Тёмный феникс

― Будем играть в молчанку? ― злостное шипение сотрясает наполненный металлическим запахом и затхлостью воздух. Чонгук еле сдерживается, дабы не обрушить всеобъемлющий гнев на всех его окружающих. Хотя возле него только пара человек из охраны. Им плевать на яростный рёв их господина, адресованный ублюдку напротив. Тело пробивает дрожь и жжёт в груди. Как будто его пронзил свинец, а не Тэхёна. Как будто это он сейчас страдает, а не омега, борясь с жуткой болью в груди. ― Мне так нравится твоя покорность, ― альфа рывком сокращает и без того малое расстояние между ним и Ином, почти что зубами вгрызаясь в глотку. ― Что скажешь на то, что мы немного поиграем? Измученный мужчина с трудом поднимает отяжелевшую голову и встречается с всепоглощающим омутом глаз. В них дьявольский огонь пылает, вулкан извергается, Хиросима сотрясается от ядерных атак собственного гнева. Демоны Чонгука ликуют, со звериным оскалом наблюдают за тем, как с очевидной болью в глазах Ин сплёвывает сгусток крови на белоснежную рубашку, за тем, как их повелитель стискивает изувеченное лицо в своих холодных пальцах и бьёт кулаком, наказывая. ― Кусок собачьего дерьма! ― хрипит альфа, срываясь. Да к чёрту остатки самообладания! Острый клинок с проблесками ржавчины на серебряном металле с остервенением вонзается в бедро твари, посмевшей ранить беззащитного Тэхёна. Ин ревёт подбитым волком, сжимая челюсти, пока холодный металл проворачивается в его плоти на сто восемьдесят градусов, разрывая кровоточащие ткани, пока резким рывком разрезает мышцы, оставляя рваную рану, и так и остаётся вонзённым. ― Ты поплатишься за это… ― осипшим от вопля голосом сокрушается Ин. Из-за злости, из-за боли, из-за безысходности. А Чонгук скалится, лицезрея, как по светлым брюкам китайца стекает кровь, оставляя алые пятна на бетонном полу промерзлого подвала. ― Поплачусь? И кто же посмеет тронуть меня из-за тебя, ублюдок? ― ядовито плюёт Чонгук. У него кровь вскипает, и вены на шее вздуваются от переполняющего гнева. ― Хочешь узнать? ― тем же ядом прыскает Ин. ― Тогда тебе придётся кануть за мной, чтобы хоть что-то выбить. ― А ты значит до пизды верный? ― рычит Чон и резко выдёргивает окровавленный клинок из бедра. Ин в припадке дёргается. Алая кровь брызгами оседает в радиусе десяти сантиметров на полу, лице, руках и одежде Чонгука, но теперь он не звереет от этого. Наоборот, упивается. ― Чего ты хочешь, Чон? ― сипит тот. ― Добиться справедливости моей смертью, как когда-то её пытались добиться те, кто грохнул твоего папашу? Перенимаешь самое отвратительное… ― фырчит ядовито Ин. Пытается копнуть глубже и разбить неразбиваемое. Но Чонгук и эмоции на лице не показывает. Стоит и дьявольским взглядом прожигает окровавленный клинок в своей ладони, наслаждается тем, как капли падают возле его ног, как те, кто всегда вымаливает у господина Чон Чонгука пощады. Невозможно разбередить незажившие раны. С волчьим оскалом Чон поднимает голову и толкает язык за щеку от нарастающего раздражения. Кажется, глаза снова олицетворяют что-то тёмное, ужасное. Кроваво-красный океан поглощает. ― Ты посмел коснуться моей души? ― необычайно хладнокровный голос заполняет пространство, да только взгляд не предвещает ничего хорошего. ― Разок позволю, но не более, ― мелкими уверенными шагами Чонгук снова подходит почти вплотную к Ину и смотрит на него сверху вниз, изучает, питается желчью в чужом теле, как самым превосходным лакомством. Воодушевляет. ― Только знай своё место, ничтожество! ― неожиданно меняя интонацию на злостное рычание. Во рту слюна копится от гнева, и Чон бесстрастно сплёвывает её прямиком в обезображенное лицо напротив. Кричит о том, что все, кто так или иначе посмеют коснуться его – ничтожная падаль, достойная лишь такого обращения с собой. ― Думаешь, твой папочка бы одобрил такие твои деяния? ― в истеричном смехе заявляет китаец. Его, кажется, и вовсе не заботит положение, в котором он оказался. ― Он растил примерного сыночка, а из него вышел ужасный человек. Бесславный ублюдок. Убийца! ― срывается на крик. ― Ты заслуживаешь смерти не менее, чем те, кого ты лично пытал, кому вырезал языки, кого ты лишал возможности дышать! Ты не заслуживаешь жизни! ― В моём городе я решаю, кто достоин жить, а кто нет, ― на кровавых губах Чонгука усмешка. Он проводит языком по нижней губе, слизывая капли чужой крови. Металлический привкус. Привкус превосходства. ― И сегодня я решил, что такое отродье, как ты, жить недостойно, ― в глазах Чона черти пляшут. Он с наигранным интересом смотрит на клинок в своей ладони, а после поднимает кровавые глаза на свою жертву. ― Хочешь знать, что чувствует тот, кому ты пулю пустил в спину? ― вновь толкает за щеку язык альфа. ― Ты просто застрелишь меня? ― нервно хмыкает Ин. ― Как-то слишком просто для вас, господин Чон, ― и поднимает обессиленный взгляд. Чонгук не отвечает. Он молча с замахом вонзает клинок в чужую грудь, выбивая из лёгких весь воздух, срывая с чужих разбитых губ яростный рёв, пока по той же технике проворачивает лезвие в самом солнечном сплетении. Хочет, чтобы Ин в полном объёме ощутил всю ту тяжесть, режущую боль и невыносимое жжение, с которым Тэхён провалился в бессознательность на чоновых коленях. Хочет, чтобы Ин, и те, кто стоит за этим, знали, что Чонгук никогда в своей жизни не позволит прикоснуться и причинить вред тому, что принадлежит ему. Его неприкосновенно. И это закон. Ин на расшатанном стуле дёргается, желая освободиться от пут на своих конечностях, сильнее вонзается грудью и что-то бессвязно выкрикивает до тех пор, пока тряпичной куклой не роняет голову вниз. Чонгук довольно ухмыляется, выдергивает клинок из разодранной груди, и кончиками пальцев запрокидывает чужую голову назад, одним точным рывком острием рассекая бледное, залитое кровью горло. ― Добро пожаловать в Ад, сукин сын! ― цедит Чон, отбрасывая клинок на пол возле бездыханного тела, а после оборачивается к своей охране, выуживая из кармана брюк пачку сигарет. ― Сожгите ублюдка. Устроим чертям пир. И, разворачиваясь на пятках, уходит туда, куда должен был поехать с самого начала.

***

От больничных стен разит холодом, в воздухе витает отвратительный запах медикаментов вперемешку с ароматом меда. Коридоры пустуют – глубокая ночь. Только в отдельной палате на втором этаже доносится тихий шёпот и плач. Юнги, сжимая в своей тёплой и влажной ладони холодную Тэхёна, шепчет что-то себе под нос, смотрит на бледное лицо омеги и не может сдержать слез, то и дело утирая тыльной стороной второй ладони солёные капли. ― Я умоляю, Тэхён, приди в себя, пожалуйста, ― голос Юнги дрожит. То ли от холода, то ли от накативших чувств. Омега сильнее сжимает в своей руке чужую, большим пальцем поглаживая костяшки. Юнги хочет, чтобы Тэхён знал, что сейчас не один. ― Я не смогу без тебя, дружище, ― усмехается Мин. Усмешка эта на грани истерики. ― Пожалуйста, не оставляй меня. Слышишь? Вопрос скорее риторический. Конечно, Юнги знает, что Тэхён его слышит. Только вот ответить ничего не может. Омега пропускает всхлип и укладывает голову на край больничной кровати возле рук Тэхёна, прикрывает глаза и глубоко дышит. На пару секунд успокаивается, улавливая биение сердца рядом, а потом снова всхлипывает, не в силах сдержаться. Неконтролируемо собственное сердце сжимается от почти безжизненного вида омеги напротив. Перед его глазами темнота, а в голове ударами молотом доносятся шаги. Юнги резко поднимает голову, оглядывается и замирает, когда за полупрозрачной дверью мелькают два силуэта. Сердце пропускает глухой удар, но тут же успокаивается, когда порог палаты пересекают Чонгук и Хосок. ― Боже, это вы! ― на лице омеги глупая улыбка, а по щекам неконтролируемо стекает пару слезинок, выдавая все самые тревожные мысли, успевшие пронестись в голове Юнги. ― Как он? ― с порога заявляет Чонгук, игнорируя нахождение рядом брата и Мина. Парой шагов подходит к изголовью кровати и замирает. Смотрит так, что у Юнги с Хосоком внутри цунами останавливается. Мир вокруг перестаёт вести отсчёт времени. А потом шепчет так хрипло и, кажется, безнадёжно, как только может: ― Оставьте нас. У Хосока внутри что-то обрывается, и вроде теплом надтреснутое разливается. Этот взгляд брата ему знаком до собственной боли от вонзённой в сердце стрелы. Он до неприятной дрожи от воспоминаний событий прошлого знает, что он означает. И знает, какие последствия могут быть в его таком состоянии, если сейчас попытается настоять на своём. Он Чонгука не боится. Он его уважает, считается с его чувствами, поэтому коротко кивает Юнги и, невесомо касаясь талии омеги, выводит его в больничный коридор, оставляя, как и просили, наедине. Чонгук так и стоит около пары минут, уставившись в одну точку. Ударами молота по голове с периодичностью разливается писк аппарата, от которого множество проводов подсоединены к бессознательному телу. Выворачивает наизнанку. Эмоции выплесканы, гнев утихомирен, а душа не упокоена. Она острыми когтями скребётся о клетку, в которой Чонгук запер её семь лет назад. Царапает массивный замок на ржавой дверце. Только скорее ржавчина – запечёная кровь от неизлечимых ран. Она так отчаянно просит свободы хотя бы сейчас. Подступается мерзким комом в горле, прозрачными каплями на щеках, кричит одну отвратительную фразу, что в прошлом чуть не сломала волевой характер. Твоя вина… И замолкает. Успокаивается, когда её хозяин берёт контроль и резким рывком стальных цепей дёргает от дверцы клетки назад. Достаточно навольничалась. Чонгук поджимает губы, сжимая до белых костяшек изголовье в своих руках, опускает голову вниз – смотреть на неестественно бледное лицо напротив больше невозможно, – а потом на выдохе тянет, стараясь проглотить слово, чтобы никто собственной жалости не услышал: ― Прости… Оно оглушительным эхом по палате разносится, бьёт по ушным перепонкам, и разъедает что-то изнутри. Чонгук не говорит больше ни слова. Впервые неуверенно, боясь самого себя, своей неконтролируемой бури внутри, отчего-то разыгравшейся так, что потеряй на секунду самообладание – развеешься прахом, подходит к стулу, на котором пару минут назад сидел Юнги, садится и склоняется вперёд, вдыхая полюбивший аромат. Не такой сильный теперь, лёгкой дымкой витающий вокруг Тэхёна, но по-прежнему ощутимый. И голова тяжелеет. Руки предательски дрожат. И по щеке слеза течёт. Вырвалась душа. Она своими поломанными крыльями смогла выпорхнуть. Смогла сломить прутья стальной клетки. Не удержалась в томительном плену, когда что-то щёлкнуло и подтолкнуло дрожащую руку к руке Тэхёна. Совсем невесомо альфа касается пальцами запястья, обхватывая его, и поглаживает большим пальцем. Но головы не поднимает. Смотрит куда-то под ноги. Впервые за столько лет чувствует себя уязвимым. От этого ещё паршивее. Он обещал безопасность своим людям, обещал безопасность своей правой руке. Хотел обезопасить Тэхёна. Не смог. И о каком доверии он так яро доказывал с пеной у рта, если ему самому доверять нельзя? Сидит молча, не поднимая головы. Час. Второй. Третий. До самого утра. Медленно за горизонтом встаёт солнце, а Чонгук и спать не ложился. Всё сидит, перебирая в голове мысли, которых ворох, гладит запачканными в крови руками совсем нежные на ощупь чужие, а в голове всё мельтешат осколки прошлого, навязчивыми воронами очерняя то светлое, что только-только начало зарождаться в израненной душей. Перед глазами лакированный гроб. Чёрный с золотистой каймой. Отдать дань уважения члену главенствующей семьи города собралась вся элита. Разодетые в дорогие костюмы, сверкают золотом и серебром. Только солнце не светит. Небо затянулось. Непроглядная тьма. Кругом тёплые слова, провожающие в последний путь, звуки плача и всхлипы, а маленький альфа стоит возле могилы. Не плачет. До конца не осознаёт, что происходит. Знает ужасное слово «смерть», знает, как она выглядит и что это значит, но не принимает. Уж точно не на счёт любимого папы, чьё сердце уже не согреет своей бескорыстной любовью. Не отзовётся на детский плач. Никогда больше не забьётся. «Он крепко спит», ― ласково шепчет на ушко голос отца, а альфа кивает головой быстро-быстро, соглашаясь. Конечно, спит. «Просто папе нужно отдохнуть, малыш. Всё в порядке», ― наглая ложь… ― Господин Чон? ― как гром среди ясного неба доносится голос главного врача, а Чонгук ни единой эмоции на лице не выражает. Так и смотрит в одну точку, не выпуская руки Тэхёна из своей. Как будто, если отпустит, упустит. ― Он крепко спит, господин Чон. Ещё не отошёл от наркоза. Господину Киму требуется отдых. Как только придёт в сознание, Вас оповестят, ― тон совершенно будничный. «Он крепко спит… Просто папе нужно отдохнуть…» Чонгук не слушает. Он слышит голоса прошлого. ― Вам пора, господин Чон. ― Могу я ещё посидеть? ― звучит совсем отчаянно. И где вся хладность и приказной тон Чон Чонгука? Исчез бесследно в омуте ужасов прошлого. ― Простите, господин Чон. Вы знаете, что я бы и с радостью, но господину Киму нужен покой. Вам сообщат, как только он придёт в себя, ― официозно звучит от альфы. ― Не переживайте, Ваш омега находится в стабильном состоянии. Он всего лишь ещё под наркозом. Его жизни ничего не угрожает. Чонгук в ответ только кивает. Кажется, и говорить нет желания. Он нехотя встаёт с места, напоследок с необычайной нежностью касаясь руки Тэхёна, а потом с коротким «спасибо» покидает палату. До дрожи хочется забыться.

***

За окном проносятся высотки, а Юнги их даже не замечает. Смотрит размытым взглядом, уткнувшись лбом в холодное стекло, и тяжело дышит, перебирая пальцами край свитера. Так хочется вернуться в палату к Тэхёну и сидеть с ним до тех пор, пока не очнётся. Так много нужно сказать: о том, как испугался, когда ему в гневе позвонил Чонгук, сообщив об огнестрельном; о том, как руки дрожали, пока он три часа сидел возле операционной; о том, как ещё почти сутки не спал, ожидая звонка от хирурга, чтобы, наконец, приехать к нему. О том, что не сможет дальше без него жить, потому любит, как родного брата. О том, о чём бы ещё долго молчал, если не случай. Но рядом сейчас не Тэхён, а Хосок. Не сводит с омеги взгляд и думает неизвестно о чём. ― Юнги? ― наконец раздаётся тихий голос альфы, а Юнги даже не дёргается. Ему бы домой, закрыться с бутылкой вина в комнате и пить, заглушая боль. ― Посмотри на меня. Пожалуйста. Хосок тянет свою руку к ладоням омеги, сложенным на коленях, и накрывает сверху. Юнги на этот жест альфы никак не реагирует, но голову всё равно поворачивает. Не выражающим ровным счётом ничего, кроме усталости и пережитого стресса, взглядом скользит по острым скулам альфы и смотрит в глаза. ― Всё будет в порядке, я обещаю, ― шепчет он, а сам переплетает пальцы с миновыми. Говорит ему: «Я здесь, я рядом». ― Тэхён не из робких. Он выберется. ― Это я виноват, ― Юнги звучит бесцветно. Как будто в один миг его лишили всех чувств. Как будто его поразило аффективное расстройство, и внутри образовалась абсолютная пустота. ― Если бы тогда, ещё четыре месяца назад, я оттащил его, то Чонгук бы никогда его не узнал, не притащил к себе и не заставил бы работать на себя. Тэхён бы дальше жил себе, не зная, что такое мафия. ― Юнги… ― Это моя вина, Хосок, ― Юнги смотрит в чоновы глаза, не отводя взгляда, а на собственных снова проступают слёзы, и ком в горле душит, сжимая лёгкие в грудной клетке. ― Ты винишь себя, но для чего? ― всё так же шепчет Хосок, нежно поглаживая пальцы омеги своими. Пытается успокоить. ― В этом нет твоей вины. ― Тогда кого мне винить? Чонгука? ― неожиданно шипит Юнги. ― Это ведь он потащил его туда. Хосок бы и мог разозлиться, что в чём-то обвиняют его брата, и так бы и было, так было всегда и будет – язык высовывать в сторону членов семьи Чон, значит остаться без него в ту же секунду, – но сейчас перед ним сидит потерянный, напуганный омега, чуть не лишившийся такого же «члена семьи». Наоборот, альфа корпусом оборачивается к Юнги и говорит так спокойно, что слова звучат донельзя убедительно. ― В этом нет ни твоей вины, ни Чонгука. Ни уж тем более самого Тэхёна. Пойти было его решением, ― «под влиянием Чонгука», ― умалчивается, ― и он знал, на что шёл, когда согласился на предложение стать частью этой семьи, Юнги. Те, кто виноват, уже наказаны. И поверь, их боль была намного сильнее, чем та, что испытал Тэхён, ― Хосок нервно хмыкает. Чонгук ещё никого не оставлял в живых и не пускал лёгкую пулю в лоб тем, кто посмел тронуть то, что его. Жестоко, с удовольствием расправляется. Хосок бы так никогда не смог. А Чонгук может. Поэтому он глава клана, а не старший альфа в семье. Юнги только поджимает губы. Где-то в глубине своей души знает, что не виноват. Не виноват и Чонгук. Только эмоции берут верх. По раскрасневшимся щекам по-прежнему текут слёзы, голос предательски дрожит, и Юнги поддаётся своему накатившему желанию спрятаться: он придвигается на заднем сидении хосокова авто и вжимается в альфу, утыкаясь носом в его шею. ― Это Чимин? ― шепчет Юнги и прикрывает глаза. Усталость лидирует в борьбе с организмом. ― Я не знаю, ― Хосок совершенно по-собственнически зарывается пальцами в светлую копну омеги. ― Но я клянусь, что тебя и пальцем никто не посмеет тронуть, пока я жив. ― Клянёшься? ― на грани сознания уточняет Юнги, а сам почти засыпает, поддаваясь пленительному теплу альфы и аромату кедрового ореха. ― Клянусь. Хосок невесомо целует Юнги в макушку и чувствует возле своей шеи размеренное сопение, прижимая омегу к себе как можно ближе. Альфа отворачивается к окну и смотрит на рассветающее небо над тёмным Фениксом, мысленно обещая себе, что каждый будет гнить в сырой земле, если посмеет тронуть его.

Никто не смеет трогать то, что принадлежит братьям Чон.