Тёмный феникс

В тишине промёрзлых стен пустой комнаты, эхо от которых разносится в радиусе нескольких метров, слышатся тяжёлые шаги. Альфа уверенным шагом преодолевает два коридора и останавливается у тёмной пошарпанной двери. За ней визг раздаётся, да такой, что даже у самого хладнокровного человека что-то внутри да обязательно заверещит. Раздирающий душу. Но мужчине в дорогом костюме плевать. Он трижды стучит и покорно ждёт разрешения войти, сложив руки за спиной. Визг резко прекращается, будто магнитофон одним точным нажатием кнопки питания выключили, а после слышится удовлетворённое рычание и громкое: «Кто?». Альфа неторопливо нажимает на ручку и приоткрывает дверь, заглядывая внутрь одним только глазом. ― Господин, разрешите? ― слишком спокойно интересуется стальной голос, больше походящий на голос запрограммированного робота, чем на человеческий. ― Ты всё равно здесь, ― в тон ему отвечают. ― Заходи. Альфа благодарно кивает и проскальзывает внутрь. Бесшумно, будто тень. Ему разрешили, но лишний раз будоражить неконтролируемое довольно рискованно. ― Я пришёл сказать, что мои люди смогли вычислить, куда перенесли запасы Ли Сана. Они в морском порту на окраине города, господин Пак, ― уверенно заявляет мужчина, одёргивая полы чёрного пиджака и тут же складывая руки снова за спиной. ― Весьма умно с его стороны, ― цокает заинтересованно Чимин и чиркает металлической зажигалкой, поджигая сигарету в белоснежных зубах. ― Я знал, что этот ублюдок не оставит их на старом месте. ― Что прикажете делать? ― альфа смотрит на своего господина в открытую, и его вовсе не волнует, что на полу лежит изуродованное тело очередной крысы, недостойной жизни, а костюм от первого дома моды залит алой кровью. ― Сегодня уже ничего, ― с хвалебной полуулыбкой хмыкает Пак, глубоко затягиваясь и выпуская сизый дым перед собой. ― Ты сделал достаточно. Об остальном я позабочусь чуть позже. ― Прошёл почти месяц, господин, ― подмечает «тень», почти слившаяся с темнотой сырой холодной комнаты. ― Вы специально оттягиваете время? ― Разумеется, ― Чимин скалится, делая пару шагов к альфе. ― Я уже знаю, что Чоны боятся меня. Приставили охрану к семейному особняку, и даже шлюху Хосока окружили толпой безмозглых кусков мышц. А про Ким Тэхёна и говорить не стоит. После ранения сам Чон Чонгук на шаг от него не отходит. Разве это не успех? ― едкая усмешка срывается с губ. ― Я знал, что они не тупицы. Но что так быстро просекут, признаться, не ожидал. Все пытаются отследить меня и шаги мои предугадать. Возможно, это даже к лучшему. ― Вы считаете, это к лучшему? ― хмурится альфа, наблюдая, как губы Чимина расплываются в нечитаемой улыбке-оскале. ― Ты знаешь, что такое страх? ― вопросом на вопрос отвечает Чимин. ― Страх – это чувство, порождающее превосходство. Ты знаешь, что тебя боятся, что тебя остерегаются, что ты – главный и ведёшь эту игру, пока «жертва» сидит, поджав хвостик. Все козыри в твоём рукаве, ― затягиваясь горьким дымом, усмехается Пак. ― Значит, что человеку не всё равно. Что ты заставляешь его что-то чувствовать, даже если это чувство негативно. И это уже победа. Тебе об этом говорили когда-нибудь? ― альфа напротив задумчиво ведёт бровью и коротко мотает головой. ― Бедный мальчик… ― насмешливо хмыкает Чимин, делая ещё пару коротких шагов, оказываясь теперь прямиком напротив своего подчинённого. ― Есть два вида страха. Мимолётный, когда ты пугаешься чего-то внезапно, как, например, выскочившей на тебя бойцовской собаки, что пробежала мимо. Он быстро проходит, испаряется, оставляя чувство уверенности, что всё позади. Что всё будет прекрасно, и все будут жить долго и счастливо, как в ёбанной сказке, ― тянет уголки губ Чимин в довольной ухмылке. ― А есть перманентный страх, когда ты боишься чего-то стабильно. Когда знаешь, что за тобой его фантомная тень ходит, ползает и обвивается вокруг тела удавом, затягивается на шее с каждым днём всё туже и туже, душит, притупляя сознание, заставляя думать лишь о том, как бы выбраться из этих пут. Чуешь разницу? ― Чимин снова скалится и тянется рукой к поясу брюк за спиной. Альфа достаёт глок и покручивает его в руках, как самую дорогую жемчужину в его жизни. На нём любовно послание выведено, которое Пак с болью в бесчувственном сердце хранит. Чимин усмехается, а после руку чуть вверх поднимает, демонстрируя. ― Вот что ты сейчас испытываешь? Альфа напротив пожимает плечами и даже бровью не ведёт. На удивление спокоен. ― Ничего, ― коротко отвечает он. С хитрой ухмылкой Чимин облизывает пухлые губы. Предвкушает что-то, и дуло к чужой груди приставляет, снимая оружие с предохранителя. Альфа заметно напрягается, потешая паковское самолюбие. А он усмехается и смотрит прямо в глаза. Питается как демон. ― Тревожно, ― признаётся. ― Одна из начальных стадий страха, ― совершенно будничным тоном поясняет Чимин, будто не он сейчас совершенно бесстрастно приставляет дуло пистолета к чужой груди. ― А теперь скажи мне, ― Пак щёлкает пальцем по предохранителю, ― что ты почувствуешь, если я прямо сейчас спущу курок? ― выгибает бровь альфа. Играет. ― Мимолётный страх? ― предполагает «жертва», точно ощущая, как в венах кровь стынет. Чимин удовлетворительно кивает. ― А если я сейчас уберу пистолет, и скажу, что на сегодня я закончил свои игры, но это не конец, и я обязательно найду тебя, чтобы пристрелить, для начала вырезав твой язык ради потехи? ― Я буду бояться. Долго, ― и снова честное признание. ― Теперь ты чувствуешь эту разницу? ― спрашивает Пак, а в ответ ему альфа кивает. ― Вот этот самый страх. Я питаюсь им. Я живу страхом чужих людей. И мне это нравится, ― Чимин продолжает свою тираду, но дула от чужой груди не убирает. Держит на спусковом крючке в области сердца, забившегося часто. Насыщается тем волнением, охватившим альфу напротив. А потом вдруг с холодной ухмылкой и диким блеском в глазах давит на курок, выпуская пулю в горячее тело напротив. «Жертва» падает навзничь, не успев и слова сказать. Брызги крови разукрашивают лицо, оседают на уже запачканном костюме и руках, что даже не дрогнули, на губах, растянувшихся в очередном оскале. Чимин как зверь. Получил свою добычу, вдоволь напитавшись чужим страхом и кровью. Альфа убирает пистолет обратно за дорогой кожаный пояс на классических брюках, снимает с себя кровавый пиджак и бесцеремонно сбрасывает его на ещё теплый труп, ухмыляясь. ― Надеюсь, в Аду мои знания тебе пригодятся, ― небрежно бросает Чимин и, поправив светлые волосы пятернёй, что оставила красные разводы на выбеленных прядях, выходит из комнаты.

***

Декабрь вступает в силу. Морозная ночь медленно опускается на тёмный город, поглощая каждый уголок сумраком. Только снега всё ещё нет. Как будто не хочет небо окровавленные прошлым луга погружать под светлое полотно. Всё равно не упрятать. Всё равно не вымыть эту кровь. Город ей пропитан. Город ей наполнен. Юнги сидит за дальним столиком в кафе. В руках кружка с горячим латте, на блюдце шоколадный маффин, щедро подаренный владельцем заведения как постоянному клиенту. Омега задумчиво смотрит через прозрачную витрину на дорогие автомобили, коими заполнен центр, спешащие домой. Его машина стоит где-то в самом углу на парковке, совершенно не вписывается в колорит города: маленькая и неприметная, в отличие от ставшего за месяц незаменимым спутником джипа, что каждый день ездит за Мином как тень. Юнги уже смирился с опасностью, но до сих пор при упоминании одного лишь имени руки дрожать начинают. Он Хосоку благодарен. За это время альфа был рядом, когда Юнги кошмары ночные мучали и тени подозрительными казались. Юнги привык жить в страхе. Привык оглядываться, когда выходит из дома. Привык сначала впускать внутрь охрану по возвращении, а потом, удостоверившись, что всё чисто, заходить сам. Привык к тому, что не знает, с чего начнётся и чем закончится каждый последующий день. Привык не дышать полной грудью и ограничивать себя в передвижении. Привык к часто мелькающим лицам Чонгука и Намджуна возле себя. Привык быть частью этой тёмной стороны. Юнги привык к Хосоку. Присутствие альфы в его жизни стало важной частью существования. Его звонки по утрам, дням и по ночам. Его внезапные визиты и подаренные для поднятия настроения цветы почти каждую неделю. Привык находиться не один, когда в какие-то моменты становилось вдруг одиноко. Вот и сейчас Юнги чувствует себя таким. Одиноким. Только Джин ещё возится у стойки, протирая её с невозмутимым выражением лица, которое за месяц ни разу не озарилось привычной широкой улыбкой. Тэхёна омега почти не видит, тот под охраной Чонгука, а альфа ни на шаг не разрешает Киму двинуться дальше ста метров. Мина это тяготит, но он терпит. Понимает, что риски большие. Нельзя играть и показывать характер, хотя иногда так хочется. Хочется выйти на середину дороги и закричать обо всём, что тревожит. Закричать о том, что пора прекращать все эти «взрослые игры». Что пора начать жить нормально, без боязни стать новой мишенью Пак Чимина. Пак Чимина, за месяц от которого не было ни единой вести. Ни одного слуха не проскользнуло среди злых языков. И это настораживало ещё больше, чем прежде. Но сегодня Юнги и думать об этом не хочет. Он осматривает кафе, подмечая, что Джина за стойкой больше нет, а после допивает латте в пару глотков, замечая знакомый силуэт, движущийся в его сторону уверенными широкими шагами. ― Ждал меня? ― усмехается Хосок, как только становится напротив Юнги. У омеги в груди сразу теплеет, несмотря на морозы за окном. ― А похоже, что нет? ― усмехается в ответ Юнги. Хосок расстёгивает пару пуговиц на чёрном пальто и садится напротив омеги, слабо улыбаясь. Видеть Юнги целым и невредимым – уже повод стать счастливее. Хотя бы на одну десятую процента. ― Почему так поздно? ― интересуется омега, складывая руки на столике, и чуть наклоняется вперёд, чтобы быть чуть ближе к альфе. ― Тебя смущает время? Или десять вечера уже поздно для тебя? ― не таит лёгкого сарказма Чон. ― Для меня не имеет значения, во сколько мы встретимся, Хосок, ― краснеет щеками Мин. ― Главное, чтобы мы встретились. Хосок в ответ не может не улыбнуться. ― Тэхён мне как-то сказал, что ты главная заноза в его заднице, ― решает не таить альфа, чуть склоняя голову набок. Юнги ненароком скользит взглядом по русой чёлке, спавшей на глаза. ― Иногда мне кажется, что он преувеличивает. ― Это я заноза в его заднице? ― Юнги вспыхивает от недоумения. На его памяти, всё совершенно иначе: Тэхён та ещё заноза, девятнадцать лет заставлявшая его частенько ругаться и краснеть за выходки. Правда, сейчас Юнги уже так сказать не может: от безрассудства Тэхёна и следа ни осталось. Он заметно возмужал. ― Кажется, я его ударю. Хосок заливисто смеётся, возвращая голову в прежнее положение, а на губах теплится улыбка. Тэхён, и правда, как-то раз высказался, что Юнги совершенно не походит на омегу – в нём откровенно есть зачатки альфы, а природа, вероятно, ошиблась, решив присвоить Юнги статус слабого пола, – но Мин просто научился защищаться. Как раз-таки от альф. Видимо, неплохо научился, раз самый близкий друг – человек, росший с ним практически в одной пелёнке, – считает, что Мин должен был родиться альфой. Хосок и сам прослеживает твёрдые черты Юнги: он взбалмошный, любит нагрубить – только не Хосоку, ему омега ещё ни разу не решился противоречить, – иногда грозится кулаками, как, например, сейчас, но он отчётливо видит, как омега порой взглядом вымаливает защиту. Хочет спрятаться за чьей-то спиной, стать тенью за силуэтом альфы. Особенно сейчас, когда на привычный родной город опустилась доселе невиданная мгла. Она поглощает всех, кто даже и не причастен к старым разногласиям и войнам. Мгла по имени Пак Чимин. ― Мы куда-то поедем сегодня? ― перебивает повисшую тишину Юнги. Хосок молчал всё это время, как-то завороженно изучая омегу взглядом. Приятно и весьма необычно. ― А ты хочешь? ― альфа выгибает полумесяцем бровь и тянется к ладони Юнги, покоящейся на столике всё это время. Тёплая кожа соприкасается с холодной с улицы, и по телу Мина мурашки табуном бегут. Юнги ценит эти моменты. Ценит эти реакции своего тела на прикосновения Хосока. Никогда раньше он не подпускал к себе альф. Вернее, к «себе». Своему внутреннему «Я», что зачастую требовало только физического контакта. Юнги хочет что-то ответить, даже рот открывает, но перед ними появляется знакомая фигура, одаривая старшего Чона каким-то нечитаемым взглядом. ― Вы долго ещё тут сидеть собираетесь? ― тихо, но так, что слышат оба, спрашивает Джин. Лицо впалое, синяки под глазами, чёткие скулы, что ещё месяц назад милыми щёчками были. Причина и так была ясна: ссора с мужем на омеге сказалась, но никто не спрашивал об их отношениях. Намджун каждый день мелькает перед глазами Хосока точно такой же, и не в их компетенции лезть в чужие проблемы, когда на плечах вуалью опасность лежит. Часа своего ждёт. ― Мы уже уходим, Джин, не переживай, ― Хосок стирает с лица улыбку. Давить на Джина ещё больше не хочется. ― Спасибо, что позволил посидеть Юнги здесь до закрытия. ― Юнги я всегда рад, Чон, ― омега складывает руки на груди и смотрит прямиком на Хосока. Альфа понимает, по каким причинам такое отношение и почему вечно жизнерадостный Сокджин стал таким замкнутым, таким холодным и местами грубым. В его голосе ни намёка на уважение к главным лицам города. Сокджину осточертело. Притворяться, играться, делать вид, что он бесконечно рад видеть в своём заведении столь значимых лиц. Намджун не раскрывал всех подробностей ссоры, но Хосок и без того понимал. Только поделать ничего с этим не мог. Его доброта, распространяющаяся лишь на тех, кто дорог сердцу, здесь была абсолютно беспомощна. Сокджин ему не чужой. Сокджин свой. Только сам омега этого не признаёт. Он готов лично вонзить ножи в тела тех, кто, не подозревая, разрушает его с Намджуном жизнь. ― Всё равно спасибо, ― Хосок старается игнорировать холодный тон. Он поднимается с места, огибает столик, становясь напротив Юнги, и протягивает ему руку, помогая выйти. Юнги даже не сопротивляется. Мин кивает в знак благодарности Джину, к своему удивлению, получая в ответ слабую, но улыбку, и с тихим «увидимся» следует за Хосоком. Альфа, не задумываясь, ведёт Юнги к своему мерседесу. Омега останавливается в паре шагов от авто Хосока, озадаченно смотря на него. ― На сегодня ты под моей защитой, Юнги, так что твоя охрана сегодня ни к чему, ― Хосок с невозмутимым видом открывает дверь с пассажирской стороны, притягивая омегу к себе. ― Они доставят твою машину к твоему дому. Давай ключи и садись в машину. Я сейчас вернусь. Альфа протягивает ладонь, и Юнги, соглашаясь, вкладывает в неё брелок от своей машины, садится внутрь хосоковой и через окно наблюдает, как Чон раздаёт указания телохранителям. Они покорно кивают, не смея спорить со своим начальством, и один из них направляется в сторону пассата Юнги. Хосок поднимает руку, отдавая приказ выполнять его указания, и возвращается к омеге, как и сказал, занимая водительское место. ― И куда мы поедем? ― Юнги поворачивается к альфе почти всем телом, складывая ладони на коленях и перебирая пальцами воздух. ― Туда, где нас сегодня точно никто не потревожит, ― альфа загадочно улыбается, будто задумал что-то противозаконное, и Юнги уже не слишком-то уверен в том, что ночь он проведёт спокойно. Лёгкое волнение поселяется внутри. Но омега больше ничего не спрашивает. Он взъерошивает рукой светлые волосы и отворачивается к окну, пряча свой взгляд. В отражении мелькает силуэт Хосока, внимательно наблюдающий за дорогой: на трассе почти нет машин, будто город опустел в одно мгновение, и это кажется Юнги весьма любопытным и завораживающим. Будто кроме них с Хосоком, и правда, никого не осталось. Будто сегодня этот город полностью принадлежит им. Феникс сегодня им подчиняется. Только волнение возвращается, когда мерседес на приличной скорости съезжает с главной дороги, выезжая на загородную трассу, а вместо высоток снова мелькают макушки сосен и елей. За пределами города Юнги всегда чувствовал себя спокойно. Только не сейчас. Он с интересом поглядывает на Хосока, понимает, что альфа везёт его не к себе домой – тот в другой стороне, – пытается предугадать, куда его везут, но все вопросы отпадают сами собой, стоит Чону свернуть и с загородной дороги на лесную. ― Ты везёшь меня в лес? ― не выдерживает Юнги, снова всем корпусом обращаясь к альфе. ― Если ты решил устроить ночной пикник посреди леса в ноябре, то идея плохая, Хосок. Юнги пытается сдержать нервный смешок, поэтому прячет половину лица за ладонью, будто потирая его, а сам губу прикусывает от любопытства, нетерпения и лёгкой тревоги. С Хосоком уютно и безопасно, но не когда его везут посреди ночи в лес. На часах за полночь уже. ― Потерпи ещё немного, ― только и отвечает альфа, заверяя, что ничего страшного не произойдёт. И Юнги терпит, сам не замечая того, как начинает подёргивать ногой и вновь перебирать пальцами воздух. По-прежнему тревожно. На горизонте не виднеется ни единого намёка на цивилизацию: кругом только высокие деревья, кустарники, а перед глазами мелькает просёлочная дорога. Только спустя пару минут омега различает очертания дома, одиноко стоящего посреди глуши. Машина останавливается возле этого самого домика. На вид простенький, ничем не выделяющийся. Вроде такого у его дедушки. Юнги, пытаясь рассмотреть строение в свете фар, даже не замечает, как за окном появляется Хосок и открывает дверь, снова подавая руку и помогая омеге выбраться из. ― Где мы, Хосок? ― наконец озвучивает очевидный вопрос Юнги. Он смотрит точно на альфу. В темноте черты его лица кажутся более мужественными и строгими. Но Юнги это только больше нравится. Омега вкладывает руку в его и переводит взгляд на домик. ― Дома, ― альфа коротко улыбается и за руку ведёт Юнги ко входу. Домик не выглядит запущенным – здесь определённо кто-то часто бывает, – ступени деревянные, но весьма аккуратные, будто их недавно реставрировали; на крыльце пара напольных горшков, абсолютно пустых – летом в них, наверняка, что-то цветёт, – дверь металлическая. Юнги на секунду ощутил себя пятилетним ребёнком, что каждое лето приезжал к дедушкам полакомиться домашней клубникой и черникой, из которой они любили варить варенье. Пробила приятная ностальгия. Хосок из кармана пальто достаёт связку ключей и открывает дверь, пропуская Юнги вперёд. В коридоре загорается слабый свет, и взору предстаёт небольшая обувная тумба, на которой нет ни одной пары обуви, простое зеркало, обрамлённое расписной рамой. Стены светлые, создающие уют прямо с порога. ― Проходи, не стесняйся, ― Хосок говорит мягко, помогает Юнги снять его куртку, размещая её на простеньких настенных крючках, и приоткрывает дверь, ведущую из коридора внутрь самого домика. Юнги обнимает себя, только в доме, на удивление, тепло, и ступает вглубь, почти сразу замирая. Небольшая гостиная, довольно светлая, со светло-серыми шторами на окнах, большим тёмным диваном, застеленным каким-то пледом орехового цвета, а посреди комнаты стол со свечами, бутылкой вина в ведёрке, наполненным льдом, и покоящимся на краю букетом хлопка, обёрнутого в бумагу. Хосок замечает остолбенение Юнги и самостоятельно подталкивает его чуть вперёд, положив прохладную ладонь на спину омеги. ― Это… ― Считай это нашим свиданием, Юнги, ― с улыбкой Хосок озвучивает догадки, а Юнги даже моргнуть не может. Всё ещё слабо верит в увиденное. Юнги всё же находит в себе силы хотя бы моргнуть. Хоть раз. И внутренне радуется, когда всё тот же столик остаётся на месте, а на спине по-прежнему ощущается чужая (привычная) рука. Хосок обходит Юнги и подходит к столу, забирая букет и вручая его омеге. На лице Мина улыбка проскальзывает, и тепло внутри разливается волнами. Такого для Юнги ещё никто не делал. ― Почему именно хлопок? ― омега зарывается носом в тонкие веточки, чувствуя небывалую мягкость, касающуюся алебастровой кожи, что почти залилась краской. ― Ты ассоциируешься у меня с ним, ― Хосок снова подходит к Юнги, заставляя того посмотреть альфе в глаза. На фоне приятно потрескивают дрова в камине, создая успокаивающую атмосферу. ― Мягкий, светлый, нежный. На вес золота. От слов Хосока у Юнги дыхание перехватывает. Он улыбки широкой сдержать не может. Не может и себя сдержать. Впервые позволяет себе маленькую вольность. Слегка подаётся вперёд и оставляет на щеке альфы невесомый поцелуй, шепча: ― Спасибо, ― и снова ныряет в мягкость хлопка. Смущения показывать не хочет. ― Присаживайся, ― Хосок подходит к стулу по одну сторону стола и слегка отодвигает его. Юнги без лишних слов, стараясь собственное смущение спрятать, усаживается. ― Я принесу ужин. Альфа уголками губ улыбается и скрывается в дверном проеме. Юнги аккуратно укладывает букет на край стола, туда, где он точно не помешает, и смотрит перед собой. Всё ещё внутри приятные волны разливаются. Хосок возвращается через пару минут: в руках ужин на двоих. Омега расплывается в широкой улыбке, когда перед ним ставят стейк, как выяснилось, собственного приготовления, а потом разливают вкусное вино с нотками сладкой магнолии. Такое Юнги пробовал впервые. Они ужинают молча: слова им совершенно ни к чему. У Юнги в груди сердце колотится, у Хосока цветы распускаются ― Юнги эдельвейсом пахнет. Спокойствие. Никакой опасности сегодня. Только они вдвоём посреди леса в уютном домике с бокалами вина, сытые напротив камина греются объятиями друг друга, слушая мелодичный треск дров, наполняющий небольшую гостиную. ― Ты так и не рассказал, что это за место, ― вспоминает омега, удобнее устраиваясь на груди Хосока. Он лежит меж разведённых ног альфы спиной на его груди, слушает ровное сердцебиение и полностью отпускает все страхи и тревоги, преследовавшие столько времени. ― Это мой дом. Наш, если быть точнее, ― Хосок неторопливо поглаживает Юнги по светлой макушке, смакуя на языке сладкое вино. ― Папа купил его, когда мне было шесть. ― Ему больше двадцати лет? ― Юнги удивленно оборачивается на альфу, получая кивок в ответ. ― Так и не скажешь. Выглядит довольно ухоженно. ― Я часто здесь бываю. Не хочу его забрасывать. Для меня это место много значит. ― А Чонгук? ― Бывает ли он здесь? ― усмехается Хосок. ― За последние пятнадцать лет – ни разу. ― Почему? ― По той же причине. Этот домик… ― альфа тяжело вздыхает и перемещает свою руку с волос омеги на шею, нежно водя по ней кончиками пальцев. У Юнги вновь мурашки. ― Он несёт и радость, и боль. Мне – радость. Чонгуку – боль. ― Он не может здесь находиться? ― Юнги задаёт очевидный вопрос с не менее очевидным на него ответом, но всё-таки стоит удостовериться, что он прав. ― Да, ― Хосок вновь кивает, отпивая вина. Алкоголь приятно разливается по организму, расслабляя. ― Это… ― Юнги на секунду замолкает. Он слышал о трагедии семьи Чон пятнадцатилетней давности. Слышал и о событиях семилетней давности ― в них он посвящён меньше, всё же не для лишних глаз и ушей, ― но не решался задать вопроса. Он снова очевидный. С очевидным ответом. Но это ведь не его дело. Не ему в это лезть. Хосок прерывает все мысленные терзания Юнги, самостоятельно озвучивая ответ: ― Это связано с убийством папы, да, ― на губах горькая усмешка. Юнги не видит её, перед ним только тлеющее дерево, но прекрасно слышит её в голосе альфы, поэтому перехватывает его ладонь у своей шеи и переплетает пальцы. Успокоить хочет. Хочет показать, что ему можно доверять. ― Тогда почему тебе приносит радость это место? ― тревожно интересуется Юнги. Это всё ещё не его дело, но сейчас, когда он достаточно опьянел, чтобы быть смелым, он хочет узнать о Хосоке больше. Хочет быть ближе. Хочет быть рядом. Успокаивать, как он его. Быть заботливым и терпеливым. Он хочет быть с Хосоком и теперь не скрывает этого как пару месяцев назад. ― Каждый интерпретирует по-своему, ― альфа пожимает плечами. ― Я вижу в этом месте своё недолгое, но радостное детство, когда мы семьёй собирались на пикники, приглашали гостей… Я вижу улыбку папы, улыбку отца. Здесь я живу другим временем, другим пространством. Для меня этот домик хранит то светлое, не опороченное грязью и не залитое кровью, ― Хосок затаивает дыхание, а потом выдаёт почти шёпотом, будто раскрывает самую страшную тайну, какую только мог познать мир. ― Здесь я прячусь. ― От чего? ― Юнги аккуратно выпутывается из объятий Хосока и поворачивается к нему лицом. Смотрит в глаза и почти молебным взглядом просит: «Доверься». ― От себя? ― нервный смешок. ― От жизни. От проблем. Здесь я спокоен. Юнги смотрит на Хосока почти в упор. Сидит очень близко, вдыхает ароматы кедра, а потом ладонью тянется к щеке, на которой час назад поцелуй оставил, нежно накрывая. Хосок, как котёнок, ластится и склоняет голову, прикрывая глаза. Юнги видит его уязвимым. Альфа, что защищал его всё это время, нуждается в защите сам. Только упорно молчит об этом. Жалобами проблем не решить. Жалобами себя не спасти. Нужно быть сильным. И Юнги и Хосоку это известно. ― Я… никогда тебе этого не говорил, ― неуверенно начинает омега, ― но мне правда жаль, что ты потерял папу в тринадцать. Это, наверное, больно. ― Спасибо, Юнги, ― Хосок открывает глаза и встречается с понимающим взглядом напротив. Домом веет. Чем-то родным. Чем-то сердцу близким. ― Когда…его не стало, ― альфа снова прижимает Юнги к себе, только теперь омега носом упирается в его грудь, по новой вслушиваясь в сердцебиение, ― я лишился детства. Наверное, поэтому я так ценю проведённое здесь время. Отец… Отцу было не до нас с Чонгуком. Его растил я. По сути, вся моя жизнь для него, ради него, из-за него… Роднее него у меня никого нет, ― признаётся Хосок, а сам вздыхает тяжело. В груди щемит от одной мысли о потерянном времени. ― Знаешь, ― Юнги отрывает голову от хосоковой груди и снова смотрит альфе в глаза, в этот раз с сочувствием, ― иногда я смотрю на вас, и мне кажется, что вы и вовсе не братья. ― У Чонгука сложный характер, ― усмехается Чон. ― Думаю, это и так заметно. С ним не просто, но я терплю. Ради него же. Ради нас всех и нашего будущего. То, кем он вырос… ― Хосок ненадолго отводит взгляд к потолку и мотает головой, кусая губу. Слёзы сдержать пытается. Ему ведь несвойственно плакать. Он никогда не плачет. И в этот раз сможет. ― Это полностью моя заслуга. И я горжусь им. Большего мне и не нужно. Хосоку говорить тяжело. Хосок всего себя отдал на воспитание брата, а тот губит свою жизнь наркотиками и яд пускает по венам, вместо благодарности. Хосоку больно, но он никогда этого не покажет. Папа учил быть сильным. Его ослушаться нельзя. Поэтому Хосок сжимает в руке бокал до белых костяшек и глубоко дышит. Главное – успокоиться. Об остальном – потом. ― Могу я сказать, что горжусь тобой? ― Юнги слабо улыбается, ладонь с чужой щеки не убирает, успокаивая. Видит в глазах альфы боль. Знает. Но вместо слов Хосок отставляет недопитый бокал и притягивает Юнги к себе, крепко обнимая. Вдохнуть эдельвейс, зарыться носом в светлые волосы и просто отдаться себе. Большего Хосоку этой ночью не нужно. Ему его омега нужен, что нежно по спине поглаживает и снова шепчет приятное слуху «горжусь». Юнги им гордится. И большего не нужно.

***

— Тэхён, зайди ко мне. Чонгук откидывается на спинку кресла, устало прикрывая глаза и выпуская в воздух густую струю сизого дыма. Лёгкие приятно жжёт, а голова почти не соображает: там за последние пару часов атомная война прошла. Он сидит так до тех пор, пока в его кабинете не появляется омега, тут же вытесняя из лёгких горький табак и заполняя их медовой сладостью. Становится спокойно. — Что-то хотели, господин Чон? — Тэхён стоит почти на самом пороге и руки за спину заводит. — Посиди со мной, мне скучно, — Чонгук наигранно сводит брови к переносице и открывает глаза. Тэхён скептически усмехается, а после складывает руки на груди. — Я тебе не клоун, чтобы развлекать. — Ты моя правая рука, — подмечает Чонгук. Он садится ровно на кресле и наконец-то ослабляет галстук, расстёгивая пуговицу на пиджаке. — У тебя есть своя, — в голосе Тэхёна нотки язвительности, как обычно, но Чонгука они не задевают. Наоборот, смешат только. Омега показательно вздымает вверх свою правую руку, сгибая её в локте, и нарочито крутит ей, выгибая бровь. — Очень остроумно, — усмехается альфа. — Ладно, а если серьёзно, — Чонгук тянется во внутренний карман пиджака, выуживая оттуда пачку сигарет. У него в зубах уже тлеет только что зажжённая. — Покуришь со мной? Чонгук достаёт одну сигарету, наблюдает за тем, как Тэхён с усмешкой подходит к нему и бесстыже присаживается на край стола возле Чона, теперь смотря на него сверху вниз. Омега принимает сигарету и прикуривает, глубоко затягиваясь. Между ними давно нет неловкости. Она, кажется, совершенно пропала после того разговора в больнице. «Ни одна из этих жизней не будет сравнима с твоей», — всё ещё навязчиво звучит в голове чонгуков голос, и Тэхён его выбросить не может. Да и не собирается. Зачем, если Чонгук месяц от него не отходил? После покушения к правой руке и главному доверенному лицу главы самого влиятельного клана Кореи приставили охрану. Возле палаты всегда находилась пара личных телохранителей, лично нанятых Чонгуком, а сам Чон появлялся в отдельной палате каждый вечер, засиживая до поздней ночи и болтая ни о чём. Они стали ближе. Тэхён это ценил. Омега широко улыбался, стоило альфе появиться на пороге больничной палаты, и становилось сразу легче. Боль, временно притупляемая внутривенно вколотым обезболивающим, сразу испарялась окончательно. Вместо неё приходило умиротворение, пока они часами сидели и разговаривали. Чонгук чувствовал свою вину. Его от этого откровенно воротило — чувство вины было хуже беспомощности, но при виде искренней омежьей улыбки всё становилось прахом. Как будто и нет той тёмной стороны медали. Будто над ними солнце всегда светило. Солнце, скрытое под пеленой мрака. На полное восстановление у Тэхёна ушло три недели, пока затягивались швы. Омеге осточертело нахождение в больнице уже на вторую неделю пребывания там, он рвался на свою работу, рвался вернуться к делам, к Чонгуку, а сейчас вот наконец сидит в его кабинете на краю его стола, возвышаясь над альфой, и спокойно курит его сигареты, наслаждаясь минутами молчания, что внезапно прервались тихим, спокойным низким голосом: — Ты закончил на сегодня, я надеюсь? — вопрос, в принципе, не требует ответа: Чонгук и по глазам омеги видит, что тот закончил со своими обязанностями секретаря. — Предположим, — вздыхает Тэхён. — Опять лично подвезёшь меня до дома? — Да, — Чонгук отвечает твёрдо. С ним и спорить бесполезно, Тэхён знает, он непреклонен. — Только после того, как я исполню своё давнее обещание. — Это какое? — Тэхён снова бровь выгибает и удивлённо окидывает Чонгука взглядом. — Когда приедем, тогда и узнаешь, — хмыкает альфа, а глаза хитро смотрят в ответ. — Чонгук, мне уже не нравится этот больной огонёк в твоих глазах. Нравится. Ему нравится. Конечно, нравится. Это редкое (может, только иногда выходящее за рамки) безумство ему нравится. Тэхён, может, и вслух этого не скажет, но ему нравится, и поделать с этим уже ничего не может. — Я думаю, тебе понравится, — снова звучит твёрдо и уверенно. Как будто точно знает, что Тэхён оценит. — Докуривай, и иди собирайся. — Чонгук, что ты задумал? — всё ещё пытается понять Тэхён. Но Чонгука ему иногда понять сложно. Он до скрежета зубов хочет его понять (наверное, это больше на помешательство походит ‒ вот насколько хочет понять), только альфа и подпускать его к себе не хочет. Как Тэхён ни пытался вывести его на душевные разговоры длинными ночами, проведенными тет-а-тет за закрытой дверью больничной палаты, только всё тщетно. Чонгук и надежды не даёт, тая все под семью замками. Самая сложная головоломка в жизни Ким Тэхёна. Он даже не докуривает — сразу тушит сигарету в пепельнице и поднимается со стола, впечатываясь настороженно в расслабленную фигуру альфы. — Я сказал, иди и собирайся. Я выйду через пятнадцать минут, — очередной приказной тон, который не подлежит спору. Чётко и ясно. К такому Тэхён тоже привык, — властности из Чонгука не вырезать. — Чонгук… — Пятнадцать минут, Тэхён, — и больше ни слова не говорит. Как бы Тэхён ни хотел сейчас что-то выбить из альфы — знал, что бесполезно. Он раздражённо кивает и выходит из кабинета, неторопливо плетясь в свой. Там давно и рабочий компьютер выключен, и папки аккуратно по стопам сложены, и бумаги лишние не лежат, где попало. Идеальный порядок. Полгода назад Тэхён таким и похвастаться не мог — его вечно хаос окружал, а сейчас вот все педантично. От Чонгука понабрался. Тэхён садится обратно в своё кресло, но расслабиться и задуматься не успевает. Из кабинета выходит Чонгук. В пальто чёрном и с шарфом под шею. Омега ловит его властный взгляд, заставляющий подняться и следовать за ним, поэтому сам наскоро собирается и следует по пустующему коридору за альфой. Тэхён неуютно ёжится, когда они выходят из здания корпорации и движутся в сторону частной парковки для главных лиц компании: здесь обычно стоят бмв Чонгука, мерседес Хосока и гелендваген Намджуна. Тэхён и сам мечтает о том, чтобы здесь его машина стояла. Своя собственная. Первая. На которую он честно хочет заработать. Его всё ещё гнетёт наличие водительских прав и отсутствие автомобиля. А место здесь ему, вероятнее всего, обеспечено. Правая рука главы клана, как никак. Чонгук, не сбавляя темпа, проходит вдоль пустующих мест – все давно разъехались, – и останавливается возле своей машины, щёлкая серебристым брелоком. — Садись, — альфа первой открывает дверь с пассажирской стороны, приглашающим жестом указывая на кожаное сидение. Тэхён, не раздумывая залезает внутрь, сразу окунаясь в запах обивки. Только пахнет в салоне не кожей. Грецким орехом веет. — Куда ты меня везёшь? — стоит Чонгуку сесть рядом, интересуется омега. Но ответа на свой вопрос так и не получает. Тэхён бы ещё поспрашивал, но теперь точно понимает, что пока они не приедут, ответа он не получит. Он отворачивается к окну, когда машина выезжает с парковки, и в который раз, кажется, что увлечённо, на самом деле, из-за не знания, куда бы взгляд примостить, изучает высотки центра города. Перед глазами мелькают яркие неоновые огни ночного Феникса, сливающиеся в единое разноцветное пятно, а Чонгук внимательно смотрит на дорогу, ни на секунду не отрывая взгляда. Сосредоточен. Иногда язык за щеку толкает и желваками играет. Тэхёну эта картина до сведённых вместе коленей нравится. Он редко видел Чонгука расслабленным. Чтобы… вот так беззаботно он что-то делал. А сейчас, пока они на светофоре, Чонгук расслабленно держит одну только руку на руле, второй подперев подбородок, и у Тэхёна внутри желание просыпается. В таком ракурсе Чонгук чертовски сексуален. Тэхён старается не смотреть в открытую, не залипать, но не может. Его отрезвляет только сигнал откуда-то сзади, и он тут же прячет взгляд снова в окне. Тэхёна радует, что они за пределы города не выезжают — пейзажи не сильно меняются. Только высотки теперь преобразовались в обычные многоэтажки, а дорогой район поскуднел. Они на самой окраине города. Омега задумчиво рассматривает знакомые сердцу убранства одного из непримечательных районов города, и с волнением осознаёт, что они подъезжают к докам. Месту, с которого всё началось. — Что мы здесь делаем? — когда они наконец-то стоят напротив ангара, Тэхён вспоминает, что здесь обычно происходит. «Здесь вершатся судьбы», — вспоминает слова Намджуна Тэхён. Так когда-то альфа высказался о пытках, которые обожает проводить Чонгук. Он – вершитель судеб. В голове сразу мелькают мысли о том, что Чонгук привёз его полюбоваться чьей-то очередной казнью. Не зря в кроваво-красном омуте огни заискрились. Тэхён не по наслышке знает, что кровь для Чонгука как молоко для котёнка. Он питается ей (не в прямом смысле, конечно же, нет), любит смотреть на чужую боль, только... Тэхён этой боли не любит. Наверное, не любит. Чонгук невозмутимо смотрит на Тэхёна, будто ничего страшного не произойдёт, что не прольётся чья-то кровь, не будут слышны визги, не будет боли, но потом говорит совершенно спокойно, поглядывая на раскрывающиеся двери ангара: — Ты всё ещё грезишь тем, чтобы стать частью клана? — вопрос прямо в лоб, без ответа на его собственный. Тэхён вдруг чувствует нервозность, когда из ангара как ни в чём не бывало выходят два представителя охраны, совершенно не обращая ни на Чонгука, ни на Тэхёна никакого внимания. Он с внезапным наваждением вспоминает и их разговор, в котором Чонгук упоминал, что поговорит о клане с Тэхёном после сделки, которая увенчалась месячной отсрочкой и болезненным ранением, и поэтому хмурится, но кивает, соглашаясь. — Тогда добро пожаловать, Тэхён. По телу разряд тока прошёлся. Он не ослышался? — Серьёзно? — всё, на что хватает его. Омега стоит, так и уставившись на Чонгука. Пытается переварить. Неужели то, о чём он неоднократно говорил, то, что было его маленькой, но мечтой с момента встречи с ужасным, как он считал, Чон Чонгуком, сейчас сбывается? Ему позволили стать частью главного. Позволили войти в самое святое. Ему... поверили? — А я шучу разве? — Чонгук не меняет серьёзного выражения лица. — Но... перед всеми этими твоими официальными согласиями стать частью моего клана, я тебе кое-что покажу. Пошли. И даже не желая услышать какие-либо возражения Тэхёна, альфа на пятках разворачивается и направляется прямиком в ангар. Тэхён за ним, пусть и ноги приросли к земле. Деревянными дошагает до мечты, которую в секунду осуществили. На входе с главой и его правой рукой учтиво здоровается охрана, склонив головы, а на пороге запах крови в ноздри забивается. Даже морозный ветер не в состоянии выветрить запекшийся за годы металлический шлейф. Внутри ещё пара человек. Та же охрана. Но теперь для тех, кто в бессознательном состоянии тряпичными куклами на промерзлом полу лежит. Два тела с изуродованными лицами — они буквально изрезаны лезвиями, — лежат и не шевелятся. Тэхёна от едкого запаха и разворачивающейся картины мутит. Голова болеть начала. Он по-прежнему идёт за Чонгуком, бегло осматриваясь по сторонам, в то время как на лице Чона ни одной эмоции. Полное хладнокровие. — Что за выродки? — не оборачиваясь на охрану, спрашивает Чонгук и вплотную подходит к телам, присаживаясь возле них на корточки. Осматривает. — Правая рука Ина и его личный секретарь, — монотонно, будто автоответчик, звучит мужчина. Тэхён на него голову поворачивает, но тот стоит смирно, сложив ладони перед собой. — Очередной жалкий мусор, — плюётся альфа. Тэхён стоит за его спиной, смотрит на увечья, причинённые людям Ина, и с ужасом понимает, что это дело рук Чонгука. Или, по крайней мере, его приказ. Нет, Тэхён знает о пытках. Слышал о том, какими изощрёнными они могут быть. Слышал, что Чонгук почти никого в живых не оставляет. Даже был готов увидеть своими глазами, думал, что это ему не покажется жестоким или бессердечным. Но как только Чонгук поднимается и поворачивается к Тэхёну лицом, он видит хищный блеск в кровавом омуте. Он хищник. И он питается кровью, лишая жизни гнили. И Чонгук доволен работой своих людей. Тэхён это по дьявольскому взгляду видит. — Хочешь поиграть? — Чонгук коротко машет рукой, и рядом с двумя телами появляется один из охранников, преподнося металлический поднос с ножницами, тисками, отвёрткой, клинком и пистолетом. Для полной картины не хватает знаменитой ужасной куклы на трёхколесном велосипеде и сурового пугающего голоса Джона Крамера, оповещающего о начале игры. — Это что? — у Тэхёна ноги, кажется, резко размягчаются, и упасть хочется. Почему он до этого дня был уверен, что готов, а теперь ноги трясутся при виде такой жестокости во взгляде Чонгука и изрезанных лиц? — Моя среда, — снова строго. — То, чем я живу, Тэхён. Ты хотел в клан? Хотел знать, что это такое? Смотри, проникайся, наслаждайся. — Это ты с ними сделал? — Тэхён кивает головой за спину Чонгука. — Нет. Мои люди, — сухо. — Я бы добавил ещё вырезанный язык. Тэхён уже свой проглотить успел. Он по-прежнему стоит и смотрит на Чонгука, в глазах которого ни капли милосердия. От того Чонгука, что сидел с ним ночами на протяжении месяца, что слабо улыбался ему и извинялся за то, что допустил ранение, ни осталось и следа. Перед ним не Чонгук. Перед ним глава мафиозного клана. Жестокий, безжалостный и грубый. — И что ты хочешь от меня? — Тэхён яйца в кулак собрать пытается. Старается на Чонгука смотреть в ответ также. Твёрдо. Но глаза всё равно бегают по сторонам. — Хочу, чтобы ты полностью влился в то, чем я живу. Ты же этого хочешь? — Чонгук не дожидается ответа. Смотрит в глаза и призывно шевелит двумя пальцами. Охрана в его руку вкладывает клинок. Тем, что он Ина пытал. — Тэхён, я вижу в твоих глазах испуг. — Очевидно. — Ты так мечтал, я наконец-то позволяю, пускаю тебя на свою территорию, а ты вдруг боишься? — альфа опускает взгляд на орудие в своих руках. Клинок чистый, не единого следа крови на нём. Только привычная ржавчина. А потом поднимает призывающий взгляд на омегу и протягивает рукоятку клинка. — Я хочу, чтобы ты жил этим, раз так просил. Хочу, чтобы ты жил тем, чем живу я. — Смертью? — с губ Тэхён истеричный смешок срывается. — Правосудием. — Убийства – это, по-твоему, правосудие? — Если человек, хотя... — на секунду Чонгук задумывается, заламывая брови и бросая на пленников голодный до мести взгляд, —... я бы не назвал их людьми. Скорее, мерзкие крысы, отбросы, бесчестные мрази, как тебе угодно. Так вот, если они не достойны жить, то да. Смерть – это правосудие. Тэхён вслушивается в слова, хотя в ушах звенит, и в какой-то степени понимает, что Чонгук прав. Было бы глупо сейчас устраивать никому ненужные истерики на почве выбросившегося адреналина. Тэхён ведь знает политику Чона. Знает, как заслужить доверие. И что происходит с теми, кто предал. «Предатели гибнут сразу», — вот, что Чонгук сказал ему в первую их встречу. И Тэхён запомнил. А теперь ему дают зелёный свет, впускают в святую святых жизни главы самого престижного клана города, его признают правой рукой господина, вершащего судьбы, а он вдруг идёт на попятную. Страх? Непривычка. Всё это омеге непривычно. За полгода он довольствовался лишь бумажной волокитой в корпорации, два месяца назад был частично посвящён в некоторые дела клана. И то в те, что не несут особой значимости. А тут сразу к убийствам влекут. Конечно, каждый бы засомневался. Тэхён смотрит на рукоятку клинка, невольно замечая, как Чонгук сжимает в ладони лезвие, и не может решиться. Неужели, он сегодня кого-то убьёт? Неужели вот так сможет хладнокровно распрощаться с чей-то жизнью? Лишить жизни? Он вздыхает. Он хотел. Он мечтал. Ему дают шанс. Упустить его из-за собственной нерешительности и тревоги в грудной клетке – грех. Тэхён поднимает вгляд на Чонгука, и говорит на грани слышимости: — Пистолет. Дай мне пистолет. Чонгук удовлетворённо кивает, изгибая губы в кривой ухмылке. Решительность Тэхёна поражает альфу. Он давно не видит в нём именно омеги. Тэхён храбрее некоторых альф. Бросился же под пулю, не побоявшись быть убитым. Чон готов поспорить, что многие альфы бы на это не решились. А Тэхён решился. Проявил верность, отвагу, силу. Закалку. Чонгук ведь именно поэтому тянул с членством Тэхёна в клане — закалял его характер. — Просто убьёшь их и всё? — не сдерживается от ехидства Чон. — Не хочешь поиграть сначала? — Просто дай мне пистолет, — повторяет чуть громче, чуть увереннее, но всё равно как-то с отчаянием. — Ладно, — альфа в руке разворчаивает клинок, теперь сжимая не лезвие, а рукоять, и вновь призывным жестом просит пистолет, протягивая его Тэхёну. — Я как-то обмолвился, что приставлю к тебе того, кто научит тебя правильно обращаться с оружием, но... ты ведь и так знаешь как, верно? — омега в руке крутит последнюю модель дигла, нащупывая предохранитель. Кивает. Конечно, знает. Охота в детстве даром не прошла. — Превосходно. Минус хлопоты. Но тогда порезвлюсь я, — подмигивает. — Ты же не против? Вопрос звучит не с целью получить разрешение. Чонгуку оно не нужно. Здесь главный он, здесь все ему подчиняются. Тэхён тоже. Вопрос звучит с целью нелепой попытки разрядить обстановку. Но Тэхён зачем-то кивает. Сжимает в руках дигл, чувствуя, как холодный металл кожу обжигает, и смотрит вслед Чонгуку. Альфа к жертвам сегодняшнего вечера подходит и вновь присаживается возле них на корточки, шлёпая по изрезанным щекам. Пронзившая чужие тела боль от шлепков по рваным ранам заставляет очнуться. Пленники разлепляют глаза и тут же шарахаются, дергаясь в сторону. Свой кошмар наяву видят, а Чона это только забавит. Он в предвкушении крови облизывает сухие губы и скалится. Хищник нашёл свою добычу, а добыча с истинным испугом смотрит (это не тот испуг, что в глазах Тэхёна плескался, у него он скорее от неожиданности происходящего, а этот приправленной расправой, местью) и отползает всё дальше. Только дальше не получается — охрана преграждает путь. Чонгук плавно придвигается к двум помощникам Ина, и к подбородку одного прикладывает лезвие клинка, заставляя поднять растерянный взгляд на себя. — Ч-что тебе н-нужно? — от страха правая рука Ина голос не контролирует. Он дрожит. Осипший. Скорее от долгого пребывания на бетонном полу посреди ноября. — Скучно стало, решил позвать тебя в карты поиграть, — хмыкает Чон. Тэхён непроизвольно усмехается, всё ещё не выпуская из рук пистолета. — А ранки на твоём поганом личике, чтобы распихать колоду. Ты же не против? — и снова этот же вопрос. Теперь в ключе насмешки. — Только представь, как красиво карты будут смотреться в порезах. Сделаю из тебя клоуна. Только без грима. В нашем представлении всё по-настоящему, никакой бутафории. Тэхён слушает властный голос главы, озвучивающий неприятные слуху слова, и представляет в голове услышанное. Отчего-то даже забавно, а не противно. — Ты больной ублюдок, — в ответ цедит жертва, но не дёргается – лезвие у горла. — А я этого никогда и не отрицал, — Чонгук переворачивает лезвие, острой стороной приставляя её к подбородку правой руки Ина, а после рывком проезжается по плоти, разрезая. По ангару разлетается оглушающий крик. Тэхён дёргается, скорее инстинктивно, в тот момент, как Чонгук даже не шелохнулся, и взглядом цепляется за кровь, стекающую из новой раны прямиком на пол. И Тэхён готов поклясться, что сошёл с ума. Его не воротит. Вот так вот просто он почему-то отпустил свой страх. Или это аура власти, исходящая из Чонгука, так его успокаивает и призывает ничего не бояться. — Что нового мне ещё скажешь? — в голосе Чонгука сталь. Теперь он не ехидничает, не насмехается, не издевается. Он по-настоящему злится. — Господин, — Чонгука неожиданно прерывает голос одного из охранников. И Чон и Тэхён оборачиваются на него. Тэхён с любопытством, Чонгук с нетерпением того, что его отвлекают. — Секретарь мёртв. — Вот так без единой эмоции на лице. Чонгук бросает на безжизненное тело, лежащее в стороне, косой взгляд и бросает короткое «разберись», возвращаясь к правой руке. Тэхён наблюдает за тем, как тело секретаря под руки утаскивают к выходу, ведущему к причалу, и снова смотрит на Чонгука. Ему жаль, самую малость. Его изуродовали и бросили умирать от болевого шока. Тэхён бы тут ничем не помог. — Твой дружок не выдержал. Поздравляю, ты оказался чуть живучее. Можешь радоваться, — не сползает усмешка с чоновых губ. — Ты... Ты больной ублюдок! — жертва почти кричит, только просевший голос мешает. — Я это уже слышал, — Чонгук говорит с раздражением, а после совершенно неожиданно вонзает в чужую ладонь клинок, пригвождая правую руку (как иронично) к полу. Тэхён жмурится, когда в очередной раз слышит ужасающий крик, теперь как будто вырванный тисками из глотки. Но всё так же от неожиданности. Он страха больше не испытывает. — Если тебе так угодна моя смерть, то прикончи уже наконец! — рычит жертва. Она с ужасом смотрит на свою руку и пытается пошевелить пальцами, вызывая лишь новую боль. Чонгук тяжело вздыхает, цокает языком и поднимается, сплёвывая на пол. — Только потому что у меня сегодня удивительно хорошее настроение, я над тобой сжалюсь, — усмехается Чон и оборачивается к Тэхёну. Омега нечитаемым взглядом смотрит то на альфу, то на его жертву, и не знает даже, что сказать. Чонгук его опережает: — Детка, твой выход. Но Тэхён с места не двигается. Чонгук впервые за всё время знакомства назвал его «деткой». То ли насмехаясь, то ли... Даже и думать не хочется. Омега тяжело сглатывает ком в горле от необычно-непривычного обращения и смотрит куда-то в пустоту перед собой, не поднимая взгляда на Чогука. — Тэхён, ты слышишь меня? — звучит чуть громче в попытке привлечь внимание. — Прикончи этого недоноска, и поедем отсюда. От веселья Тэхёна и следа ни осталось. Его поначалу забавлял испуг в чужих глазах, а теперь в ушах оглушающим звоном стоит громкое «детка», в руках зажат дигл, уже снятый с предохранителя, в груди сердце колотится, и ноги непослушно ведут его вперёд. Он вышагивает не более десяти, и останавливается напротив полуживого помощника Ина. Руки безбожно дрожат, когда под пристальным взглядом Чона Тэхён направляет дуло на почти бессознательное тело, а сам даже не верит в то, что делает. Вот она – обратная сторона луны. Обратная сторона монеты. Обратная сторона той жизни, в которую его занесло. Убить. Тэхён должен убить. В ангаре тишина, слышно только «жужжание» люминесцентных ламп, Чонгук за спиной пристально смотрит и ждёт, напротив охранник с нечитаемым взглядом смотрит перед собой, не мешает, и Тэхён почти дрожит. Он держит пистолет одной рукой, направляя на жертву. Теперь уже свою жертву. И спускает курок. Оглушительный выстрел. Тэхён дёргается и разжимает руку, выпуская оружие на пол. Пистолет с грохотом падает на бетонный пол, а омега растерянно смотрит на теперь уже бездыханное тело, в груди которого зияет прострел. В районе сердца. Тэхён меткий. Даже не сомневается, что попал. Помощник даже не шевелится. Лежит мешком. В голове только одна мысль витает. «Убил». Он его убил. Пугает. Вдохновляет. Чонгук за его спиной довольно хмыкает. Видимо, гордится своей работой. А потом кивает головой, приказывая охране убрать и это тело. Он собственнически хватает Тэхёна под локоть и движется с ним на выход. Тэхён не сопротивляется. Ему свежий воздух катастрофически нужен. Он следует за альфой и позволяет себе задышать полной грудью, когда они наконец-то оказываются на улице. Холодный ветер немного отрезвляет. Тэхён хватает ртом воздух и обнимает себя за плечи, начиная расхаживать из стороны в сторону. Медленно, но нервозно. — Ты прошёл посвящение, — совершенно спокойно заявляет альфа, прикуривая. В воздухе растворяется первая порция дыма — Я убил его, — Тэхён говорит тихо, но Чонгук его слышит. Омега рядом ходит. — Он заслужил. — Я... Я убил человека, — всё ещё нервно подмечает Тэхён и взъерошивает волосы рукой. Ему самому непривычно. Он и чувствовать не знает что. Внутри вроде и пустота, а вроде и ураган эмоций переполняет. — Ты сделал всё правильно, — Чон делает глубокую затяжку, а после выбрасывает сигарету, даже не скурив половины. Он выхватывает Тэхёна и притягивает к себе, заставляя смиренно стоять напротив. — Тэхён, ты сделал то, что должен был. Он один из тех, кто причастен к покушению. Ты отомщён. Отомщён? Он сейчас мстил за себя? За то, что пуля, выпущенная в Чонгука, попала в него? Голова кругом. — Я... Я не знаю, что... — Тэхён смотрит на Чонгука. Растерянно. Губа подрагивает, но... его внезапное чувство эйфории охватывает. С дуновением ветра. Навеяло? Он просто с ума сошёл. — Эй, посмотри на меня, — Чонгук хватает Тэхёна за предплечья и заставляет встретиться с кровавым омутом. Его Тэхён и в темноте разглядеть способен. Омега на лице Чонгука кровь замечает, что брызнула, когда он чужой подбородок разрезал. И... ему не страшно. И не противно. Чонгук красив. — Тэхён, это то, чем я живу. — Альфа говорит тихо, почти шёпотом, чтобы успокоить, но Тэхён его прекрасно слышит. Слушает. — Это мой мир. То, чем я занимаюсь почти каждый день. Да, я убиваю. Но не делаю этого без повода. Я вижу в твоих глазах то ли радость, то ли кайф, как у наркоманов от дозы, то ли страх... Скажи мне, что ты чувствуешь? — Растерянность... — отвечает честно. — Это нормально. В первый раз я тоже был растерян. А теперь посмотри мне в глаза и скажи, ты этого хотел? — Чонгук спрашивает, не наседая. Наоборот, пытается донести, объяснить, чтобы Тэхён наконец понял, что его ждёт теперь. Что он должен принять. — Скажи, ты этого хочешь? — Тэхён в ответ кивает. Причём, уверенно. — Да, — теперь озвучивает. Чтобы убедить Чонгука. От тёплых рук на предплечьях становится спокойно. Тэхён немного успокаивается. Он не мыслит полностью трезво, но та сознательная часть, способная функционировать, отвечает за него. Он убил, а чувствует опустошение. Он убил, но чувствует эйфорию. Как понимать собственное тело и желания, он не знает. Но с этим разберётся потом. — Ты уверен? — Чонгук хмурится и сводит брови вместе. Не верит словам. — Да. Да, я уверен. — И ты не боишься меня теперь? Не считаешь монстром? Убийцей? Садистом? — Ты же сам только что сказал, что он заслужил, — шепчет в ответ Тэхён. — И я сделал всё правильно. Поэтому нет, я не считаю тебя таким. — Почему? — Потому что я... чувствую совсем другое, — под гнётом эмоций Тэхён озвучивает то, что не должен. Он тут же отводит взгляд в сторону. — И что ты чувствуешь? — То, что, наверное, не должен, — и снова глаза в глаза. Момент истины. Момент откровения. — Зачем тебе это? — шёпотом спрашивает Чонгук и укладывает ладонь на щеку Тэхена. Холодная. Он смотрит на омегу поплывшим взглядом, но ладонь с мягкой щеки не убирает. Большим пальцем поглаживает скулу, очерчивает висок указательным, а у самого внутри всё сжимается и кричать хочется. Он понимает, о чём говорит Тэхён. И понимает, что он уже проиграл. Потерпел поражение в битве со своей душой, скрытой под мантией порока. — Потому что хочу? — вопрос звучит скорее риторически. Тэхён хочет. Определённо. Говорит об этом наконец-то. И даже не пугается, что на щеке Чонгука кровь того, кто посмел тронуть его. — Ты хочешь мой образ, Тэхён. Не меня. Не моё «Я». Голос Чонгука, парой минут назад наполненный сталью, теперь дрожит. И точно не от холодных порывов ветра, обдающих их обоих этой ночью. — Ты уверен в этом? Ты хочешь мою маску. Мой образ. То, чем я прикрываюсь, чтобы не делать больно ни себе, ни кому-либо другому. Другой я... — вздыхает Чонгук, кусая губу, так же запачканную в чужой крови. — ... Этот я – настоящий, – тебе не понравится. Я и сам себе не нравлюсь, — сотрясает воздух нервная усмешка. Тэхён стоит около десяти секунд, смотря в глаза альфы и поддаётся вперёд, укладывая в ответ ладонь на щеку Чона. Взгляд спускается с кроваво-красных глаз, которые он видит, даже несмотря на сумерки, опустившиеся на город, на губы в паре сантиметров от его собственных. Лёгкие заполняются морозный воздухом, от чего в груди неприятно жжёт, а потом и вовсе сжимаются, не позволяя дышать. Сейчас или никогда. Чонгук целует его. Альфа видит блеск в глазах напротив и сдержать себя не может. Как подросток идёт на поводу у своих навязчивых желаний. Касается сначала нежно, пробуя на вкус. Это со шлюхами можно жёстко. Можно грубо и бесцеремонно. А Тэхён не шлюха. Тэхён то, о чём израненная душа болит. То, от чего она кровоточит, разрывая всё внутри. Своевольничает, дрянь. Решает за него. Поэтому Чонгук неконтролируемо позволяет своей ладони соскользнуть со скулы на затылок омеги и прижать его ближе к себе. Не отпускать. Только не сейчас. Где-то там тот, кого Тэхён только что убил, на лице Чонгука кровь, у омеги сердце безумно колотится, но ему плевать. Ему хорошо. Ему хочется. Лишь бы момент не заканчивался. Лишь бы длился вечно. Тэхён сам напор проявляет, раскрывает губы, намекая, что совсем не против. Сам ближе жмётся к телу Чонгука, под собственными руками, покоящимися на груди альфы, ощущая, как бешено чужое сердце мечется, слизывает кончиком языка кровь с губ, грецким орехом пахнущими, вкушает металлический привкус и проваливается. Проваливается в бездну, из которой, знает, что уже не выберется. Он провалился туда уже тогда, когда понял, что всё, что есть в Чонгуке, привлекает его. Сначала его хладность, его жестокость, его надменность. Потом его тело, его руки и губы, что часто не оставались без внимания омеги. А там уже и то самое «Я». Тэхён не говорит, что знает это самое «Я». Ему до него ещё далеко. Но та частичка, что беспокоилась, что заставила Чонгука сутки провести у его постели, пока тот без сознания лежал, что слова тёплые говорила, осталась ожогом на его собственном «Я». И теперь ожог воспламеняется, жарким огнём полыхая, сжигая обоих до тла. Чонгука – его страхами и тайнами. Его травмами и угрызениями совести, что шрамами на запястьях остаются. Тэхена – его желанием узнать их, помочь этим страхам стать пеплом в ночном небе. Они — целующиеся под зовом отголосков прошлого, играющих на покалеченных душах. Они сейчас — шанс на спасение в глазах друг друга. Они — бракованный дуэт.