Тёмный феникс

Тэхён сумасшедший. И что страшнее — он это осознаёт. Сдаётся в лапы хищника, что кровавым голодным взглядом в свои путы затягивает и целует жадно, не оставляя кислорода в лёгких. Тэхён теряется. В пространстве. Во времени. В Чонгуке. Он и внимания не обращает на запёкшуюся кровь на его лице, пока горячие влажные губы смыкаются на крепкой медовой шее, покрывают кожу обжигающими поцелуями-укусами, обещающими расцвесть алыми пятнами на утро. Дыхание раскалённой магмой стекает вниз к ключицам, а острые зубы терзают их, не давая секунды на продых. С губ громкий стон слетает, когда Тэхёна силой прижимают к холодной стене. Омега распахивает до этого закрытые глаза и буквально сгорает. Чонгук смотрит животным взглядом, в его зрачках страсть полыхает. Давит на его плечи, шею сжимает рукой и целует, вторгаясь языком в чужой рот. Тэхён плавится под напором альфы, но охотно отвечает на грубые ласки. Не сопротивляется, позволяя сбросить с себя пиджак, умалишённо, хрипло смеётся, когда на нём практически рвется рубашка и пуговицы с треском врассыпную катятся по полу. Ему на всё плевать. У него глаза горят от желания. — Чонгук, — снова сладко стонет, и запрокидывает голову, ударяясь затылком. Грудь Тэхёна вздымается тяжело, глубоко. Непослушные руки сами тянутся к альфе, и сердце в груди пляшет танго. Танец страсти, танец пылкой любви. Оно грозится вот-вот да выпрыгнуть, разорвав грудную клетку, а Тэхён и против не будет. Омега укладывает ладони, потные, трясущиеся на чоновскую грудь, пробирается под пиджаком к плечам и своевольно тянет вниз. Чонгук поддаётся, даже позволяет нагло выдернуть полы рубашки из брюк. Только Тэхён не рвёт на ней пуговицы как альфа. Он подрагивающими пальцами вынимает каждую из петель, открывая доступ к татуированному телу. В квартире до ужаса темно — мрак наполняет каждый уголок, — но омега отчётливо видит очертания дракона на левой стороне. Он свой хвост распустил от самого плеча, всем телом покоясь на сердце. До чёртиков красиво. Тэхён и сам мечтал о тату. Мечтает до сих пор. Но теперь он уверен, что ни одна из них, какой бы ни была, не будет так смотреться, как на Чонгуке. Альфа видит голодный взгляд, сам стягивает с себя рубашку и позволяет тонким пальцам блуждать. Блуждать по телу. Блуждать по чертогам разума. Зарываться не только в волосы, но и в глубины того, что априори недоступно. Но сегодня он позволяет. Сегодня хочет кусать губы, упиваться медовой сладостью на языке и стоны требовательные слушать. Сегодня Чонгук открыт. Тэхён ощутимо вздрагивает, когда его талию грубые руки сжимают, но при этом нежно гладят изгибы стройного тела. Изучают, исследуют как самый ценный артефакт. Как будто тронь – и он рассыпется. И чувство собственности вмиг тело сжимает. Чонгук не жалеет, кусая и зализывая сладкую медовую шею. Ему будто глотку пережимают несдержанные омежьи стоны, и дышать тяжело. Лёгкие горят. До спальни идти далеко. Хочется прямо здесь и сейчас, до несдержанного крика и трясущихся коленей, поэтому Тэхён совершенно не сопротивляется, когда его подхватывают под ягодицы, заставляя чужой торс обвить ногами, и несут в гостиную, поцелуев жарких не прекращая. За окнами давно луна светит, озаряет закоулки тёмного города. Проблески света как вспышки огня. Феникс перерождается. Каждую ночь перерождается. А двое сейчас сгорают. Они в начальной стадии. Только познают все «прелести». Рубашка омеги давно лоскутом валяется в коридоре, поэтому горячая кожа касается холодной обивки дивана, и мурашки по телу неконтролируемо бегут. Чонгук нависает сверху. И снова взгляд хищника. Поймал свою жертву и отпускать не хочет, пока не насытится вдоволь. Облизывается, пока Тэхён на него снизу вверх смотрит, полыхая. Он в этом кровавом омуте сгорает. И даже не стыдится себе признаться, что этот дьявольский блеск его до безумия заводит. Только не сегодня. Поддаваться уколам совести, понимать, что перед ним убийца, хладнокровное чудовище, он не желает. О каких моральных ценностях может идти речь в грешном городе мрака и боли? Вот и Тэхён ответ на этот вопрос знать не хочет. Альфа бесстыже изучает каждый сантиметр кожи, помечая, и ласкает вставшие соски языком. Медовое тело под лунным светом блестит, завораживая. Тэхён бессвязно что-то шепчет, а руками тянется к ремню на брюках Чонгука. Расстёгивает торопливо, звенит пряжкой ремня, пуговицу из петли кое-как вынимает и ширинкой шуршит. Желанное получить мечтает. Но не спешит сразу лезть в штаны. Очерчивает кончиками пальцев рельефный пресс, заставляя мышцы Чонгука жарким огнём гореть. Мышцы напрягаются, и Тэхён собственнически царапает чонову грудь коготками. Как лев, грациозно извивающийся под обжигающе-устрашающими ласками альфы. Кто хищник, а кто жертва – уже не разобрать. Чонгуку нравится. Он давно не ощущал такого безумного желания, до сводящей с ума тянущей тяжести в паху. Член давно пульсирует, желает внимания. Хочет, чтобы омега в его руках поработал ртом, вылизал каждый сантиметр, заглотил, но только если Тэхён сам изъявит такое желание. Принуждать, как тех шлюх, что частенько в постель альфы попадают, он не собирается. Не заслужил Тэхён такого отношения. Его ласкать нужно, нежно, но страстно, чтобы мурашки от прикосновений и мутная пелена перед глазами от возбуждения мучительно-сладкого. Сегодня ночь их: всепоглощающая, стирающая границы и задвигающая предрассудки в самые отдалённые уголки сознания. Не всё сразу. Альфа перехватывает тонкие запястья в одну свою ладонь и заводит руки омеги над головой. Оставляет Тэхёна уязвимым под своим голодным взглядом, изучающим тело. Плавится. Чонгук это по ёрзаниям понимает. Второй рукой альфа подцепляет острый подбородок и снова к себе притягивает, целует жадно, вторгаясь языком в чужой рот, кусает пухлые губы, пуская струйку крови. Не даёт и шанса на спасение. Тэхён и спасаться-то не хочет. Сам тянется, отвечая, пока собственный член о плотную ткань брюк трётся, истекая. Но долгой эта пытка не выходит: альфа свободной рукой тянется к ремню, ловко расстёгивая. Оставляет омегу полностью обнажённым, помогая избавиться от плена одежды. Помогая избавиться от оков. Души. Тэхён распахивает её перед Чонгуком. Омега сладко и протяжно стонет, когда Чонгук проводит пальцем по истекающей дырочке, нежно массируя, а потом плавно вводит палец, ощупывая мягкие стеночки. Тэхён прогибается в спине как кошка, легко и грациозно, позволяет альфе доминировать, сам утягивает в поцелуй, а затем, не спеша, спускается на шею, ключицы, грудь. Влажные следы от языка оставляет, вызывая хриплый вздох сверху. — Ещё один, — Тэхён шепчет совсем тихо, как будто боится нарушить ту выстроившуюся идиллию, тот унисон биения сердец. Чонгук не мелочится – проникает вторым пальцем, на манер ножниц разводит, растягивает бережно, гладит изнутри. Альфа наконец высвобождает руки Тэхёна из цепкой хватки, позволяя омеге закинуть их на плечи и притянуть к себе ближе. Омега тянется к желанным губам, хочет кровавого яда испить и умереть этой ночью, но его прерывают властным взглядом, испепеляющим изнутри: — Тэхён, — тон у Чонгука предупреждающий, — я спрошу последний раз: ты знаешь, за чем гонишься? — альфа спрашивает серьёзно. В безумном взгляде ни намёка на подростковую псевдо-решительность. Нет игры во взрослых. Есть взрослые игры. В которые Чон не любит играть. Ненавидит. Тэхён глядит как приворожённый. Бегает глазами по острым, как лезвие бритвы, скулам, очерченным лунным блеском, по каплям чужой крови, очерками безумства осевшими на «бракованных», и кивает. Один раз, зато уверенно. Убеждает. — Не хотел бы я связываться с психопатом, как ты, не лежал бы обнажённым, млея от пальцев, — на губах тень усмешки проскальзывает, только в карамельных глазах ни капли той усмешки. — Я выбрал, господин Чон. Тэхён довольно улыбается. Хотя улыбка кажется ему самому ненормальной. Здоровые люди так широко не улыбаются, когда привстают на локтях и слизывают капли крови. От металла больше не тошнит. Наоборот, распаляет. Если уж и окунаться в безумие, то раз и навсегда. Омега толкает Чонгука в грудь, от чего пальцы, растягивающие его, выскальзывают, вызывая неприятное чувство пустоты, но он стрательно заглушает его, когда усаживает альфу и садится на его колени, запуская руку в расстёгнутые брюки. — Я хочу тебя, — Тэхён окольцовывет пальцами горячий член и большим водит по чувствительной головке, собирая смазку. — Безумно хочу... — наклоняется ближе и шепчет на ухо, а потом совершенно бесстыдно подносит к губам палец в чужой смазке и слизывает, не отрывая взгляда от глаз Чонгука. В них мрак. В них кровь жертв плещется, что демоны приносят в дар самообладанию. Демоны дар не принимают. Чонгук чувствует власть над Тэхёном. Альфа резко дёргает омегу за бёдра на себя, прижимая почти вплотную к своей груди, покрывшейся испариной, и снова грязно целует. Хищник теперь точно не упустит своей жертвы. Он намерен сожрать её этой ночью, поглотить, сделать своей. Да и жертва сама не рыпается. Идёт в лапы зверю добровольно. Добровольно приподнимается, ладонью сжимая влажный горячий член, и опускается на него, гулко выдыхая. Воздух в мгновение стал раскалённым. Тэхён запрокидывает голову, предоставляя свою медовую шею для пылких ласк мокрого языка и зубов острых, а сам насаживается в быстром темпе, почти скуля. Боль покалываниями растекается по телу, пульсирует даже, кажется, в висках, но омега не останавливается – сжимает длинные пальцы на широких плечах, вонзая ногти в кожу, кусает губы и стонет беспорядочно, позволяя мять ягодицы в руках. Чувство наполненности разрывает не только тело, но и душу. То, чего так хотел, наконец получает сполна. Чонгук сам перехватывает инициативу, уверенно разводя половинки и подмахивая бёдрами в такт сбитому дыханию. Тишина комнаты прерывается шлепками кожи о кожу и хлюпанием естественной смазки. Тэхён возбудился так, что и лубрикант не понадобился. Течёт не хуже, чем в течку. Он сгорает в пламени страсти. Альфа резко подхватывает его и заваливает на журнальный столик ( в душе смеётся над собой, что квартиру Тэхёну предоставил с похожей на свою расстановкой мебели). Тэхён немного ёрзает – ему в спину лежавшие на столике мелочи мешаются, – но старается игнорировать этот дискомфорт. Он и так мало что понимает сейчас. Чонгук нависает сверху, смотрит своими океанами крови, хочет, чтоб Тэхён захлебнулся в них. Захлебнулся от чувств, переполняющих омегу. Чон сгибает ноги Тэхёна в коленях, оставляет лёгкие поцелуи на коленных чашечках, прикусывает кожу, засасывая – отметинами покрывает, – а сам совершенно темпа не сбавляет. Вторгается в горячее податливое нутро, ноги шире разводит, лицезрея то, как аккуратный член омеги, увитый венами, беспардонно от каждого толчка бьётся о живот, пачкая белёсой смазкой соблазнительную кожу с ароматом цветочного меда, губами мажет по бедрам, кусая. Тэхён руками бродит по стеклянной поверхности, находя опору на самом краю, пытается выпрямить ноги и обвить ими талию Чонгука, но ему не позволяют, ладонями сжимают щиколотки, сильнее сгибая. Тэхён открыт. Полностью. И не стыдится, когда всё же умудряется перевернуться со спины на живот, не снимаясь с члена альфы, и прогнуться в спине, призывно выставляя задницу. Чонгук усмехается, слизывая каплю пота, скатившуюся с виска до уголка губ, и оставляет звонкий шлепок на сочной ягодице. След ладони расцветает алыми красками с каждым новым ударом, и Тэхён бесстыдно хнычет, виляя бёдрами, глубже насаживаясь, чтобы вдоволь насладиться. Сгореть. А потом, может, и переродиться. Чонгук склоняется над ним, заполняя лёгкие сладостью – ароматы заполнили всю гостиную запахами секса, – и слабо цепляет зубами кожу на затылке, вырывая из омеги еле слышный вскрик. Чон не оставляет метку. Никому. И никогда. Чтобы обозначить принадлежность, ему достаточно подчинить себе. Чонгук подчинил. Но что-то внутри скребущимся зверем побуждает слегка прикусить, пустить свой запах. На время. Но так душа хищника будет ликовать – жертва по праву его. — Только посмей сказать, что мне придётся кончить не в тебя, — рычит на ухо альфа, хватая Тэхёна за горло и поднимая его голову так, чтобы губы у самой мочки оказались. — Надеюсь, ты заботишься о себе? — Непременно, — Тэхён не врёт. Конечно, в девятнадцать лет с его-то беспорядочными связями ему приходилось пить противозачаточные. И сейчас он принимает их по инерции. Чонгука ответ более чем устраивает. Он сильнее сжимает медовую шею – определённо следы пальцев останутся, – и целует размашисто, срываясь с цепи. Грубо втрахивает, подхватывая рукой под плоский живот и кусает нежное плечо почти до кровавых следов. Тэхён одну руку заводит за шею альфы, пытается уцепиться, как за спасательный круг – ноги категорически отказываются держать разомлевшее тело, по которому разрядами тока предоргазменные судороги проходят, – пальцами волосы на затылке перебирает, сжимает их у корней, приятную боль альфе доставляя, второй рукой себе надрачивает в такт безумным толчкам, лишающим здравого смысла (он двум им совершенно сейчас ни к чему), и стонет громко и протяжно, кончая и пачкая тёмное стекло журнального столика. Тэхён собой член Чонгука сжимает, и альфу подводя к разрядке. Его изнутри горячим семенем заполняют с остервенелым рыком на самое ухо. Оба сгорели. Пламя сходит на нет. Оба дышат загнанно и целуются совсем слабо, разделяя пепел собственный на двоих. Чонгук неторопливо выходит из омеги, позволяя вязкой сперме стечь по искусанному бедру, а потом пальцем собирает тёплые капли, отправляя их Тэхёну в рот. Он без всяких стеснений алыми губами обхватывает чоновы пальцы, позволяя скользнуть по языку, обсасывает, бесстыдно наслаждаясь вкусом, и сам утягивает альфу в новый поцелуй. Уже более трепетный. Как будто спасибо говорит за ту частицу доверия, что ему досталась сегодня. Они сегодня в пламени своём сгорели. Завтра возрождаться будут, как каждый день опороченный кровью и смертью город возрождается.

***

Юнги впервые за долгое время просыпается в хорошем настроении. Лучи солнца пусть и не греют, зато приятно щекочут веки, играют на ресницах, вынуждая омегу совершенно по-детски морщиться и потирать ладонями лицо, пытаясь укрыться от них под мягким одеялом. Оно хранит сладкий аромат кедровых орехов. Юнги, не задумываясь, втягивает носом воздух, перекатываясь на постели (Хосок положил Юнги в старой комнате Чонгука) и сминая ногами нагретую простынь, и открывает глаза. Голова, на удивление, вовсе не болит после вчерашнего вина, наоборот, в теле небывалая легкость. Юнги рад забыть о всех проблемах хоть на пару дней, поэтому, не спеша, потягивается, раскидывая ноги в позе звёздочки. Воспоминания вчерашнего вечера заставляют улыбаться. Совершенно глупо, но омегу сейчас не заботит, какое у него выражение лица. Он лениво поднимается с постели, ступая босыми ногами на холодный пол, и ёжится – мурашки навязчивой стайкой пробегаются по телу. Юнги обнимает себя за плечи, чтобы прогнать дрожь, выходит из комнаты и по памяти движется в сторону гостиной. На полу по-прежнему лежит мягкий плед, только нет уже пустой бутылки и пары бокалов, оставленных альфой до утра. Юнги понимает, что Хосок проснулся, когда внезапно слышит звон посуды со стороны кухни, и, одёрнув футболку альфы, и так заканчивающуюся где-то на бёдрах омеги, проходит мимо камина к двери, ведущей в светлую, но маленькую уютную кухню. Хосок стоит только в домашних спортивных штанах спиной к Юнги возле плиты, что-то помешивая деревянной лопаточкой, и омега отмечает красивый силуэт и широкие плечи, всегда спрятанные за дорогими классическими костюмами. — Доброе утро, — спокойно говорит Юнги, и альфа оборачивается, одаривая широкой улыбкой. — Доброе, — отвечает Хосок и снова отворачивается. — Выспался? — Спал, как убитый, — Юнги хихикает и присаживается на деревянный стул возле стола. Его привлекает антураж. Он привык к современному интерьеру, хай-теку, какой присутствует там, в столице, а здесь омега ощущает себя дома. Уютно. Тепло. Навевает атмосферу деревенского домика дедушки. — Давно не спишь? — Проснулся полчаса назад. Тебя будить не стал, хотел приготовить завтрак. — Вкусно пахнет, — подмечает омега, принюхиваясь. — Бекон? — Омлет с беконом, — подтверждает догадки Хосок. — Я не повар мишленовского ресторана, но искренне надеюсь, что ты не отравишься. — Хотелось бы верить, — снова хихикает Юнги, а потом резко сменяет выражение лица на задумчивое с нотками смущения. — Спасибо, — шепчет, рассматривая спину альфы. Хосок разворачивается вполоборота и хмурится, продолжая лопаточкой помешивать яйца в сковороде. — За то, что постараюсь не отравить? — усмехается Чон, и Юнги отводит взгляд на свои руки, лежащие на коленях. — За всё, — Юнги говорит тихо. Он не привык кого-то благодарить, его характер не позволяет, но Хосока почему-то хочется. — И за прошлый вечер. Я давно не выбирался хоть куда из этого душного города, а здесь так легко и тихо, как будто мне снова десять. — Тебе не за что меня благодарить, Юнги, — альфа отворачивается обратно и щёлкает рычажком конфорки, выключая. — Если я скажу, что это моя обязанность – я совру. Каждая проведённая с тобой минута заставляет меня хоть на эти мгновения почувствовать себя снова кому-то нужным. Хосок грустно усмехается, но к Юнги лицом не поворачивается, так и стоит спиной, открывая кухонный шкафчик над раковиной и вынимая оттуда две небольшие тарелки. Альфа не хочет, чтобы Юнги видел этот блеск боли в глазах. Для него он – защита и опора, стал ею, и перекидывать душевные терзания на и так напуганного всеми обстоятельствами омегу не входило в планы своеобразного семейного доброго утра. — А как же Чонгук? — вырывается из Юнги. —Ты ведь говорил, что вся твоя жизнь для него и о нём? И отец? — добавляет уже чуть тише. Хосок на секунду замирает, склонившись над столешницей. Альфа не любит говорить о семье. Во всех словах о ней боль превосходит детское счастье и каждый раз скребется о грудину, разрывая никак не заживающие раны. Семья для Хосока – святое. Семья для Хосока – личная преисподняя. Юнги замечает и тут же прикусывает язык, ожидая сухой и, вероятно, даже агрессивный ответ на свой вопрос, но кухня погружается в молчание на долгую минуту, показавшуюся омеге вечностью, пока наконец альфа не выпрямляется и не разворачивается к нему с двумя порциями собственноручно приготовленного завтрака: — Моя семья – лишь её видимость, — выдыхает Хосок, расставляя завтрак на столе. — Наверное, ты заметил, что наши отношения с Чонгуком далеки от идеала отношений настоящих братьев. — Он отворачивается вновь, чтобы поставить турку на плиту. — Я не отказываюсь от своих слов. Я действительно всю свою жизнь посвятил его воспитанию, когда отец, упиваясь горем и алкоголем с наркотиками от потери любимого мужа, откровенно забил на нас, но, похоже, где-то я не уследил, воспитав его абсолютно равнодушным. Даже к самому себе, — и вновь на губах красуется грустная ухмылка. — Разве такое возможно? — удивлённо шепчет Юнги, перебирая пальцами воздух. — Как видишь, — Хосок пожимает плечами, снова поворачиваясь к Юнги лицом и облокачиваясь поясницей о край столешницы. — Несмотря на то, что мы росли бок о бок с самого рождения Гука, мы не всегда ладили. И это даже не связано с какими-то глупыми детскими обидами вроде ведёрко не поделили или кто кого из родителей любит больше. У нас разные характеры. — Я заметил, — бесцветно замечает омега, взгляда не отводя. — Чонгук пошёл в отца. Я в папу, — Хосок отворачивается на секунду, чтобы ложечкой помешать густой кофе в турке, и снова разворачивается. Его вид сонного Юнги хоть немного, но успокаивает. — Поэтому, когда отец решил отойти от дел и передать всё правление кланом сыновьям, он отдал предпочтение Чонгуку. Он хладнокровнее, чем я. И жесток. У него есть стержень, присущий лидерам. И я даже спорить не стал с отцом – он прав. — Хочешь сказать, что у тебя этого стержня нет? — Юнги по-прежнему смотрит удивлённо, совершенно не понимая, как альфа может так жертвенно отдавать себя. Хосок в ответ кивает. — Мне кажется, совсем наоборот. — Потому что таким меня видишь ты, — усмехается альфа. — Люди смотрят через призму клана Чон, и через эту призму я проигрываю на фоне Чонгука. — Ты не видишь в себе того, что вижу я, — Юнги настаивает на своём. Омега поднимается со стула и, вопреки своему стеснению, что всегда тенью следует за ним в присутствии Хосока, подходит ближе к альфе, кладёт ладони на его обнажённые плечи, чувствуя приятное тепло чужого тела, и заглядывает в самую душу через глаза, сейчас наполненные то ли сожалением, то ли скорбью по собственному достоинству, то ли обидой на себя и весь чёртов мир. — Ты сам говорил, что взрастил Чонгука, отдал ему себя, воспитал. Что защищал его, пока он сам не будет в состоянии постоять за себя. Сейчас ты защищаешь меня, Хосок. Ты не слабее. — Юнги одну ладонь на мягкую щёку кладёт и аккуратно поглаживает, заставляя альфу взгляда от него не отрывать. — Чонгук – каратель. Ты – защитник. У тебя другая роль. Хосок готов поклясться, что ему только что открыли столь очевидную истину. Он смотрит на Юнги около половины минуты, прекрасно понимая, что прав. Юнги прав. Но у альфы в голове свои установки, свои приоритеты и свои видения реальности, которые вряд ли поймёт юный ум омеги. Но Хосоку сейчас доносить свои мысли не хочется. И рассказывать больше о ироничном правиле клана Чон «вместе до конца» тоже не представляется вразумительным. Пусть Юнги думает, что донёс свою мысль до альфы. Пусть считает, что смог переубедить. Хосок перехватывает ладонь Юнги у своей щеки и совершенно спокойно делает маленький шаг вперёд, наклоняясь ближе. От Мина пахнет приятным эдельвейсом, перекликающимся с нотками кедра. У Хосока сердце замирает и голова кружится. Он и сам не замечает, как чуть голову в бок склоняет и бесстыдно ворует с губ омеги их первый поцелуй. Трепетный, неспешный, нежный. Хосок привык развлекаться с шлюховатыми омежками и грубо зубами вгрызаться в зачастую накаченные губы, а сейчас он бесстыдно наслаждается мягкими с небольшими трещинками естественными, на пробу перебирая их своими. Заводит одну ладонь на затылок, а вторую на тонкую талию кладёт, радуясь тому, что ему отвечают довольно умело, с той же лаской, с той же охотой и желанием. Хосок слабо улыбается в поцелуй, а потом отстраняется и шепчет в самые губы омеги еле слышно: — Я знаю, Юнги. Я знаю. И снова целует, забываясь. Пусть хоть одно чёртово утро поистине станет добрым. Пусть хоть на пару часов Хосок отвлечётся и с удовольствием за завтраком послушает о детстве его омеги, которое он проводил в деревне у дедушек, как гонял соседских мальчишек-альф, как помогал строить баню и совершенно не подозревал о том ужасе, что творился ночами в грешном городе боли и крови. Пусть оба отдохнут и почувствуют себя свободными, пока день не омрачится звонком, заставившим вернуться в Феникс, вновь утопающий в смраде.

***

─ Что здесь произошло? ─ Хосок приезжает ровно через пару часов после звонка Чонгука. Утреннее солнце давно сменилось на густые тёмные тучи, лишь дождь сдерживался, не роняя ни одной слезинки на залитый кровью асфальт. Следы смывать не хотел, чтобы все могли полюбоваться душераздирающей картиной. Альфа широкими шагами подходит к брату, что стоит и чересчур спокойно перекатывает в зубах сигарету, спрятав одну руку в карман классических брюк. Возле него с нечитаемым взглядом стоит Тэхён, уцепившись взглядом за два безжизненных напротив, а позади, как будто ни в чём не участвуя, ходит Намджун, приложив мобильный к уху. Без охраны, без посторонних лиц. Свита клана Чон собралась ─ чужим вход воспрещён. ─ Кто-то поиграть решил, ─ бесцветно подмечает младший из братьев Чон, головой указывая на два обезглавленных тела, сложенных рядом. Хосок скептически сразу осматривает трупы и усмехается. Он молча протягивает ладонь к Чонгуку, и тот без лишних вопросов вкладывает в ладонь брата пачку сигарет. Хосоку срочно нужно затянуться едким дымом и успокоить слегка взыгравшие нервы. Ему не привыкать видеть мёртвые изуродованные тела, но настроение ни к чёрту. ─ Головы этих красавцев где? ─ выпуская струю сизого дыма, Хосок подходит ближе и ровняется с братом. ─ Насажены на колья, ─ отвечает за Чонгука Тэхён, рукой указывая на две металлические пики невысокого заборчика. На них окровавленные головы смотрят в пустоту. ─ Могу сделать вывод, что головы были отрезаны наживую. Крови много, и на телах нет других следов смерти. Только лёгкие побои. ─ Снова нападение в нашем районе, ─ рычит Чонгук. ─ Без следов. ─ Здесь камер нет? ─ уточняет Хосок, поворачиваясь корпусом к Чонгуку и Тэхёну. ─ Это глухой район, здесь камеры ни к чему, ─ озвучивает мысли Чонгука омега. ─ Я уже сказал Чонгуку, что стоило бы поставить, если он так печётся о безопасности. Тэхён следом за альфами тоже прикуривает. Не от нервов, а по привычке. У него и отвращения-то нет, как прошлой ночью. Прошлой ночью он неожиданно для себя вкус чужой крови распробовал, слизывая её с желанных губ, а сейчас вот стоит и всё тем же нечитаемым взглядом смотрит на кожу рваную, мотками свисающую с мест разреза и следит взглядом за каплями крови, всё ещё украшающими асфальт. Устрашающе-приятная картина. Кровь в жилах стынет, а в груди пожар ликует. Втянулся. Попал. Стал наконец-то частью. ─ Я тоже упоминал об этом, ─ кивает Хосок. ─ Только Чонгук не слушает. ─ Поумничали? ─ резко доносится со стороны, и Хосок с Тэхёном оборачиваются на нахмурившегося Чонгука, нервно кусающего фильтр сигареты. ─ А теперь заткнулись и слушаем меня. Очевидцев не было, ─ чуть спокойнее продолжает альфа, делая последнюю затяжку и выбрасывая окурок в лужу крови под ногами. ─ А если и были, то, вероятно, их трупы мы тоже скоро найдем. Я предполагаю, что эти тела определённо связаны с нападением месячной давности. Кто-то старательно желает показать мне, что моя власть не настолько сильна, чтобы уберечь жителей. ─ Есть вероятность того, что это дело рук Чимина? ─ спрашивает Тэхён, и Чонгук задумчиво кивает, косясь на Хосока рядом с собой. ─ Ваших семейных тайн я не знаю, ─ звучит то ли как упрёк, то ли просто как напоминание, ─ и его мотивы мне тоже не очень-то и понятны. Но, вероятнее всего, и первое нападение тоже его послание. — Мы, блять, в шарады играем? — злостно рявкает Чонгук. У него внутри вулканы разверзаются от злости. — Какие, к чёрту, послания? — Тэхён прав, Гук, — на горизонте неожиданно появляется Намджун, доселе не участвующий в разговоре. Альфа убирает во внутренний карман чёрного пальто мобильный и протягивает Чонгуку белоснежный конверт, местами запачканный в крови. — Насчёт первого нападения я не уверен, но это определённо послание. — Это что? — сухо интересуется альфа, но конверт из рук принимает. Абсолютно чист. Никаких намёков на то, что находится внутри. Только алые разводы украшают белую бумагу. Послание смерти. — Посмотри, — спокойно предлагает Ким. Намджун складывает руки на груди, переминаясь с ноги на ногу от порывов холодного ветра, и внимательно наблюдает за Чонгуком. У того желваки из стороны в сторону ходят, но пальцы всё равно настырно рвут конверт, вынимая оттуда матовую чёрную карту, золотыми вензелями украшенную с витиеватыми белыми строками, расположившимися по всему периметру. Приглашение. — Чонгук, что это? — за спиной альфы вырастает Тэхён. Он заглядывает через плечо, вчитываясь в текст. — Приглашение на ежегодный бал? — хмурится омега. — Ежегодный слёт самых значимых лиц криминального бизнеса мира, — поясняет Хосок, пока Чонгук алыми от злости глазами бегает по белым строкам. — Каждый год главы наркокартелей и оружейных притонов, чей рейтинг превосходит половину установленных норм, приглашаются на бал-аукцион. Своеобразный маркетинговый ход для представителей криминальной элиты. Предоставление влиятельным лицам возможности обрести выгодное сотрудничество. — Пафосная показуха для обозначения статуса, — прыскает рядом Намджун и сплёвывает вязкую слюну в сторону, выражая тем самым всё своё отношение к мероприятию. — В прошлом году я летал вместе с Чонгуком, и, признаться, ничего хорошего я не увидел. Хотя глупо было бы ожидать чего-то действительно стоящего. Тэхён удивлённо вскидывает бровь, вслушиваясь в слова альф, но от мыслей его отвлекает звук рвущейся бумаги. Чонгук порвал приглашение. — Ладно, — Тэхён вздыхает и отходит на пару шагов назад, взглядом ловя разлетающиеся клочки бумаги. — Приглашение приглашением, но что оно забыло возле трупов в самом неприметном районе города? — осматривается по сторонам омега. — Или это издержки профессии? Рассылать приглашения с кровью и обезглавленными телами? — Нет, — качает головой Хосок. — Приглашения рассылаются лично каждому представителю в руки. Это и есть послание. — Пак Чимин... — шипит Чонгук, вновь вынимая сигарету из полупустой пачки и прикуривая. — Его желание сместить меня с пьедестала. Только этот ублюдок мог вручить приглашение таким изощрённым способом. — Какого твоё приглашение делает у него? — хмурится Намджун, повторяя за Чоном – прикуривает. — Не удивлюсь, если он кого-то убил ради такого сюрприза для меня, — усмехается в ответ Чонгук. — Зачем ты его порвал? — Тэхён кивает головой на останки матовой бумаги, частями утонувшей в кровавых лужах на земле, и сводит брови к переносице. — Не сдержался, — монотонно звучит в ответ. — Если он действительно желает сместить меня и отомстить, то для начала ему придётся собственноручно перерезать мне глотку. Правда, если успеет. Я вышибу этой суке мозги прежде, чем он успеет пискнуть. Никто не смеет перечить Чонгуку. Тэхён молча стоит и смотрит себе под ноги, пропуская в лёгкие свежий морозный воздух, пропитавшийся запахом железа, что каплями росы оседает на языке. Хосок отходит на пару метров, вынимая телефон из кармана. Юнги позвонить хочет, предупредить и узнать о самочувствии. Намджун просто стоит за спиной Чонгука, вглядываясь куда-то в даль. Никто даже к телам не подходит – резона нет. Чонгук в здравом молчании успевает докурить вторую подряд сигарету, снова топя оставшийся лишь фильтр в кровавой пепельнице, и говорит чересчур спокойно для недавно бушевавшего гнева внутри: — Намджун, ничего не удалось выяснить о местоположении Пака? — альфа вполоборота поворачивается к своему дознавателю, пока тот тяжело вздыхает и качает в ответ головой, сложив руки за спиной. — Эта скотина шифруется лучше, чем штабы ФБР. — Неужели совершенно никаких следов? — допытывается Тэхён, замечая по-прежнему хмурое выражение лица Чона. — Нет, — вновь утверждает Намджун. — Мои люди сутками сидели, чтобы хоть что-то найти, но всё впустую. — Значит, рано или поздно объявится сам, — подводит итог Чонгук, пряча руки в карманах длинного пальто. — Я уверен, что он не упустит шанса поглумиться надо мной. — Чонгук обходит Тэхёна стороной, становясь за спиной омеги. — Намджун, — обращается к альфе, теперь стоящему рядом, — прикажи убрать тела. Мне не важно, каким образом, но чтобы и следа не осталось. — Намджун коротко кивает. — Я поеду в офис. Тэхён, ты едешь со мной. Чонгук больше и слова не говорит. Его злость наизнанку выворачивает, заставляя душой всей ненавидеть. Он разворачивается и стремительным шагом движется к своей машине, возле которой неспешно курит Сэквон. Водитель хозяина заприметив, выбрасывает окурок на асфальт, тушит мыском ботинка, и садится внутрь, пока Чонгук ещё на пути к автомобилю. За ним тем же шагом идёт Тэхён, размеренно вышагивая и запахивая полы пальто – ветер до костей пробирает. Но Чонгук первым не садится. Он специально открывает заднюю дверь, пропуская Тэхёна, а затем захлопывает её, обходит машину с другой стороны и садится рядом, отворачиваясь к окну. Оба молчат. Сэквон мысленно уже понимает, что если главный молчалив, то ехать нужно в офис. За годы работы на Чона уяснил. Поэтому водитель даже в зеркало заднего вида не смотрит, видит, что Чонгук зол, видит, как взгляд испепеляет всё на своем пути и удивляется, как ещё деревья, мелькающие за окнами, не вспыхнули пламенем алым. А Тэхён просто не решается нарушить эту звенящую в салоне тишину. Он ей наслаждается, переваривает увиденное. Его доброе утро в объятиях альфы и горячих поцелуях внезапно омрачилось ужасом мафиозных разборок и пролитой кровью обезглавленных тел. Две стороны медали. Тэхён не жалуется. Наслаждается. И ловит волны эйфории от контраста жизни, наконец-то обретшей смысл. Хосок смотрит вслед отдаляющейся машине брата и прячет мобильный в карман. Он убедился, что с Юнги всё в порядке, и что омега сейчас что-то читает, укутавшись в одеяло с чашкой облепихового чая, а значит хоть на долю секунды его день стал ярче. На самую малость. Но, кажется, и лучи солнца вновь выскользнули из-под черных туч. Альфа находит взглядом Намджуна, переговаривающегося с парой человек из охраны, и уверенными шагами подходит к нему, бросая короткое: — На пару слов. Намджун сразу кивает, соглашаясь, отпускает своих людей дальше заниматься устранением тел, а сам отходит с Хосоком на безопасное расстояние. Чтобы не услышал никто. — Что-то случилось? — скрещивает руки на груди Намджун, одаривая Хосока взволнованным взглядом. — Ты давно разговаривал с Джином? — в лоб спрашивает Чон. Намджун тут же хмурится и губу нервно прикусывает. — С ним что-то случилось? — альфа порывается снова за своим телефоном, мужу набрать, узнать, как он, но его Хосок прерывает, иронично фыркая: — Кроме того, что его муж ведёт себя как эгоистичный мудак, ничего. — Хосок резко меняется в лице, маску усмешки на маску упрёка сменяя. — Перестань строить из себя бесславного ублюдка, Нам. Джин извёл себя до полуобморочного состояния. Мне больно видеть его жизнерадостный взгляд потухшим, а круглые щёки острыми скулами. Поговори с ним нормально, иначе мне придётся разговаривать с тобой. — Говорит уверенно и строго. Всё же что-то перенял у брата. — Я не Чонгук. Ему-то насрать на чужие проблемы, если они не касаются его. И карать за это я не буду. Не в моём стиле. Но поверь, со мной тоже разговор может быть не сладким. Не забывай, на кого работаешь. — Сухим тоном чеканит, и совершенно спокойно разворачивается и уходит, оставляя Намджуна в замешательстве. Намджун действительно задумался, сплёвывая в кровавую лужу и потирая виски холодными пальцами, а Хосок снова вступился. За Джина. Снова роль защитника сыграл. Прав Юнги хоть в чем-то.

***

— Почему ты порвал приглашение? — монотонно интересуется Тэхён, удобнее усаживаясь в кресле напротив Чонгука и перекатывая на прозрачных стенках бокала янтарную жидкость. Чонгук наконец-то успокоился. Выкурил три сигареты с периодичностью в две минуты, выпил пару бокалов виски и приказал всем покинуть этаж, дабы остаться одному. С Тэхёном. А теперь сидит расслабленно, в зубах четвёртую сигарету сжимая. — От него никакого толка нет. Это показушная хуйня, на деле никому не нужная. Всех представителей свиты там знают в лицо – они редко меняются, каждый кровью и потом ежегодно старается удержать свои позиции, – а эти приглашения, как часть официоза. — В этом году ты тоже полетишь? — глупо было бы задавать этот вопрос. Тэхён и так ответ на него знает, но всё равно решается спросить. Лишним вряд ли будет. — Если бы у меня был выбор, я бы послал их к чертям. — Фыркает Чонгук, затягиваясь и выпуская дым прямо перед собой. — А выбора у тебя нет? — звучит то ли как вопрос, то ли как утверждение. — Ты достаточно умён для своих лет, Тэхён, — усмехается альфа, делая глоток виски. — Но порой ты задаешь глупые вопросы. Я – главное лицо корейской наркомафии, лидирующий поставщик, снабжающий страны восточной Азии самым отменным опиумом и кокаином в мире. Как ты думаешь, у меня есть сраный выбор? Тэхён и сам не замечает, как усмехается. Омега опускает взгляд в бокал, выпрямляя ноги так, что они почти достают до чоновских, и вздыхает, качая головой. — Справедливо, — Тэхён с минуту молчит, но потом продолжает. Тихо и осторожно, боясь, что лезет не в своё дело. — А есть вариант того, что ты останешься? — Боишься, что я в городе грехов трахну какую-нибудь омежку? — ухмыляется альфа, облизывая губы с привкусом спирта. Тэхён снова хмыкает и всё-таки поднимает взгляд на Чонгука. Тот одними глазами игриво скалится, вновь в своём омуте утопив. — Думаешь, я ревную? — не отстаёт Тэхён. — Разве нет? — Чонгук выгибает бровь и вновь делает глоток, почти осушая бокал до дна. — Сомневаюсь, что ты захочешь, чтобы я трахал кого-то другого, после того, как сам подо мной сладко стонал. — Не своди все к сексу, Чонгук. — Тэхён бы и рад поддержать флирт. Ему нравится. Видеть игривую ухмылку, слышать приторные нотки в вечно стальном голосе, чувствовать прикосновения на своей коже. Но сейчас совсем не та ситуация. — Я говорю сейчас серьезно. Там ведь определённо будет Чимин, — омега понижает голос, специально сводит его на нет. Не хочет показывать того, что волнуется, но выходит откровенно отвратно. Чонгук всё понимает. — Ты боишься за меня? — больше как утверждение. Но Тэхён всё равно кивает головой и произносит еле слышно: — Да. — Не стоит так переживать, детка, — Чонгук говорит вкрадчиво, как будто своими словами к самым глубинам души подбирается. Но Тэхён вновь слышит это чоновское «детка», а у самого сердце замирает. Снова. Словно, у влюблённого дурака. Чонгук пристальным взглядом омегу осматривает, пока тот в прострации утопает взглядом в бокале с виски, а потом ставит свой бокал на стол и парой шагов сокращает расстояние, возвышаясь над Тэхёном скалой. Его скалой. — Встань, — просит, не приказывает. Тэхён послушно с места поднимается, ровняясь с Чонгуком. У них рост почти одинаковый, поэтому Тэхён сразу глазами врезается в кроваво-красные чонгуковские. Теперь омега в нём свой взгляд топит, и пьянит не хуже крепкого алкоголя. — Не относись к жизни слишком серьёзно. Все равно нам из неё живыми не выбраться, — Чонгук склоняется к уху Тэхёна и горячим дыханием мочку обжигает, заставляя истуканом на месте застыть. — Ты сам видел сегодняшние смерти. Они куда гуманнее, чем те, что сулю я. И поверь, каждая жизнь рано или поздно закончится смертью. Вопрос лишь во времени и обстоятельствах. — Чонгук... — Закрой рот и не перебивай меня, — резко обрывает любые попытки возмутиться Чон. В своей манере. Грубо и властно. — Ты держишься за невидимую нить, ведомый ей. Нить жизни. Она фантомна. Сегодня ты за неё всеми руками цепляешься до мозолей и порезов, а завтра она сквозь тебя проходит, рассеиваясь и отпуская тебя туда, откуда обратного пути нет. И я говорю не о вымышленном небытие, куда заблудшие души попадают. Я говорю о том месте, куда все те, кто чужую кровь проливал, отправляются. Не сочти меня религиозным фанатиком, я атеист, но слышал я немало историй о гниении грешных душ в Аду. И ты отправишься туда же за мной. Как и Намджун. Как и Хосок. Как и Чимин. Он попытается лишить жизни меня, отправив в пекло, но рано или поздно сам туда же упадёт, где уже поквитаюсь с ним я. В этой игре нет окончательного раунда, Тэхён. Она бесконечна. Игра на выживание, в которой выжить невозможно. — Мы не на страницах книги, Гук, —Тэхён вновь еле шепчет, впервые альфу сокращённым именем называя. Чонгук не возражает. Ему ласковое обращение слух ласкает тэхёновым глубоким голосом. — А я и не представляю себя героем драматического романа, — усмехается Чон. — Я рассказываю тебе о том, часть меня. Ты же хотел влиться, так что теперь изменилось. Я спросил тебя вчера, и отговорки, что это от нахлынувших эмоций, меня не устроят. Ты согласился. Ты захотел, Тэхён. Не смей отказываться. В моем клане нет места трусам, детка. Тем более, если этот трус – моя правая рука. Тэхён слушает внимательно, не в состоянии от Чонгука взгляда оторвать. Омега ведь понимает, что альфа своими заковыристыми фразами разложил очевидную истину и озвучил то, что голову гложет не первые сутки. Он знал, на что шёл. Выхода нет. — Я не свою трусость имел в виду, — все ещё шепчет Тэхён. — Я лишь не понимаю, почему ты моё беспокойство как попытку уйти от проблемы расценил? Чонгук смотрит в ответ и...сказать не знает что. Конструктивные мысли с, кажется, таким простым вопросом просто покинули голову, оставив там шелест собственных предрассудков. Чонгук не расценивал это как попытку уйти от проблемы. Чонгук не любит беспокойства о себе. Чонгук не любит казаться слабым. Чонгук...не хочет принимать заботу. И веские на то причины забивают мысли в раз. Причины, следствия которых для Чонгука равнозначны собственному проигрышу. А он не отступит, лишь бы победу одержать. Любую победу. Чонгук отходит от Тэхёна на пару шагов назад, тут же меняя интонацию голоса на сталь непробиваемую, и залпом осушает бокал с виски, с характерным звоном опуская пустой на стол. — Собирайся, — теперь звучит как приказ. — Скажу Сэквону, чтобы отвёз тебя домой. — Чонгук? — Тэхён настороженно на альфу смотрит, но в ответ получает лишь нечитаемый взгляд, уставленный куда-то под ноги. — Из дома без надобности не выходи, — игнорирует слова омеги Чон. — Я заеду вечером. И снова не произнося ни слова, альфа стремительным шагом выходит из своего же кабинета, оставляя Тэхёна в оцепенении и удивлении. Тэхён вновь задел что-то важное, вновь загнанную в оковы душу разбередив. В очередной раз что-то сломал.

***

В собственный дом нет желания возвращаться. Виски давно из организма выветрился, оставив горький осадок где-то в районе грудной клетки. Или вовсе не алкоголь прожигает внутренности, а слова омеги? Чонгук и разбираться не желает. За окнами давно тучи сгустились, образовав чёрную пелену на утреннем ясном небе. Вновь что-то предвещает. Вновь намекает. Окунает город в морок. Топит, заставляя захлебываться. Того и гляди, кровавый дождь омоет улицы. Но сегодня повелителю, карателю Феникса не до этих мелочей. Он со своими внутренними терзаниями не может компромисс найти, всю дорогу упрямо сверля взглядом мелькающие высотки. Его откровенно раздражает и кортеж из охраны, всюду разъезжающий за главным человеком города. Хочется непробиваемого одиночества. Хочется ещё виски и сигарет. Да побольше. Чтобы мысли лишние выжечь никотином, а после глубокие раны спиртом залить. Обеззаразить. Но без неё Чонгуку нельзя. Сам себе дал приказ, что безопасность превыше. А пару часов назад о бесценности жизни что-то толковал... Уже не важно. Чонгук сам себе противоречит, а объяснения найти не может. Зачем? Для чего? Для кого? Одни вопросы, и все без ответов. Он и сам не заметил, когда его господство стало лишь обликом, а не естеством. То ли когда один языкастый омега своей фразой о доверии клапан сковырнул, то ли когда спустя семь лет спокойной жизни вернулся тот, кто самого Чонгука страшнее... То ли все слилось воедино, воссоздав всё то, от чего альфа скрывался за своей мантией безразличия и жестокости. Скорее, последнее. Чонгуку бы и думать об этом перестать, хоть на день уйти в себя, но у него сердце в одно мгновение кровью обливается, стоит на пороге собственного пентхауса чужой омерзительный запах уловить. Кулаки сжимаются, грозясь вот-вот стену возле себя ударить, и охрана за спиной уже насторожилась, по приказу, оружие с предохранителей сняв. — Добро пожаловать домой, Гук-и, — притворно ласковый голос разливается по утонувшей во мраке гостиной. Чонгук взглядом прожигает невысокий силуэт, спиной к нему стоящий. Он ночным Фениксом любуется. И только потом уже оборачивается, одаривая альфу напротив едким взглядом. — Соскучился? — ухмыляется. — Чимин... — Чонгук почти рычит, но самообладания не теряет, проходя в глубь комнаты. Охрана за ним следом идёт, уже прицелившись. Пак только усмехается, презрительным взглядом на двух телохранителей за чоновской спиной смотря, а потом снова отворачивается к ночному городу, руки за спиной складывая. — Какой прекрасный вид, — наигранно восторженно тянет альфа. — Когда я уезжал отсюда, здесь стоял терпкий запах крови. Мой любимый, кстати, —хмыкает Чимин, облизывая пухлые губы, будто кровь с них вкушает. — А теперь я смотрю, Феникс вновь возродился. Цветёт и пахнет чем-то сладким и таким противным. Аж тошнит. Интересно, каково было восстанавливать его после нашей последней встречи? Чимин пятернёй прочёсывает густые светлые волосы и снова к Чонгуку разворачивается, вскидывая бровь. Дразнит, мерзавец, пока у Чонгука внутри всё алым пламенем полыхает. — Как ты сюда попал? — Чонгук старается разговаривать холодно и сдержанно. Официоз держит. Нельзя пасть в грязь лицом из-за своего гнева и страха внезапно червями выползшими наружу. — Собак своих ручных убери, — игнорирует вопрос Чимин, головой за спину Чонгука кивая. — Глаза мозолят. — Как ты сюда попал? — и вновь тот же вопрос, игнором сопровождающийся. — А ты, видимо, по-хорошему не хочешь, да, Гук-и? — Чимин наигранно разочарованно вздыхает, а после взмахивает ладонью. За спинами охраны Чона вырастает два телохранителя Пака, дула в затылки наставляя. — Я сказал, убери своих собак. Тет-а-тет поговорим. У Чонгука, кажется, кровь в венах закипать начинает. Альфа тяжело дышит, контролируя эмоции вот-вот через край польющиеся. Ему по правилам Пак Чимина играть приходится, а от этого в полыхающее пламя ещё всплески бензина попадают. Гнев охватывает. Но Чонгук бросает неразборчивое «свободны», и прячет руку в карманах брюк, пока четверо телохранителей спешно скрываются в глубинах чоновского дома. — Видишь, какой послушный сразу, — щебечет Чимин. — Ты не ответил на мой вопрос, — хрипит Чонгук. — А ты разве пары трупов не заметил, пока расхаживал по парковке? — усмехается Чимин. — Жаль, хотел тебе сюрприз сделать. Думал, ты порадуешься. — На пухлых губах тень хищного оскала играет. — Кстати, как тебе мой сегодняшний подарок? Оценил? — Чего ты добиваешься? — рычит Чонгук, всё ещё продолжая на одном месте стоять. Ему и подходить к Чимину смысла нет. Боится, не сдержится и глотку перегрызет. Хотя для чего сдерживаться, если это и есть цель? — Я думал, ты умнее, Гук-и, — вновь наигранное разочарование. — Как насчёт того, что я отберу у тебя всё? Завладею тем, что твоё? М? У Чонгука вновь желваки дёргаются от гнева. Никто не смеет трогать то, что принадлежит братьям Чон. — Закон. Чонгук молчит. — Вот уже начинаю, — усмехается Чимин. — Возвращаю городу его родной аромат. Аромат крови. Пара кровопролитий здесь, троечка там, еще пара в каком-нибудь районе на отшибе. А там гляди и люди сами подтянутся – будут всю работу грязную за меня выполнять. Красота же, м? — Ты больной ублюдок, — сквозь зубы цедит Чонгук, всё же срываясь и делая пару шагов навстречу к Паку. — Только через мой труп, Чимин. — Это предложение тебя убить? Что ж, весьма заманчивое. — Я не позволю снова сделать из моего города руины, Пак. — Оу, и что же меня должно остановить? — Чимин сводит брови к переносице, морщась, и сам сокращает между ним и Чонгуком расстояние. Чонгук даже не дёргается, когда Чимин из-под пояса брюк достаёт пистолет и дулом тычется ему под подбородок, намекая, что мозги вышибет. — Наверное, ничего? — Ты обрекаешь себя на провал, Чимин, — голова Чонгука вверх приподнята, пока Чимин уверенно приставляет холодный металл к полыхающей коже, но альфа отчётливо видит нездоровый блеск в глазах Пака. Только не страшится его. Наоборот, сам игру перенимает. — Чего ты добьёшься моей смертью? Думаешь, что прикончив меня, получишь освобождение? Власть? Всеобщее признание? Тебя загнобят тут же. Хосок не оставит без внимания смерть любимого брата и найдёт отомщение в твоей. Мы всё равно встретимся в Аду, Чимин. Там ты поплатишься. Чонгук сам старается теперь так же безумно выглядеть. Его отец всегда учил, что подход к людям нужен как рычаг переключения скоростей. Сейчас Чонгук старается ручку с третьей на первую сместить. — Я и семейку твою перережу, как чёртов скот, Чонгук, — с непритворным спокойствием тянет Чимин. — Они не спасут ни тебя, ни этот грязный город. — Город стал грязным с тех пор, как ты появился на свет. Ты не достоин его. — Теперь ты решаешь, чего достоин этот город? — В моём городе я решаю, кто чего достоин, — скалится Чонгук. — И сегодня я решил, что ты достоин гнить в земле. Или гореть где-то в куче безымянных трупов, что ты оставил на своём пути. Выбирай, Пак, что тебе ближе, — усмехается альфа, толкая язык за щеку. Специально своё отношение выказывает, сам дразнит. — Правда? — нервно хмыкает Чимин. У него даже бровь дёргается. — А тебя не смущает, что мне стоит всего лишь спустить курок, чтобы разнести твои чересчур умные мозги по всей гостиной? Чимин сильно бьёт дулом Чонгука по челюсти, заставляя зашипеть от боли, пронзившей весь череп стальными пиками, а потом снова фиксирует его голову, вновь упираясь металлом в пылающий подбородок. — Что, даже не будешь умолять, как твой папаша перед смертью? — Чимин режет по больному, специально ещё больше вскрывает. Но Чонгук был бы дураком, если бы поддался эмоциям сейчас. Он вздыхает тяжело, стараясь всю боль заглушить. Все раны сейчас мысленно залечить, и поэтому сейчас до хруста костей сжимает кулаки, цедя сквозь зубы, что есть силы: — Пошёл отсюда вон. — Я этого так не оставлю, Чон. Запомни. — В ответ рычит Чимин. Пак нехотя убирает ствол от чонгуковского лица и стремительным шагом ретируется из гостиной. На пороге сразу появляются телохранители, интересуясь о самочувствии Чона, но получив в ответ злобное «свободны до завтра», уходят, оставляя Чонгука наедине с его демонами. Его болью. Его страхами. Наедине с самым опасным врагом Чонгука — с самим собой.