй. Они были в одной узде с Чонами, пока в какой-то момент их отношения не обострились. Тут уже я подробностей не знаю. Никто не знает, ― коротко кивает омега, отводя в сторону взгляд. ― А потом начались разрушения, из-за которых город почти погряз в крови и костной пыли. ― Отвратительно звучит, ― с какой-то нервной усмешкой подмечает Тэхён. Ему в те времена было всего двенадцать, и маленький омега совершенно не придавал значения кровопролитным ужасам в ночи Феникса. Он жил себе спокойно, ходил каждый день в школу, кружки и не интересовался той стороной жизни, в которую сам попал не так давно. Частью которой теперь является сам. ― Признаться, я тоже чувствую себя как не в своей тарелке, ― вздыхает Джин. ― Намджун второй день весь на иголках. Приходит далеко за полночь, уходит под утро. Звонит пару раз в день и не заходит даже на пару минут, как обычно. Не знаю, что случилось, но что-то мне подсказывает, что скоро опять прольётся много крови. Тэхён понимает. Он чувствует то же самое. Волнение с каждым днём растёт, и ему страшно. С тех пор, как он попал к Чонгуку, чувствует, как его преследует неуловимый фантом смерти, страха и крови. Даже находясь всё это время в офисе в качестве личного помощника. От Чонгука веет кровью. Веет жестокостью. Смертью. И он ощущает, как острыми когтями эта самая смерть скребёт изнутри. Разрывает тонкие ткани, впуская в глубины страх. За себя. За Юнги, что второй день не отвечает на его звонки, от чего становится лишь хуже. За город. За Чонгука. Перед глазами всё ещё ярость вперемешку с отчаянностью в чоновом взгляде. Всё ещё он мысленно утопает в кроваво-красном океане, желая разгадать самые жуткие тайны. Желая уберечь и укрыть альфу от всего мира. Тэхён видит насквозь. Видит, что Чонгук потерян. Но не решается об этом сказать. Пока что. Холодный кофе так и остаётся нетронутым. Время перерыва подходит к своему неизбежному концу. Тэхён коротко прощается с Сокджином, бросая на барную стойку тысячу вон, и молча уходит обратно в офис, где Чон Чонгука уже и след простыл, а в воздухе до сих пор витает аромат грецких орехов с примесью табака.

***

Клубная музыка бьёт по ушам, и омега жмурится, следуя за Чонгуком к VIP-зоне дорогого столичного ночного заведения. «Inferno» блистает, как и всегда, наполняя дорого отделанное помещение неоновыми вспышками софитов, коими увешаны стены, усыпанные бордовым бархатом, и Тэхён уже желает поскорее отсюда уйти. Голова предательски болит, пульсациями в висках заставляя хмуриться и прикрывать глаза каждый раз, как приходится сталкиваться с разгоряченными телами альф и омег. Удобный чёрный классический костюм-двойка, под которым скрывается белоснежная рубашка, душит. И без того дышать трудно, а тут ещё противный воротник давит на горло. Ночь выдалась бессонной: щемящее беспокойство не давало и на минуту сомкнуть глаз. Тэхёну не по себе. Он вышагивает рядом с Чонгуком, подмечая, что некоторое время назад он и сам вот так беззаботно оттягивался в ночных клубах, пил дешёвый алкоголь до беспамятства, иногда баловался чем-то запрещённым, а потом трахался в туалетах, просто чтобы снять накатившее возбуждение. За спинами главы клана Чон и его правой руки, как обозначил сам Чонгук, следует охрана, но от этого Тэхёну неспокойней. Голова чуть идёт кругом, и волнение разрядами проходится по венам. Омега нервно жуёт нижнюю губу, когда перед ними приподнимается такого же цвета бархатистый поручень, пропуская в зону, куда даже самым состоятельным постояльцам клуба вход воспрещён. Сегодняшней ночью определённо. Никто не посмеет нарушить сделку господина Чон Чонгука – самого влиятельного человека тёмного Феникса. Уверенной поступью Тэхён поднимается по мраморной лестнице, и мгновенно почти всё утопает в непозволительном сейчас мраке. Темнее, чем положено. Омега знает, какое освещение должно быть на своеобразных балконах, и эта темнота как призрак будущего. Тень морока, что вот-вот опустится смогом на плечи. ― Слишком темно, ― прижимаясь ближе к боку альфы, шепчет Тэхён. ― Так не должно быть. Омега не скрывает своей опасливости. Наоборот, зачем-то одёргивает полы пиджака, выдавая свою нервозность, что не ускользает от короткого взгляда Чона. ― Знаю, ― в ответ шепчет Чонгук. Они почти одного роста, и альфа даже не склоняется, чтобы его услышали. ― Не нервничай. Мои люди уже разбираются. Чонгук отвечает официозно, как всегда. Даже слегка хладно. Но Тэхёну становится легче. Самую малость, правда. ― Мне это не нравится, Чонгук. Пусть проверят соседние балконы и будку светорежиссёра. ― Проверят. Альфа утвердительно кивает, и Тэхён это расценивает как одобрение, но всё ещё идёт, почти прижавшись к Чону. Как будто в этот момент Чонгук был неприступной каменной стеной, за которую Тэхён может спрятаться. За которой любые страхи должны стать пылью и развеяться по ветру. Тэхён видит в Чонгуке свою безопасность. — Господин Чон, — раздаётся низкий хриплый голос совсем рядом, и омега встречается взглядом со статным мужчиной в белом шикарном костюме, что немного привстаёт и протягивает морщинистую руку для приветствия. — Добрый вечер. Как добрались? — Добрый, господин Ин, — ответное рукопожатие, и на лице Чонгука вмиг появляется животный оскал. Показывает, кто всё же здесь главный. — Добрались с комфортом, спасибо. Это моя правая рука – Ким Тэхён, — вполголоса цедит Чон. Тэхён слегка отлипает от бока альфы и делает маленький шаг вперёд. Мягкая омежья ладонь соприкасается с холодной грубой ладонью альфы напротив, и дрожь проходит по телу. И эта дрожь Тэхёну как противная слизь, обволакивающая и затягивающая в пучину, из которой не выбраться, абсолютно не нравится. Пугающая. Жуткая. Из-за Чонгука дрожь приятная, сладостная. От неё хочется растечься в кроваво-красном океане чоновых глаз и навеки затеряться. От этой хочется бежать. — Рад встрече, господин Ин, — давит из себя Тэхён, превозмогая невыносимое желание вырвать свою руку и спрятаться за чонгукову спину. Подальше. — Прошу, присаживайтесь, — на лице Ина недобрая ухмылка, её Тэхён чувствует за сотни миль, поэтому он коротко дёргает Чонгука за рукав пиджака, заставляя на секунду обернуться на себя. И этот короткий миг, который они смотрят друг на друга, занимая места рядом с господином Ином на весьма уютных кожаных диванчиках в неуютно-пугающей обстановке, взглядами переговариваются. Оба понимают друг друга. Без лишних слов. Чонгук прокашливается, бегая взглядом по всему верхнему ярусу клуба, особенно изучая зону, где расположились сами, и немного отодвигает Тэхёна в сторону, рукой проезжаясь по предплечью. Предчувствие. — Готовы подписать контракт? — вырывает из мыслей голос китайца. Помощник ныряет рукой в небольшой кожаный портфель, и на столике появляется матовая чёрная папка. Ин поворачивает голову к Чонгуку, не скрывая своей недоброй ухмылки, и Тэхён бегло осматривается следом за Чонгуком. — Это я должен вас спросить. — Откаты приветствуются? — Смотря, что вы можете предложить взамен, господин Ин. — Легальное разрешение на перевоз первой пробной партии чистого опиума через границу. — Обсудим позже, — Чонгук коротко кивает и поворачивается вполоборота к Тэхёну. — Тэхён, будь добр, перепроверь документы, — альфа одними пальцами подцепляет папку и пододвигает её к омеге, специально наклоняясь ближе, чтобы после сказать только одному ему. — На балконах и в будке чисто, но будь внимателен. Что-то мне не нравится здесь. — Конечно, господин Чон, — на оба предложения сразу отвечает Тэхён и ныряет с головой в знакомый уже текст, принимаясь перечитывать. — Пока ваш помощник проверяет контракт, может выпьем? Чтобы скрепить союз? — хитро хмыкает мужчина, и в поле зрения появляется худощавый официант, сразу оставляя на столике пару бокалов с виски. — Лучший в городе, насколько мне известно. Официант под шумок снова растворяется в тени. Чонгук скептически кидает взгляд на пару бокалов, и всё же качает головой. — Спасибо, но я откажусь, — бросает Чонгук и снова краем глаза смотрит на Тэхёна, листающего страницы одну за другой. — Жаль. Отменный алкоголь, — смакуя на языке приятное жжение, произносит Ин. И VIP-зона на несколько минут погружается в молчание. Тэхён взглядом пробегается по тексту, подмечая, что никаких изменений в нём нет и всё выглядит ровно так же, как и при первой встрече. Он выглядит задумчивым и невероятно спокойным. Выдают его лишь подрагивающие пальцы, листающие каждую страницу. Он всё ещё переживает. И волнение усиливается, когда почти готовый отдать папку Чонгуку Тэхён, замечает красный маленький огонёк, бликом пробежавшийся по глянцевой поверхности файла. Он тяжело сглатывает, пропуская сквозь себя почти что цунами накатившего страха, и с силой натягивая присущее Чону хладнокровие, оборачивается. — Господин Чон, всё чисто, — Тэхён специально наклоняется ближе к Чонгуку, почти заслоняя его своим телом и еле слышно шепчет: — Здесь снайпер. Я уверен. Тэхён не успевает отстраниться, и почти сразу падает Чонгуку на колени, чувствуя, как горячий свинец пробивает солнечное сплетение, а дыхание прерывается, позволяя лишь выдавить из себя еле слышное, на грани сознания: — Чонгук... Под злостный рык всё меркнет, окуная в морок, всё это время плотной вуалью сидящий на хрупких омежьих плечах.