Тёмный феникс

Чонгук расслаблен. Садится удобнее на кожаном диванчике, в одной руке тлеет сигарета, другая вплетает пальцы в блондинистые волосы омеги, устроившегося между ног. Мальчишка лет на пять моложе самого Чона ведёт острым язычком от головки до основания, старательно вылизывает каждую венку, проходится по уздечке, вызывая гортанный стон. Чонгук подаётся бёдрами навстречу, приказывает шлюхе заглатывать член по самые гланды. От сладких стонов снизу, частых вяканий и кашля, горячей глотки ведёт. Или дело в алкоголе? Чонгук сейчас думать не хочет. Надавливает на затылок омеги, удерживает, и глубоко затягивается, выпуская сизый дым в потолок. На журнальном столике стоит полупустая бутылка виски, рядом – пачка сигарет, тоже полупустая. А на диване рядом с бедром пакетик с «обезболивающим». Обезболивающим для души. Чонгук прикрывает глаза, когда мальчишка между ног слизывает вязкую слюну, смешанную с предэякулятом, и активно работает руками, жадно облизываясь. Делает последнюю затяжку, тушит бычок в пепельнице и тянется за бутылкой виски. Залпом глотает, почти давится, но приятное жжение в желудке того стоит. Омега увлечённо смотрит на своего «хозяина» – для него он сегодня хорошая послушная шлюха. Не рыпается, когда Чон резко дёргает мальчишку за руки на себя, жадно целует, вылизывая чужой рот, кусая губы в малиновом бальзаме до крови. Наоборот, охотно ластится к альфе, почти забираясь на его колени. Он-то хочет быть ближе, купается в дурманящем аромате горького шоколада с грецким орехом, мешая его со своим яблоком с корицей. Знает шлюха, что ей пользуются, но довольно скалится и сладко хихикает, когда Чонгук в ладонях сминает пухлые ягодицы, оставляя на молочной коже отметины от пальцев. Одной рукой резким движением смахивает и виски, и сигареты с пепельницей на пол. В воздух поднимается пепел, рассеявшись в лунном свете ночного города, бутылка расплескалась, а Чонгуку плевать. Мальчишка заливисто хохочет, ведёт ладошками по торсу альфы, очерчивая короткими пальчиками чёрные узоры, въевшиеся под кожу и расцвётшие там внутри, как роза с острыми шипами; совершенно не против, когда альфа грубо шлёпает его по ягодице, потому что он извивается под его телом, как змея, принимая каждый новый шлепок, как сладкую конфету в подарок. Чонгук скалится. Ему бы вытрахать всю дурь. Не из шлюхи, что облизывается голодным волком и стонет громко и развязно, а из себя. Избавиться от едкой смолы, растекающейся по венам, вместо крови. Забыться бы хоть в эту ночь. Альфа грязно целует и тянется за запретным плодом. Хотя и не такой уж он запретный для него. Чон с неконтролируемой похотью облизывает впалый омежий живот, ласкает аккуратный член в своих больших ладонях, шершавым языком проходится по соскам, пока мальчишка блаженно прикрывает глаза, принимая ласки от своего «господина», раскрывает пакетик и сыплет две маленькие горстки своего душевного «обезболивающего» в районе чужого пупка. Пальцем распределяет порошок, стараясь ровную дорожку образовать. Он и не особо соображает, что делает. Просто получает удовольствие от того, как у омеги глаза закатываются из-за происходящего. Мимолётное удовольствие, но такое желанное сейчас. Цель ― просто отвлечься. Чонгук снова целует, кусая разодранные губы. Они малиновые, с нотками естественного запаха. А в голове мёд растекается. Не тот омега, не те ощущения. Да нет, блять, никакого удовольствия. Только его призрачная тень. Внутри-то ураган бушует, цунами абсурда берега здравомыслия омывает, душа снова о скалы безысходности разбивается, превращаясь в осколки, что позже переплавлены будут в холодную льдину. Да и плевать он сейчас хотел. За два подхода снюхивает пару дорожек и, пока не потерял контроль над ситуацией, проникает в разгорячённое растянутое нутро. Стенки гладкие, липкие от смазки, хлюпающие звуки сопровождают каждый рваный толчок. Резкий, жёсткий, безжалостный. Чонгук вколачивается в податливое тело, выбивая кислород из лёгких омеги, рычит, как зверь во время охоты на беспомощную овечку, пока мальчишка бессвязно что-то лепечет и мечется из стороны в сторону, заставляя журнальный столик ходуном ходить. Чонгука, бесспорно, накрывает. И уже не светловолосый мальчишка под ним своим высоким голоском ревёт от наслаждения, а тот, к кому сейчас душа, что всё же на мгновение сбежала из клетки пороков, рвётся. На предплечьях стальная хватка коротеньких пальчиков, а в голове красивые ладони с длинными пальцами обвивают. Не стройные бедра обхватывают его талию, а крепкие чужие. Да он с ума сходит. Только виду не подаёт. Кровь кипит в венах, рассудок затуманен, перед глазами мутная пелена. От запредельного возбуждения или от порошка. Уже не столь важно. Чонгук грубыми толчками вколачивается, сжимает нежную шею руками и кончает с одним-единственным именем на языке: ― Тэхён…

***

В небе раздаются раскаты грома. Тучи сгущаются, становясь всё чернее и чернее. Комната погрузилась в мрак. Шторы плотной вуалью не позволяют свету проникнуть внутрь. Юнги ворочается в постели. Перед глазами темнота, а телу неуютно. Он неуверенно раскрывает глаза. Поворачивается на спину, а перед глазами всё тот же мрак. Только теперь это не сон без сноведений, а реальность, в которой омега чувствует запах кедровых орехов и легкий флёр чего-то сладкого. Осознание приходит не сразу, но Юнги тут же вспоминает, как устроившись на груди Хосока, беззаботно заснул в его машине. Теперь, кажется, и дважды два ровняется четырём. Мин скидывает с себя уютное одеяло и поднимается с кровати. Голова нещадно болит. Прошлый вечер был наполнен бесконечными слезами и болью душевной. Тэхён всё ещё в больнице, а Юнги здесь. В доме Чон Хосока. Определённо именно здесь: глаза привыкают к темноте, и интерьер совсем не тот, что в родной спальне. Становится отчего-то неловко. Юнги обхватывает себя руками за плечи. Обнять самого себя, постараться укрыться от навязчивых мыслей и неприятной тяготы в груди. Всё ещё клонит в сон. Ночь беспокойной была, и чувство теперь живого мертвеца. Где он? (В доме Чон Хосока). В городе или за его пределами? Юнги и предположить не может. Только ступает неуверенно по тёплому полу босыми ногами – покрытие явно с подогревом, – осматриваясь. По-прежнему темно, но дверь найти удаётся. К счастью, хоть не заперта. Юнги дёргает ручку, открывая, и выходит в светлый коридор. Стены молочные с элементами венге: например, тёмная напольная ваза в самом углу, статуэтка на тумбе из тёмного дерева, тёмный ковролин. Как будто противостояние добра и зла в его доме. Светлое – взлохмаченная макушка Юнги, или же он сам и есть это что-то светлое в жизни альфы. Тёмное – душа Хосока. И даже его мягкий характер не избавляет от травм прошлого и сложности жизни. Бесконечная борьба. Омега наугад находит винтовую лестницу, ведущую на первый этаж, и, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, спускается. Встречается контрастный холл. И тоже в нём это чёртово противостояние: тёмные стены, минималистично окрашенные в краску того же венге, и светлое пятно… Кажется, вновь Юнги. Он создаёт этот контраст, пока проходит по всё такому же тёплому полу дальше, натыкаясь на гостиную. И снова тёмные стены, отлично контрастирующие со светлым диваном в самом центре, камином, отделанным под белый камень, в котором потрескивают дрова – на улице далеко не май, – отбрасывая яркие искры вверх, что сразу же гаснут, будто растворяются в воздухе. Напротив дивана – журнальный столик с тёмным стеклом и кремовыми ножками, на стене – чёрный плазменный телевизор, под ним – тёмный стеллаж, заставленный безделушками. Кажется не так устрашающе, как могло омеге сначала показаться, но сердце всё равно клокочет, и сбежать хочется. А потом Юнги находит кухню. Светлая, просторная, с тёмным кухонным гарнитуром и висячими плафонами на потолке. Он нервозно осматривается, мысленно пытаясь предположить, где сейчас Хосок. Неужели привёз к себе и бросил на произвол судьбы слоняться по большому дому, где он впервые? Но Юнги тут же забывает об этом, когда замечает прозрачный кувшин с чистой водой на кухонном столе. Переживания переживаниям, но от вида жидкости горло запершило – пить хотелось неимоверно. Омега позволяет себе слегка похозяйничать: подходит к мойке, возле которой перевернутый вниз на вафельном полотенчике покоится стакан, и наливает себе немного воды, почти залпом осушая. Уже становится легче, отпускает, но сердце пускается в пляс, когда за спиной слышатся тихие шаги, а на пороге появляется владелец дома, прочёсывая пятернёй густые каштановые волосы. ― Доброе утро, ― Хосок говорит тихо, будто в доме ещё кто-то есть, и он боится нарушить покой, но на самом деле, чтобы не напугать Юнги. Глаза сразу замечают волнение во взгляде омеги. ― Как спалось? ― Доброе, ― кивает Юнги, опуская стакан на столешницу. Разбить бы не хотелось от собственной нервозности. ― Признаться, так себе. ― Как самочувствие? ― Хосок старается улыбаться, но выходит отвратно. С утра испорчено настроение звонком Намджуна, а показывать гостю своё недовольство не сильно хочется. Юнги всё ещё напряжён. Альфа мелкими шажками передвигается по собственной кухне, как будто это и вовсе не его дом, и становится напротив омеги. Юнги закусывает губу, опуская взгляд вниз. И почему вчера так было легко и непринуждённо, когда он мирно засыпал на его груди, а сейчас так тревожно, когда Хосок стоит напротив, покручивая серебряный ремешок наручных часов на запястье? ― Голова немного болит, но… ничего страшного, ― мнётся Юнги и так и не смотрит на Хосока. ― Почему я здесь? ― задаёт, наконец, волнующий его вопрос. Хосок немногозначительно ведёт бровью и потряхивает плечами. На губах снова попытка хотя бы слабой улыбки, но всё по-прежнему вымученно. Немного страдальчески. ― Ты уснул. ― Ты же знаешь, где я живу. Почему не отвёз меня домой? ― Не хотел будить, ― Хосок всё-таки подходит к Юнги ближе и нежно проводит тыльной стороной ладони по скуле омеги. Юнги от такого жеста неожиданно сам для себя вздрагивает и резко поднимает взгляд на альфу. Хосок нежелательно, но хмурится. ― Юнги? Что случилось? А Юнги и ответить не знает что. Просто коротко мотает головой, встречаясь с хосоковым взглядом. Внутри что-то теплеет внезапно. Как будто луч солнца пробрался под грудную клетку. И кедровый аромат уже не настораживает как пару минут назад, а успокаивает как вчера. ― Прости, я… ― омега пытается говорить внятно, но выходит тоже так себе. ― Я просто не выспался, вот и… ― Преследовали кошмары? ― мягко интересуется Хосок. ― Что-то плохое приснилось? ― Нет, не в этом дело, ― снова мотает головой Мин. ― Тэхён в больнице. Кошмар вашей семьи в городе и неизвестно чего ждать. А… ― Юнги и сам не верит, что в такой ранний час заводит такие серьёзные разговоры. Можно было и сказать, что всё в порядке, что он просто устал за те дни, изрядно помотавшие его, но есть ли в этом смысл? Определённо, нет. И так рано или поздно придётся вновь и вновь заговаривать об этом, так в чём же резон молчать сейчас? — А за мной который день ездит чёрный внедорожник, и… мне страшно, Хосок… — признаётся Юнги, а у самого губы вот-вот дрожать начнут. Мин до ужаса не любит показывать свою слабость, всегда был сильным и Тэхёна учил, пусть и омега. Но при виде Хосока хочется забыть о своём непробиваемом характере и побыть… собой. Таким уязвимым. Ранимым. Уставшим. Желающим скрыться от мира за широкими плечами альфы, лишь бы избежать всех невзгод и страданий. Хочется, чтобы его просто кто-то защитил, а не чтобы он сам постоянно всех защищал. Хосок тяжело вздыхает. Он и сам согласен с тем, что всё, что происходит – очередное начало чего-то ужасного. Признавать не хочется, но приходится. Хосок и сам в замешательстве, сам растерян. Но теряться сейчас в своих чувствах всё равно, что утонуть в озере, не попытавшись даже удержаться на плаву. Всё снова неспокойно: покушения, нападения на их территории, неизвестное звено преступной иерархии, Пак Чимин. Хосоку рвать и метать хочется, но он стоически терпит, невесомо касаясь минового беспорядка на светлой макушке. Приглаживает взъерошенные волосы, наконец-то искренне улыбаясь. Слабо, но искренне. ― Юнги, ― нежно обращается альфа, поднимая голову омеги за подбородок двумя пальцами, чтобы посмотрел на него. ― Тэхён сейчас под наблюдением лучших врачей города. В отдельной палате, где его никто не потревожит. Он восстановится уже совсем скоро, вот увидишь. Тем более, с ним Чонгук. ― Хосок ненароком вспоминает о младшем брате. Намджун сказал, что прежде, чем позвонить ему, звонил Чону младшему, а у того «абонент вне зоны действия сети». Стоит ли переживать, или его телефон просто разрядился, пока он сидел возле Тэхёна столько времени? ― С Чимином мы разберёмся. Я тебе обещаю. Ты мне веришь? ― альфа смотрит прямиком в глаза Юнги. Омега никак не реагирует, смотрит в ответ, но в переливе шоколадного взгляда видит – верит. ― Этот внедорожник… ― Прости, ― вздыхает Хосок, поглаживая большим пальцем подбородок Мина. ― Я не хотел тебя обременять, и чтобы ты вдруг переживал, но это мои люди. Пока Чимин в городе, я не могу быть уверен в твоей абсолютной безопасности, пока меня нет рядом. Это твоя охрана. ― Моя… кто? ― взгляд Юнги растерянный, и бровь даже слабо дёргается, но он старательно контролирует свой наплыв эмоций, поражённо млея под поглаживаниями тёплой ладонью собственной щеки. ― Охрана. Они повсюду ездят за тобой. Для твоей же безопасности. ― Но… ― Так нужно, Юнги, — уверенно кивает альфа. ― Это вынужденная мера. Прости, что не рассказал сразу. Я должен был. ― Нет, ничего… ― смешанные чувства одолевают. И то ли это в связи со стрессом пережитых дней, то ли омега безбожно рвётся наружу, проявляя себя, но в груди что-то трепещет. Смятение, удивление, лёгкая обида с поволокой злости, успокоение и уверенность в том, что Хосок заботится о нём. ―Теперь я хотя бы знаю, что у меня не паранойя и бояться мне особо нечего, ― слабая усмешка. Снова нервная. Хосоку хочется сказать, что бояться есть чего. Чимин не тот, кто свои действия на показ выставляет на потеху зрителям, чтобы все знали кто, что и как. Чимин крыса. Дай ему волю (она у него и так безгранична), он просочится в любую щель песчинкой, не издав и шороха. Но вместо этого, альфа только кивает, сохраняя слабую теплую улыбку на губах. ― Да. Нет. Далеко «нет». Но Юнги и знать не нужно. Пусть будет уверен. Так будет лучше. Юнги ещё пару минут молча смотрит в пол, опять опустив голову, как только Хосок убрал свою ладонь, а потом выпрямляется, уже самостоятельно заглядывая в глаза альфы. ― Ты когда-нибудь расскажешь, кто такой Чимин и что произошло? ― спрашивает совсем тихо. Боится ответа не услышать. Или боится именно его и получить. Юнги и сам не знает, просто интерес не даёт спокойно спать, как оказалось. Хосок неуверенно мнётся. И в груди неприятно колет. Слишком личное. ― Расскажу, ― выдаёт совсем тихо. И снова ощущение, что тишину нарушать страшно. ― Но потом. Не сейчас, ― то чего Юнги и ожидал. Может, оно и к лучшему? Омега в ответ всего лишь кивает. ― Хватит о плохом? ― Хосок снова пытается улыбнуться. И опять выходит чертовски плохо. Опять что-то больно пульсирует под грудью, и его душа хочет свободы. Нельзя. Не сейчас. ― Позавтракаем у Джина? Прости, сегодня у домработницы выходной. ― Да, конечно. Юнги и не сопротивляется. Чувствуется подступающая тошнота. Он половину ночи и дня провёл у тэхёновой кровати без еды и воды, а завтрак в виде вкусного кофе и сладких джиновских кексов слишком заманчивая перспектива, чтобы так просто отказаться. Он не уверен, что кусок в горло полезет, но попытаться же стоит. Стоит же пытаться, если есть шанс?

***

Небо плачет, как и Юнги прошлым вечером. Безостановочно, громко, сопровождая почти каждую каплю раскатом грома. Небо молнии мечет, затягиваясь чёрными тучами всё сильнее. Ни одного намёка на проблески хотя бы луча солнца. Омега на пассажирском сидении всматривается в непрекращающийся ливень. Внешне спокоен, а внутри всё равно что-то трепещет. Хосок рядом внимательно смотрит на дорогу, изредка поглядывая на омегу: Юнги во вчерашней одежде, слегка помятой – Хосок не раздевал его, в одежде уложил спать, сняв только короткую куртку, – лицо опухшее, и синяки под глазами. Альфа помнит его при первой встрече: с румяными щеками, улыбчивый и стеснительный. Жизнерадостный. Сейчас – поникший. Погода портится с каждой минутой. Теперь уже не ливень, а настоящая гроза одолевает. Дворники стабильно смахивают холодные капли с лобового стекла, а Юнги кажется, что природа – олицетворение его души. Феникса олицетворяет. Альфа выворачивает руль, съезжая с шоссе на главную трассу – Хосок живёт почти за чертой города. Юнги безжизненным взглядом следит за пролетающими макушками деревьев, плавно сменяющимися столичными высотками, за редкими машинами, проезжающими мимо. В такую погоду только дома сидеть, а омега вот не хочет дома. Хочет к Тэхёну в больницу, сидеть с ним, поглаживать по руке, тем самым говоря, что он с ним рядом, что всё будет хорошо. Хосок же обещал. Но вместо этого сейчас уныло рассматривает надоевшие пейзажи, просто желая, чтобы всё это закончилось. А лучше бы и не начиналось.

***

Джин сильно хмурится. Кричать хочется, а лучше зарядить пощёчину и расплакаться. В кафе немноголюдно: никто не решается выйти в грозу на улицу. Но он же приличный. Сдержанный. Был. До тех самых пор, пока в кафе не зашёл Намджун, мысленно мечтающий испепелить каждого взглядом. ― Явился? ― Сокджин заявляет с очевидной претензией. Даже не смотрит на мужа. Слишком обижен и зол, чтобы миловаться. ― А не должен был? ― хмыкает альфа. ― Должен. Только вчера вечером и домой, а не с утра в моё кафе, ― омега ведёт влажной тряпкой по стойке, стирая пыль, осевшую за ночь. Показательно отворачивается и широкими шагами уходит в другой конец. ― Джин, я предупреждал… ― Ты ни черта не предупреждал, Намджун, ― срываясь с места снова к мужу, шипит Сокджин. ― Мог хотя бы позвонить. Омега тычет пальцем альфе в грудь, продолжая сжимать в руке уже грязную тряпку, и цедит сквозь зубы. Они ссорятся редко. Почти никогда. В браке пару лет, а все их стычки были в основном по пустякам. Ни разу не из-за серьёзных на то причин. Поэтому и Намджун сейчас чувствует себя почти что жалким. Он ведь и правда мог позвонить Джину, предупредить, что занят на работе и что вряд ли придёт домой ночевать. И ему до кома в горле не хочется скандалить на этой почве, только Джин выглядит вымотанным, и глаза красные от слёз, а сам он не выспавшийся и в ужасном настроении. Даже притворяться сложно. Альфа гулко вздыхает и потирает замученное на вид лицо ладонями, складывая руки на стойке одну на другую. ― Прости, ― тихо шепчет Намджун. ― Прости… ― Сокджин звучит раздражённо. И уж точно омега не извиняется. Наоборот, передразнивает. ― Всё, что ты мне можешь сказать – это сраное «прости»? После того, как я всю ночь не спал и думал, как бы моего единственного мужа не пристрелили какие-то ублюдки, которые возвращаются в город спустя десяток лет и начинают строить свои планы? Голос на грани истерики, и руки начинают подрагивать от нарастающего раздражения, превращающегося в злость. ― Джин, ты знаешь, что я всегда обо всём тебе говорю. Вчера я был занят: собирал Чонгуку информацию по… ― Как я устал… ― прерывает монотонную речь альфы Джин. Он мотает головой, поджимая губы и запрокидывая голову назад. Слёзы сдерживает, что опять подступают, как будто и не прекращались. ― От всей этой вашей мафиозной херни, от твоего вечного отсутствия дома, от Чонгука я тоже устал, Джун, ― Сокджин пытается сдержаться. Смотрит на мужа, пытается в его глазах раскаяние увидеть и ту нежность, что его согревала. Но видит только усталость и абсолютное отречение от всего. Намджун тоже устал. Только не скажет об этом и никому не пожалуется. Плакаться не прибежит. Он сам это выбрал. Сам знает, что легко не было никогда, даже в мирные времена. А сейчас в воздухе чувствуется приближение неминуемой расправы. Мести. Смерти. ― Иногда я сожалею о том, что вообще позволил тебе стать частью всего этого. ― Ты позволил мне стать? ― истерично усмехается Намджун. ― Малыш, послушай… ― Нет, Намджун, это ты меня послушай, ― Джин смотрит с укором и с каждой секундой раздражается всё больше и больше. В груди сидит обида и гложет изнутри, не позволяя понять и смириться. Яд заставляя выплескивать на мужа. ― Ты с самого начала знал, что я против. Всё это…― омега растерянно руки в стороны разводит. ― Всё это не то, о чём я грезил. Я всегда хотел спокойную жизнь с любимым альфой, своё кафе, счастливые дни и семейные праздники в кругу родных и близких! И ты прекрасно это знаешь! ― Джин готов голос повышать. Он молчать больше не хочет. Молчал долго. Мирился с тем, какой путь выбрал его альфа, вопреки всем его возражениям. Но устал. Устал притворяться и делать вид, что всё в порядке, что это его не тревожит. Что готов ко всему. Ни к чему он не готов. От этого обиднее вдвойне. ― Но я поддержал тебя, Намджун. Поддержал и принял каждый твой выбор, потому что мы – семья, чёрт возьми. Потому что я уважаю тебя и твои решения. Потому что… люблю тебя, ― теряет силы омега, переходя почти на шёпот. Устал самому себе противоречить. ― И я понимаю тебя. Но пойми и меня: сидеть каждую ночь и трястись от того, что я ни черта не знаю, где ты пропадаешь, что с тобой и кто… Это слишком для меня, Джун. Я не хочу так… Не хочу. Джин опускает голову. Старается не разводить истерик и держится. В кафе хоть и немноголюдно, да и всем откровенно плевать на семейные страсти в паре метров от них, но он не может показать свою слабость при других. Наедине бы уже билась посуда и горькие слёзы солёными дорожками стекали по румяным щекам, а приходится отчаянно бороться и пытаться донести до альфы свои мысли. Хочется, чтобы его услышали. Чтобы перестали заставлять играть спектакль, в котором Джин в роли главного шута с улыбкой до ушей и лучезарностью, освещающей самые гнилые и тёмные уголки Феникса. Хватит с него. Он натерпелся. ― Малыш… ― Мне не нужны твои извинения, Намджун, ― хрипит Сокджин, опуская голову и утыкаясь взглядом в тёмную поверхность стойки. ― Мне нужен мой муж, Джун. Живым, понимаешь? ― пухлые губы нервно растягиваются в неестественной ухмылке. ― Я хочу, чтобы он рядом был. Со мной. Хочу жить спокойно и не бояться. Как же ты не понимаешь этого? Омега слезящие глаза поднимает на альфу, смотрит и чувствует, как кровью хрупкое сердце обливается, как пальцы сильнее тряпку сжимают и губы дрожат. Не смог сдержаться, эмоции верх взяли над темпераментом. Намджун не отвечает. Смотрит на мужа в ответ и кусает губу. Он понимает. Всегда понимал. Знает, как Джину это не нравится. Знает, как больно ему – по глазам родным, сияющим раньше, видит. От этого самому хочется пулю в висок пустить, предварительно попытав, как Чонгук любит. С особой хладнокровностью и животным огнём в глазах. Чтобы на себе боль прочувствовать. Чтобы самому утопиться в этом отвратительном океане горечи, лишь бы слёзы Джина не видеть. Лишь бы он улыбался. Как раньше. Искренне и так светло. Чтобы путь ему тёмный освещал. Но он не может отказаться от этого. Сам пропитался. Сам влился. Теперь сам пахнет жестокостью, кровью и порохом. Сам часть этой тьмы, что обволакивает столицу с каждым днём всё больше и больше. Он и сам теперь далеко не святой. Руки его в крови чужой запачканы. И Джин не знает этого. Не должен. Для него он – его опора и защита, его путеводная звезда в жизни. А на деле Намджун как все те, на ком злые языки клеймо «убийца» поставили. Они-то правы. А Сокджин, святым считая, ошибается. ― Джин, этот разговор бессмысленный, ― подытоживает альфа. Самому на душе паршиво, а выплёскивать гнев на муже не хочется. Не заслужил его лучик света в этой грязи тонуть, а тонет. Идёт за Намджуном следом. Идёт с плотно завязанными глазами за руку ведомый. Остановиться не может, потому что верит ему. Намджун же обещал ему лучшую жизнь, когда, захлебываясь в собственном рассказе эмоциональном, твердил, что это шанс, упускать который сравнимо смерти. Бедность преследовала, стоило им перебраться. А тут глава самого влиятельного клана к себе зовёт. Как тут отказаться? ― Тогда где ты смысл видишь? В чём? В том дерьме, куда ты нас затянул? ― повышает голос Джин. ― Где же он, Намджун? Покажи, объясни, может я ослеп от своей наивности и глупости? Может, я уже за этим мраком не вижу ничего? ― Сокджин… ― Намджун его словесный поток прервать хочет, но не может. Джин хочет понять, где же он, мать твою, не прав. ― Что? Что ты хочешь от меня, Джун? Я не понимаю, ― мотает головой омега. ― Я жду ответа. А ты молчишь. А знаешь почему? Потому что я прав, Намджун. Прав. А ты делаешь вид, что так нужно. Что это всё ещё наше спасение. Всё ещё выход из положения. Только выхода и вовсе нет. Мы закапываем себя глубже и глубже в грязных деньгах. А я так не хочу. Лучше зарабатывать как все и чувствовать безопасность, быть уверенным в завтрашнем дне, чем жить в роскоши и думать о том, как бы тебе пулю в башку не пустили. Этого ты всю жизнь хотел? Так ты хочешь жить? ― Ты думаешь, что обычная жизнь обезопасит нас? ― фыркает Намджун. Его терпение тоже на исходе. Он далеко не ангел. Ему терпеть тоже сложно. И упрёки в свою сторону тоже слышать сложно. Но он ради мужа терпит. Сжимает под стойкой ладони в кулаки до белых костяшек, лишь бы не сорваться. ― Это не так, Джин. И ты это знаешь. В этом городе опасно, кем бы ты ни был. ― Так давай уедем отсюда, в чём проблема? ― искренне не понимает Джин. ― Давай просто бросим всех и уедем туда, где будет безопасно… ― Я дал клятву клану, Джин. ― Да я срать хотел на этот блядский клан и Чон Чонгука! ― Джин говорит громко, но ещё не кричит. Бьёт кулаком по стойке, привлекает внимание пары зевак за дальним столиком и тут же смиряет пыл. Не хочет он так выносить ссор. Не чужих умов дело. ― Ты не знаешь, что это. Не знаешь, что такое преданность, что такое верность. ― Я не знаю? ― и вновь истеричная усмешка. Ком в горле уже душит и лёгкие разрываются от недостачи в них кислорода, но он по-прежнему стоически держится. Не имеет права сейчас разрыдаться. Не хочет. ― Это я не знаю, что такое преданность и верность? Я вышел за тебя замуж! Посвятил свою жизнь другому человеку, отдал всего себя! Доверил свою жизнь тебе, потому что ты мой альфа, Намджун! Я предан тебе! Я верен тебе! Я знаю, что это такое, и говорить мне об этом… ― Это не та верность, о которой ты говоришь. Это совсем другое, ― монотонно отвечает альфа. Тоже пытается донести, но его не слышат. Или слушать не хотят. ― Ты боишься, что Чонгук убьёт тебя, как сотни тех, кто ему дорогу перешел? Как те, кто понял, что им дорога жизнь и решил просто начать всё с чистого листа? Этого ты боишься? ― Намджун отрицательно качает головой, расплываясь в какой-то больной ухмылке. Ему больно видеть застывшие слёзы в глазах мужа. Больно, но приходится. ― Тогда чего ты боишься? ― Я не боюсь, Джин. Только не смерти, ― подмечает альфа, удобнее усаживаясь на барном стуле. ― Её я бояться перестал, после пары лет работы с ним. ― Не боишься, значит? ― поджимает губы Джин. ― А за меня ты боишься? Или ты такой бесстрашный? ― Перестань, пожалуйста, я прошу тебя. Это ничем хорошим не закончится. ― Пока ты на его коротком поводке, как собака-цербер, конечно, не закончится. ― Ты переходишь границы, ― неосознанно скалится Намджун. ― Никаких границ нет и никогда не было! Ты выдумал их в своей голове, оправдываясь! Только для чего, я понять не могу? Ты боишься его? ― Я уже сказал, что я его не боюсь. А ты меня будто не слышишь. ― Я-то как раз тебя слышу. И слушаю. Так и ты меня услышь. Я не прошу у тебя его убить. Я прошу у тебя спокойной жизни. Это всё, чего я хочу, Джун. Мне большего не надо. ― Джин… ― Тогда для чего, Намджун? ― красные глаза омега поднимает и встречается со взглядом альфы. Внутри кровь стынет от того, с какой хладностью смотрят на него. И Джин с ужасом осознаёт, что это не он. Не тот Намджун, который всегда смотрел с такой лаской, нежностью и теплотой, что внутри пионы расцветали, тюльпаны сладкий аромат пускали по венам. Не его муж. ― Потому что эта грязь уже внутри меня, Джин, как бы я этого ни отрицал. Я пропитан тем миром, куда ступил по собственной воле. И этого из меня так просто не убрать. Не искоренить. ― Я помогу тебе, ― Джин, вопреки себе, подаётся вперёд и тёплые ладони кладёт поверх ладоней мужа, смотрит с мольбой в больших карих глазах. ― Слышишь? Я сделаю всё, что ты скажешь, милый. Только прошу тебя, давай просто уедем. Я так больше не могу. Я не хочу так больше. Прошу тебя… ― голос совсем на нет сходит. Шёпот растекается тёплым молоком, окутывая двоих. Намджун сдержать слабой улыбки не может. Только не обещает эта улыбка того, чего так слёзно просит омега. Даёт ложную надежду в попытке успокоить. ― Ты не сможешь, Джин. Я в этом уверен, ― твёрдо заявляет альфа. Ему бежать от себя хочется, только бы не видеть, как своими словами рушит всё внутри любимого мужа. Но горькая правда ядом по собственным венам течёт и разъедает изнутри. Говорит, что нет выхода отсюда. Нет и не будет, как бы оба того ни хотели. ― Прости, ― шепчет в ответ Намджун и холодной ладонью по щеке ведёт, смахивая первую слезу. Джин не смог сдержаться. Не смог раненную душу успокоить. ― Мне пора. Работа ждёт. Альфа убирает руку от омежьей щеки, влажную от слёз, целует свои холодные пальцы и прикладывает обратно к щеке, оставляя фантомный поцелуй. Лучше так. Пусть так. А после, не прощаясь, уходит, больше не в силах сдерживать свою злость на самого себя. Джин ещё пару секунд смотрит вслед уходящему мужу, а потом выпускает из рук тряпку и оседает на пол, прикрывая глаза. Слёзы по щекам стекают, а собственная ладонь на красные искусанные губы ложится, заглушая вырывающиеся всхлипы. Не сможет Джин изменить этой гнили, пропитавший их. И мириться не хочет. Не сможет.

***

― Намджун? ― голос Чонгука звучит твёрдо, когда тот обращается к альфе. ― Мне ещё раз повторить? Ким смотрит перед собой и дёргается, когда в тишине наконец различает своё имя, поднимая безжизненный взгляд на Чона. ― Прости, я задумался, ― отрезает он, встречаясь с недовольным взглядом главы. ― Пожалуйста, можешь ещё раз повторить. ― Ты нашёл то, о чём я тебя вчера просил? ― толкая язык за щеку от раздражения, повторяет Чонгук, складывая ладони на груди. Виски нещадно пульсируют, а во рту сухость стоит, и тело ломит. Кайф прошёл, а теперь он собирается по частям и ненавидит себя. Не за то, что нюхал кокаин с тела затраханного омеги и упивался чужим продажным телом, а за то, что опять проявил слабость, пытаясь показаться сильным. Из-за того, что опять глушил тупую боль не тем. Не с тем. Опять проебался. И от этого грудную клетку разрывает. Но он снова в маске хладнокровия. Терпеливо, пусть и терпение то на исходе, наблюдает за тем, как его доносчик папку открывает и файлы перебирает. ― Я просидел всю ночь, и это всё, что удалось нарыть, ― альфа чуть приподнимается с места, прогоняя из тяжёлой головы события сегодняшнего утра, и протягивает Чонгуку три печатных листа, по сути с тем, что и так знает Чон. ― Никаких конкретных сведений. Ни местоположения Чимина, ни его псин, которые за ним на пятках бегают, ― вспоминая обидные слова мужа, вторит Намджун, мысленно хмыкая. Как же иронично. ― Никакой информации о счетах, о контактных данных. Ничего, блять, вразумительного. Чонгук, нахмурившись, вчитывается в то, что ему предоставили и, правда, не видит ничего нового. Имя, возраст, статус, семья, какие-то подробности детства и собственность. Активы, доли, бизнес, за исключением нелегального. Банальное досье, способное нарыть каждый новичок в этой сфере. Чон не злится на Намджуна. Он знает, что альфе, если сказали, он найдёт даже то, что скрыто от глаз посторонних. Он уже выплёскивает ярость на Пака. Этого ему достаточно. Хоть и хочется собственноручно вонзить клинок в сердце и изводить. Чтобы прочувствовал весь спектр тех чувств, что пришлось ему самому испытать. ― Расчётливый ублюдок, ― прыскает Чонгук. ― Неужто предвидел, что я под сученыша кoпать буду? ― От этой мрази и следовало ожидать, ― почти рычит Хосок, перекладывая ногу на ногу и расстёгивая пуговицу на дорогом пиджаке. ― Нам, ― теперь старший Чон обращается к альфе рядом с ним, ― а что по тем счетам Ли Сана? Так ничего и не удалось откопать? ― Нет. Сам сдох и даже после смерти ни черта ни оставил. ― Остаток его людей пытать бессмысленно, ― подтверждает Чонгук. ― Эти крысы расползлись по углам, как только их надзирателя жестоко убили. Да и вряд ли они что-то знают об этом. Бесполезные куски мяса. ― Ах да, ― перебивает мысль Намджун, выуживая из папки ещё пару листов и протягивая их младшему Чону, ― пуля, которую ты вытащил из себя и та, которая была выпущена в Тэхёна идентичны. Стреляли из одной винтовки. Не исключено, что один и тот же человек. Из-за слов о Тэхёне у Чонгука снова противный скрежет внутри раздаётся. Прошло два дня, а ни одного звонка из больницы так и не поступило. ― В тебя стреляли ещё до появления Чимина. В Тэхёна – после. Кому вы… ― Обе пули были предназначены для меня, ― перебивает Хосока Чонгук. ― Второй раз целью тоже был я, Хосок. Тэхён закрыл меня собой, чтобы спасти. Собственные слова желчью оседают на языке, и горечь внутри прожигает всё. Тэхён пожертвовал собой, чтобы спасти его. Большего ему и знать не хотелось. Только разве что название средства, чтобы излечить собственный эгоизм. Иначе бы он не допустил того, чтобы его, Тэхёна, свинец пронзил. Никогда бы не позволил. Просто молчал об этом, чтобы мысли сжирали только его самого. ― Значит, кто-то активно желает избавиться от тебя, и совершенно нельзя исключать, что и первое покушение дело рук Пака, ― потирает пальцем подбородок Хосок. Намджун рядом согласно кивает. ― Я этому ублюдку глотку перегрызу, ― злобно рычит Чонгук, прочёсывая пятернёй спутанные волосы. Утром отправиться в душ казалось ему просто покорением Эвереста. Даже не хватило сил, чтобы уложить нормально волосы. Сил, чтобы жить, тоже не было. Но пока он не убедится, что с Тэхёном всё в порядке, будет карабкаться из могилы даже с останавливающимся сердцем и редким дыханием. Хосок с Намджуном согласно молчат в ответ, ожидая дальнейших указаний главного альфы, но Чонгуку бы с пеплом смешаться и прямо сейчас под ливнем раствориться, смешиваться с грязью и в водосточные канализации утекать. ― Я подумаю, что делать дальше, ― будто услышав мысли присутствующих, отвечает Чонгук, прикрывая глаза. ― Пока можете быть свободны. Чон откидывается на спинку кресла, запрокидывая голову. Пульсирующая боль так и не отступает после пары таблеток обезболивающего. Нормального обезболивающего, а не его дорогих синтетических заменителей, что Чонгук любил класть под язык и уноситься в прострацию, лишь бы на время забыть об этом проклятом мире. Не того обезболивающего, под действием которого он образ омеги видит и, кажется, сходит с ума. То ли от угрызений совести, что долгие годы спит где-то в глубине запертой в клетке души, то ли от того, что запах его повсюду и голос мягким бархатом звучит. ― Хосок, на секунду, ― останавливает брата Чон у самых дверей, когда тот почти выходит из кабинета следом за Намджуном. Альфа отпускает ручку двери и неторопливым шагом подходит к младшему брату, пряча руки в карманах. ― Мне тебе снова прочищать мозги? ― с ноткой яда спрашивает Хосок, уставившись на развалившегося в кресле Чонгука. ― Заметил? ― зачем-то уточняет Чонгук. И так ответ знает. Чувствует, с каким осуждением брат смотрит. ― От тебя шалавистым омегой несёт за тысячу миль, и глаза красные. Завязывал бы ты, Гук-и, ― резко меняя нравоучительный тон на удивительно заботливый, произносит Хосок. ― Ты реально сдохнешь раньше времени. ― Я тебя не за этим позвал, Хо, ― холодно осаждает Чонгук, открывая глаза и поднимая голову, чтобы видеть лицо брата. А оно в страдальческой гримасе скривилось, и смотрит он на него с искренним сочувствием. ― Юнги в порядке? ― Как давно ты печёшься о безопасности чужого тебе омеги? ― язвит Хосок. Не от большой радости и настроения хорошего. От очередного яда, пущенного младшим братом по венам. ― Я задал вопрос. Чонгук бы и нашёл, что ответить. Вновь увильнул бы, сумничал или кинул колкость в ответ, но его состояние говорило только о физическом и моральном разложении. Ему бы, и правда, сгнить, пусть и гнилью изнутри несёт. Лишь бы чувствовать это разъедающее внутри что-то перестать. ― Он остался у меня, ― в тон брату отвечает Хосок. Раз вопрос задали, то и ответить нужно. ― Утром я отвёз его домой. Возле него охрана. ― Хорошо, ― Чонгук коротко кивает, смотря на вмиг ставшее безэмоциональным лицо старшего брата. ― И… спасибо. Тэхён бы не простил, если бы и Юнги пострадал. ― Не стоило благодарностей. Это всё? ―Да. ― Тогда я пойду, ― Хосок тут же разворачивается и снова направляется к двери, останавливаясь опять, схватившись за ручку. ― Перестань быть таким мудаком, Чонгук. Тебя это не красит, кем ты себя не возомнил, ― мрачно заявляет Хосок. ― До встречи, братец, ― и скрывается, оставляя Чонгука наедине со своими демонами. Чонгук шумно вздыхает, и снова устало прикрывает глаза. В висках по-прежнему кто-то остервенело пляшет чечётку. Альфа снова мысленно зарекается перестать употреблять, только всё это пустые слова. Он и дня не продержится без того, что заставляет его хоть на пару часов почувствовать себя живым. Без острой боли внутри чувства отвращения к самому себе. Звенящая тишина вдруг нарушается вибрацией телефона в кармане классических брюк. Чон жмурит глаза, достаёт мобильный и, даже не смотря, отвечает на звонок. ― Да? ― Господин Чон, ― раздаётся знакомый голос на том конце. ― Господин Ким пришёл в себя, ― оповещает главный врач, а у Чонгука в горле ещё больше пересыхает, и ноги непослушно поднимают тяжёлое тело с кожаного офисного кресла. ― Скоро буду. Альфа сбрасывает звонок, не дожидаясь ответа главврача, хватает со спинки кресла пиджак и быстрыми шагами движется к лифту. Может, в Тэхёне он найдёт успокоение?

***

Снова больничный коридор, но теперь по нему слоняются постояльцы и лежащие здесь пациенты. Клиника частная, людей мало, но это малое количество альфу напрягает. Он проходит мимо стойки регистрации, получает приветствие от омеги, разбирающего больничные листы, и уверенно идёт в сторону палаты. Отчего-то волнение одолевает и чувство собственной жалости. Чонгук никогда в этом не признается, даже самому себе, но стыд пробивается сквозь серьёзное выражение лица алыми пятнами на скулах. Или это он так бежал от машины до парадного входа, что лицо вдруг покраснело? Вряд ли. Он приоткрывает дверь в палату и сразу же замечает медсестру, меняющую капельницу возле омеги. Тэхён ей мило что-то отвечает, слабо улыбается, не замечая в палате присутствия альфы, но когда в лёгкие забивается аромат грецких орехов, Тэхён замирает. ― Всё, господин Ким, ― звучит рядом голос молоденькой девушки, но Тэхён его и не слышит. ― Я загляну вечером проверить самочувствие. Отдыхайте. Она кланяется и, пробегая мимо Чонгука, скрывается за дверью больничной палаты, оставляя наедине. Чонгук ещё пару секунд стоит и молча смотрит на всё ещё бледное лицо и залёгшие у ореховых глаз морщинки, а потом проходит, присаживаясь на стул, на котором просидел всю ночь у бессознательного тела. ― Привет, ― стараясь как можно бодрее произносит альфа, но кроваво-красный взгляд выдаёт всю усталость. ― Добрый день, господин Чон, ― хмыкает Тэхён, не отрывая взгляда от Чонгука. ― Тэхён… ― Ладно, прости, ― омега хрипло хихикает – голос ещё не окреп после долгого молчания, — а потом с улыбкой исправляется. ― Привет, Чонгук. ― Как ты себя чувствуешь? ― Как будто меня пристрелили, ― кивая головой на белую марлевую повязку поперёк груди, омега усмехается и с небывалой теплотой смотрит на альфу. Чонгуку улыбаться хочется. Потрескавшиеся губы растягиваются в искренней улыбке, а рука непроизвольно тянется к не обременённой капельницей руке омеги. ― Шутишь? Идёшь на поправку, ― подмечает Чон. Тэхён опускает взгляд на татуированную ладонь альфы, покоящуюся на его собственной, и в ответ такой же улыбки сдержать не может. ― Не всё же в больнице валяться, пока город не спит ночами, порождая зло. ― Звучит как тост. ― Только пить за это совсем не хочется, ― не сдерживает горькой ухмылки Тэхён. Омега поднимает всё ещё мутный после наркоза взгляд, и глаза непроизвольно цепляются за потрескавшиеся сосуды на глазных яблоках, кровавой паутиной оплетшей их. ― Ты снова что-то принимал? ― спрашивает уже тише, а Чонгук, как провинившийся, взгляд опускает. И почему его только совесть гложет от этого взгляда? Почему он вообще что-то чувствует, находясь так близко к Тэхёну? Чонгук молчит. Не хочет на вопрос отвечать. Зачем, если Тэхён и так всё понял? Он убирает свою ладонь с руки омеги, и сцепляет пальцы в замок на своих коленях, продолжая смотреть в пол. ― Для чего ты это делаешь? ― после минутного молчания продолжает омега. Прав оказался. ― Это разрушает тебя, а видимость временного счастья всё равно исчезнет. Я знаю, о чём говорю, не думай, что я святой и ни разу ничего не курил, не глотал и не нюхал. ― Ты думаешь, я этого не знаю? ― сухо усмехается альфа. ― Я каждый день слышу это от Хосока. ― Тогда вопрос остаётся тем же. ― Так легче, ― Чонгук пожимает плечами. Сколько бы раз Хосок ему не пытался донести обратное, все слова старшего брата просто проходят мимо. Чонгук их игнорирует, считая, что делает лучше. Что он и сам разберётся. Он давно не ребёнок. В праве сам распоряжаться жизнью. Хосока Чонгук слушать не хочет. А Тэхёна слушает. И слышит. Только пообещать ему ничего не может. ― Временная иллюзия? ― Освобождение от мук. ― Ты выбираешь не тот путь, ― заключает Тэхён. В его взгляде теперь ни доброты, ни нежности, ни сочувствия и жалости. Взгляд серьёзный. Нечитаемый. ― А ты выбрал тот путь? ― решается поднять глаза альфа. ― Не обо мне речь, Чонгук. Ты переводишь стрелки на меня, потому что и слышать не хочешь. Считаешь, что спасаешь себя, но делаешь на деле только хуже. Было бы мне плевать, я бы и слова тебе не сказал. ― А тебе разве не плевать? ― с тяжестью в голосе удивляется альфа. ― А я хоть раз показывал, что мне плевать? ― с той же тяжестью спрашивает Тэхён. ― Почему… ― Потому что… ― не даёт договорить он. Сам прерывается на полуслове. Пытается хоть что-то придумать, но голова пуста. «Потому что мне не плевать на тебя?», ― слишком очевидно. «Потому что я вижу, как тебе больно, но молчу, потому что ты даже не позволишь прикоснуться к своей душе?», ― слишком банально. «Потому что… я привык к тебе, к твоему голосу, к твоему кроваво-красному взгляду, в котором тону, и не прощу себе, если потеряю?», ― слишком рано. «Потому что… похоже, не хочу быть никем для тебя?», ― слишком самонадеянно. «Потому что не смогу без тебя?», ― слишком громко. Мысли стаей проносятся в слабо соображающей голове, но ни одна не подходит. Всё слишком… не то, чтобы быть озвученным сейчас. ― Почему ты закрыл меня собой, когда понял, что там снайпер? ― облегчает омеге задачу Чонгук, а сам смотрит выжидающе. Толкает язык за щеку от раздражения. Сам себя раздражает, когда взгляд на повязку, обволакивающую красивое тело, спускается. Тэхён облегчённо выдыхает. Кусает губу и пожимает плечами, будто Чонгук и сам ответа на свой же вопрос не знает. ― Потому что только так можно заслужить твое доверие? ― усмехается он. ― В нашу первую встречу ты так и сказал, если я не ошибаюсь. ― Только из-за моего доверия? Только потому что хочешь, чтобы я доверял тебе, ты бросился под пулю? ― Теперь этого не достаточно? ― выгибает чёрную бровь омега. ― У тебя появились новые условия? ― Никаких новых условий, Тэхён, ― отрезает Чонгук. «Вообще никаких условий. Они недостойны того, чтобы ограничивать тебя», ― так и остаются комом в горле неозвученные слова. ― Тогда что? ― заглядывает прямиком в душу и чуть приподнимает всё ещё налитую свинцом голову. Хочется быть ближе. ― Я готов пожертвовать кем угодно, Тэхён, но ни одна из этих жизней не будет сравнима с твоей, ― шепчет альфа и снова накрывает ладонь омеги своей. Признаёт своё поражение.