Тёмный феникс

Тэхёну на душе неспокойно. Омега сидит в гостиной, вино красное распивая и закусывая виноградом. Хочет расслабиться, но всё равно что-то внутри гложет. Он ждёт Чонгука. Альфа сам сказал, что приедет к нему, но на часах почти полночь, а Тэхён всё ещё один. Он тянется за мобильником, набирает номер, губу в ожидании прикусывает, пока длинные гудки слушает, но ответа он не получает. Слышит на том конце противное «абонент находится вне зоны доступа сети» голосом автоответчика и растерянно отбрасывает телефон на диван рядом с собой. Тэхён волнуется, и это отчётливо читается в его отрешённом взгляде, направленном на полупустой бокал вина. Он пытается вновь дозвониться до Чонгука, но ничего нового в ответ не слышит – всё тот же автоответчик, поэтому он набирает другой номер, который обозначается, как «часто набираемые». ― Да, господин Ким? ― слышит Тэхён после двух гудков. ― Сыквон, что с господином Чоном? Я дозвониться до него не могу. ― Водитель – одно из лиц, которое всегда знает, где находится его начальство. ― Около трёх часов назад я отвёз его домой, господин Ким. Более информацией я не располагаю. Тэхён тяжело вздыхает. Ему от слов Сыквона ничуть не легче. Он пару секунд смотрит в стену, а потом глаза прикрывает и говорит еле слышно: ― Жду тебя у себя через пятнадцать минут. Отвезёшь меня к нему. ― Но… ― Это приказ, Сыквон, ― Тэхён меняет тон на строгий. Он – правая рука главы клана. Его слушаться должны безоговорочно. ― Через пятнадцать минут. ― Хорошо, господин Ким. ― Сыквон отвечает сухо. ― Скоро буду. Тэхён отключается первым. Залпом осушает полупустой бокал, со звоном опуская его на столик, и шагает в спальню. Хотя бы переодеться. Натягивает на себя простые джинсы и свитер чёрный, причёсывает рукой взлохмаченные чёрные пряди волос и, вернувшись в гостиную, снова набирает Чонгука. Ответ неизменен. Омега в прихожей быстро натягивает кроссовки, кажется, с его прошлой жизни оставшиеся (он с момента работы на Чонгука носит лишь туфли лакированные и ботинки строгие), и спускается на лифте вниз. Сыквон стоит около подъезда, курит не спеша, но как только к нему подходит Тэхён и молча усаживается на заднее сиденье, выбрасывает окурок. У Тэхёна взгляд серьёзный, не терпящий никаких пререканий. Сыквону этот взгляд знаком – таким обычно Чонгук смотрит, когда зол или просто чем-то недоволен. Чонгука Сыквон страшится больше, но и Тэхёна он в гневе не видел, поэтому рисковать не стал. Молча сел в машину, молча завёл двигатель, молча выехал с крытой парковки и под тяжёлое дыхание Тэхёна за спиной довёз его до жилого комплекса. Тэхён всю дорогу на высотки, утопающие в тёмном небе Феникса смотрел, и без того искусанные губы зубами терзая. Волнение диким зверем внутри разрывало, уничтожало всё живое, пока омега пытался самообладание на тонком поводке удержать. Не удержал, стоило машине остановиться у подъезда. Сразу широкими шагами внутрь направляется к лифту, на последний этаж поднимается и замирает возле двери. Как собственное сердце замирает в груди. Подозрительно тихо. Он тянется дрожащей рукой к дверному звонку, нажимает пару раз, разрывая тишину в чоновской квартире трелью, а потом дёргает за ручку. Открыто. Изнутри доносится привычный любимый аромат грецких орехов, смешанный с терпким запахом алкоголя. Тэхён проходит внутрь, кажется, боясь лишний вздох сделать. Квартира в мрак погружена.

Bring me the horizon — Can You Feel My Heart?

Тэхён проходит, еле вышагивая, по коридору в гостиную, и останавливается у спинки дивана. На нём Чонгук сидит, облокотившись локтями о колени. Даже не шевелится, хоть и отчётливо чувствует присутствие Тэхёна позади. ― Чонгук… ― омега шепчет. Ему откровенно страшно, волнительно и отчего-то тяжесть по телу разливается, свинцом наполняя. Альфа признаков жизни не подает. Тэхён делает короткий шаг вперёд, чуть ближе оказываясь. ― Чонгук, всё в порядке? ― пытается ещё раз. ― Я ждал тебя, но ты… ― Уходи. Тихо. Сухо. Монотонно. Безжизненно. У Тэхёна внутри всё сжимается. Что? ― Что? ― озвучивает он одними губами. Надеется, что послышалось, что показалось, что Чонгук сказал «проходи», а не режущее ножом на части «уходи». Чонгук повторяет: ― Уходи. Всё так же, тем же тоном. Нет. Не показалось. Тэхён на месте так и застывает. Где-то в глубине души он, может, и знал, что всё, что может произойти между ним и Чонгуком, не затянется надолго. Но точно там же, в тех самых глубинах, теплилось чувство обратного. Тэхён хотел в это верить. И хочет до сих пор, подавляя жгучую боль под рёбрами. ― Чонгук, послушай, я… ― Я сказал, проваливай! Тэхён в ужасе дёргается и отскакивает в сторону. Альфа рычит, как обезумевший зверь, и резким рывком опрокидывает журнальный столик, поднимаясь с места. Лицо ярость выражает, желваки играют, а в некогда выражавших страсть и желание глазах теперь адское пламя полыхает. Чонгук дышит тяжело, ладони в кулаки сжимая, пока Тэхён, мотая головой, назад пятится мелкими шажками, а по полу битое стекло рассыпается, и опустевшая бутылка с виски катится, оставшиеся капли по паркету размазывая. ― Чонгук… Ч-что т-ты д… ― Какого, блять, чёрта ты не понял в слове «проваливай»? ― тяжёлые шаги эхом разносятся по просторной гостиной, сокрушая. Тэхён от взгляда альфы, на него устремленного, в стену жмётся. Он впервые его в гневе видит. Видит, как Чонгук по-настоящему злится, готовый рвать и метать всех на своём пути. ― Как вбить в твою башку, что слово «проваливай» означает то, что ты выйдешь отсюда нахуй и больше не появишься, пока я не разрешу! Чонгук слова сквозь стиснутые зубы проговаривает, и подходит ближе, почти вплотную жарким дыханием кожу обдавая. Тэхён сильнее к холодной стене, от жара этого спрятаться хочет и голову в сторону отворачивает, лишь бы от крови о скалы ярости бьющиеся во взгляде укрыться. Альфа омегу за шею хватает, ладонью сдавливая. Горло саднить начинает, а по щеке от такого гнева необоснованного слеза катится, солью обжигая. ― Чонгук… ― Тэхён хрипит, когда чужая ладонь сильнее сдавливает, мешая кислороду в лёгкие попадать. Страх – всё, что сейчас испытывает омега. ― Я не люблю неповиновение, Тэхён, ― шипит яростно. ― За неповиновение я наказываю. Знаешь, как? ― Чонгук, пожалуйста… ― говорить становиться больно. Невыносимо. Но Тэхён замолчать сейчас не может. Он ужас обратить пытается. Только альфа его не слушает. Чонгук хватает его за запястье и молча отпирающееся тело в спальню тащит. Тэхён пытается руку вырвать, хочет успокоить, но пальцы сжимаются настолько крепко, как тиски, до хруста, что от боли взреветь приходится. ― Стой! ― Тэхён достучаться хочет. Не может. ― Что такое? ― тон притворно сладкий, но в глазах всё тот же адский огонёк, всё тот же гнев душераздирающий. Кровь вот-вот на Тэхёна выплеснется, заставив захлебнуться. ― Наказания боишься? Или того, что после него вряд ли живым останешься? Омегу током прошибает. Он в ужасе поднимает глаза, из которых слёзы уже хлещут. В груди жжёт немыслимо, дышать уже нечем, лёгкие сводит. Желает прямо сейчас испариться, пеплом в руках, ещё вчера ласкающих, а сейчас боль причиняющих, рассыпаться. Тэхён уже жалеет, что порог переступил. ― Что ты такое говоришь? ― пытается спросить внятно, но губы предательски дрожат. ― Не нравится? ― Чонгук скалится, облизывается. Вот он – хищник, жертву в тупик загнавший. Сейчас сожрёт, оставив только кости. Альфа резким толчком его на кровать опрокидывает и тут же сверху нависает, в солёные от слёз губы зубами вгрызаясь. Пускает кровь из незаживших ран, упивается ей, откровенно высасывая. Звереет на глазах, когда снова рукой чужое горло сдавливает, хриплый вскрик вызывая. ― Чонгук, прекрати! ― Тэхён пытается достучаться, кулаками по сильной груди долбит, лишь бы остановился, лишь бы не травмировал, но его не слышат. Его сильнее пригвождают к матрацу, не позволяя и на миллиметр с места сдвинуться. Горячие слёзы жгут кожу, разбавляют животный поцелуй едкой солью, горечью от жжения внутри, что альфа у омеги вызывает своей грубостью. Тэхён прекрасно понимает, что его изнасиловать пытаются. Он противится, всё ещё пытается кулаками отбиться, но его силы просто-напросто не хватает ― Чонгук сильнее его намного, ― он рыпается, из хватки выбраться старается, но все тщетно. Тэхён был готов к Чонгуку. Был готов к его чувствам, порой разъедающим других. Был готов к тому, что его не примут. Тэхён не готов к жестокости по отношению к себе. Он тряпичной куклой почти распластывается на белоснежных простынях, когда хватка на шее под конец воздуха лишает. Голова уже кружится от нехватки кислорода, и сердце хрупкое, что в омежьей груди бьётся, кажется, замедляется. Тэхён на последнем из дыханий собирает остатки воли в кулак и шепчет еле слышно в приоткрытые чоновские губы, терзающие его собственные: ― Гук-и, пожалуйста… Чонгук замирает. Распахивает глаза красные от ярости с расширенными зрачками, что всю радужку закрывают, и с секунду смотрит, не шевелясь, в глаза напротив, красные от слез. Что-то видит перед собой. Только Тэхён и знать не желает что. Альфа тут же руку от шеи убирает, позволяя омеге глубокий вздох сделать и тут же закашляться, а потом, как остриём ножа пронзённый, отскакивает в сторону, тут же на край кровати присаживаясь и голову на ладони опрокидывая. ― Прости, ― вдруг шепчет Чонгук голосом не своим. Дрожащим. ― Боже, умоляю, прости меня. Пожалуйста, Боже… ― вторит, как мантру, глаза ладонями растирая. Тэхён понимает одну единственную вещь: плачет. Чонгук сейчас плачет. Голос дрожит и спина неестественно вздрагивает от каждого его вздоха. Чонгука тэхёново «Гук-и» остановило. ― Гук-и… ― снова шепчет омега. Сам слёзы лить перестать не может от накатившего ужаса и потрясения, но всё равно, превозмогая свои противоречивые чувства, подбирается ближе, наконец надышавшись лишённым кислородом вдоволь, и дрожащую ладонь на плечо укладывает, нежно поглаживая. ― Гук-и, посмотри на меня. ― Нет, ― альфа нервно головой мотает. ― Нет, нет, нет. Пожалуйста, нет. Умоляю, нет. Пожалуйста. Чонгук говорит неразборчиво, всхлипывая на каждом слове. Сам трястись начинает и руки в волосы запускает, оттягивая. ― Пожалуйста, подними голову. Прошу тебя, ― шепчет омега. Садится рядом и аккуратно ладонями лицо горячее обхватывает, на себя поворачивая. Чонгук тут же взгляд опускает, не желая заплаканными глазами с Тэхёном встречаться. ― Нет, нет, нет. ― Обречённо. ― Я…я не могу. Не могу так. Умоляю, прости. Пожалуйста. Прости. Молю тебя… ― и вновь как мантру, на одном дыхании. Тэхёну сейчас гораздо больнее. Он кроваво-красного океана перед собой не видит, слышит голос, всегда стальной, всегда холодный, до мурашек возбуждающий, таким подавленным, хриплым, дрожащим, что сам вновь слёзы сдержать не может. Омега сильнее прикусывает нижнюю губу, кровоточащую от животных поцелуев, и голову альфы себе на грудь укладывает, нежно по взмокшим волосам поглаживая. Чонгук обессиленно руки на колени бросает, а сам, того не замечая, льнёт. Льнёт к груди, на которую его с заботой уложили, и носом тянет сладкий запах мёда. Не верит, что сейчас не один. Не верит, что после всего, что сейчас произошло, Тэхён не бежит в слезах и с криками о помощи прочь, а сидит и гладит по голове, по спине, шепчет что-то на ухо. Успокаивает. ― Прости… ― вновь срывается. ― Всё в порядке, слышишь? ― Тэхён и сам всхлипывает, тем же дрожащим шёпотом говоря. Ему всё ещё страшно. Буря на время успокоена, но вдруг за ней торнадо, всё на своем пути сметающее, появится? ― Пожалуйста… ― одной рукой всё же касаясь талии омеги, шепчет альфа. ― Не уходи, прошу тебя. Останься. ― На грани отчаяния. ― Я здесь, Гук-и. Здесь, слышишь? ― Тэхён и сам сильнее к альфе жмётся, чувствуя собственной грудью, как его сердце успокаивается. ― Я никуда не уйду. Обещаю. ― Обещаешь? ― как будто не верит. Как будто его сейчас предадут. Как будто оставят одного на съедение этому жестокому миру, где ни до кого нет дела. ― Обещаю. Тэхён, готовый прямо сейчас на всё, лишь бы альфу в таком состоянии не видеть. Он его слабость увидел. Он его страхи осознал. Он остался.

***

Голова ужасно болит, и тело ломит нещадно. Тэхён кое-как на локтях привстает, пытаясь прийти в себя. Феникс вновь солнцем не радует, окуная город с самого раннего утра в морок. Омега даже усмехнуться успевает ― его состояние сейчас олицетворяет, как нельзя кстати, ― а потом морщится и шипит от боли. Губы потрескавшиеся растянулись. Он медленно поворачивает голову в сторону и видит мирно сопящего в подушку Чонгука. Воспоминания прошлой ночи непроизвольно заполняют не до конца проснувшийся разум, и вновь в груди что-то сжимается. Теперь уже не от того ужаса и страха, что омега вчера испытал, а из-за боли. И даже не его собственной. Он боль альфы в себе хранит. Он впервые его разбитым увидел. Впервые слёзы сильного человека на себе ощутил, пока тот носом в чужую грудь утыкался и слова о прощении шептал дрожащим голосом. Гук-и… Вот, что смогло его остановить. Это ласковое обращение всю ярость перечеркнуло, заменив на немыслимые страдания. Что же такого вложено в это нежное «Гук-и», что Дьявола усмирило?        Вопрос без ответа. Тэхён аккуратно руку к лицу альфы протягивает и кончиками пальцев убирает чёрные пряди, упавшие на закрытые веки. Чонгук совершенно по-детски морщится во сне, хмурится, когда омега случайно лоб задевает, а потом и вовсе одеялом укрывается и на другой бок переворачивается, как будто от всех этих вопросов Тэхёна скрыться пытается. Тэхён, стараясь особо не шевелиться, потягивается на кровати, а затем ступает на холодный пол, мурашки по телу пропуская. Он натягивает на себя рубашку Чонгука, что тот сбросил вчера, стараясь как можно скорее укрыться ото всех под одеялом, и медленными шагами выходит из спальни, прикрывая дверь. Он ступает в узкий коридор и сразу начинает искать ванную комнату. Ему безумно хочется с себя следы вчерашнего смыть, избавиться от осадка, что на дне души осел, под горячими струями. От чувства использования избавиться. Ванную комнату он находит со второй попытки, после двери, за которой кабинет альфы прячется, открывая ту, что именно туда и ведёт. Омега сбрасывает рубашку, в душевую кабину проходит и выкручивает кран, облегчение ловя с первыми каплями теплой воды. Находит гель для душа с ароматом каких-то трав, выдавливает совсем чуть-чуть, по телу растирая, а потом смывает теми же струями. Закрывает воду, наспех полотенцем обтираясь, снова рубашку, грецким орехом пропахшую, надевает и выскальзывает теперь прямиком в гостиную, встречая следы прошлой ночи. Перевернутый журнальный столик, повсюду осколки мелким бисером рассыпались, окружив, засохшие брызги виски украшали ламинат незамысловатым орнаментом, припорошенные белым порошком. Тэхён сразу вспоминает и неконтролируемый гнев, и резкий перепад настроения, и зрачки, что всю радужку захватили в свой чёрный, как мгла, плен. Стоило догадаться, что Чонгук снова под кокаином был, но вчера соображать не было сил. Единственное, на что его с трудом хватило – это осознание того, что его чуть не изнасиловали. Омега в отвращении морщится, а потом аккуратно на корточки присаживается и на самый большой осколок начинает собирать мелкие. Подцепляет их самыми кончиками пальцев, укладывает осторожно, и относит большой осколок вместе с собранными на него мелкими в урну на кухне. Туда же и бутылку выбрасывает. Ему бы и подмести не помешало или лучше пропылесосить, но в большой обители Чонгука Тэхён не смог найти ни веника, ни пылесоса. Так и оставил совсем крохотные осколки и белые разводы порошка на полу. Ему в глаза бросился только небольшой прозрачный пакетик, что почти под диван закатился. В нём совсем немного Тэхён остатков наркотика нашёл. Омега смотрит на буквально пару грамм, осевших внутри, и его внутри терзают самые ужасные сомнения: то ли выбросить к чертям собачьим, хотя Чонгуку это не сильно-то и поможет – у него целый картель в подчинении; то ли спрятать и себе оставить. Чтобы как раньше, как пару лет назад, отвлечься хоть на один сраный вечер от всех проблем, свалившихся на хрупкие плечи, утонуть в чёртовом кайфе и почувствовать приятную тяжесть в мышцах. Чтобы о вчерашнем забыть. Тэхён на втором варианте останавливается. Он прошмыгивает обратно в спальню, где всё ещё сладким сном спит альфа, никак не реагируя на передвижения Тэхёна, находит свои джинсы, на полу возле кровати валяющиеся, сворачивает пакетик в несколько раз и прячет в самый маленький кармашек спереди. Туда, откуда не выпадет, и туда, где никто не найдёт. А потом так же бесшумно исчезает в кухне, чтобы завтрак приготовить – в желудке волки воют. Тэхён на скорую, к счастью, не дрожащую руку жарит омлет с креветками, что в морозилке нашёл, и салат из свежих овощей нарезает. Выкладывает всё в небольшие тарелки, и разворачивается к столу, чтоб накрыть, почти врезаясь в грудь Чонгука. ― Твою мать! ― шипит Тэхён, отскакивая назад и альфу недовольным взглядом смеряя. ― Хуже крысы подкрадываешься, ― не может от колкости удержаться. ― Прости, я не специально, ― абсолютно спокойно отвечает Чонгук. Его взгляд по омеге скользит, оценивает его рубашку на нём. Чонгук откровенно доволен. Ему давно никто завтрак в таком виде не готовил. Никогда не готовил… А Тэхён, как нарочно, стороной его обходит, стараясь мимо ушей это обыденное, ничем не примечательное «прости» пропустить. У него до сих пор звоном колоколов в голове отдаётся надрывное, хриплое, лихорадочное, молебное…то самое «прости», что вчера Чонгук от безысходности шептал. ― Доброе утро, ― наконец созревает Тэхён. Ему хочется закричать, что ни черта оно не доброе. Ему до сих пор не по себе, и теперь, кажется, сердце чаще забилось. Но это лишь от незнания, как вести себя. Помнит ли Чонгук то, что вчера вытворял? Ему и подумать не дают. Чонгук его со спины обходит, дожидается, пока он на стол тарелки расставит, а потом рывком за талию притягивает к себе и утыкается носом в волнистые волосы, его шампунем пахнущие. ― Тэхён… ― Чонгук кончиком носа по затылку водит, ладонью плоский живот поглаживает. Тэхён не шевелится. У него даже дыхание перехватило. Перед глазами картина, как его куском мяса на кровать бросают, как нависают сверху, не позволяя сдвинуться, как рукой сильной душат почти до потери сознания (его одно имя спасло на самой грани). У Тэхёна каждая клеточка внутри дрожит. Внешне он скалой держится. Даже глаз не дёрнулся, хотя после вчерашнего бы уж точно стоило. Но все опасения, все переживания остаются глубоко внутри. Тэхён молчит. Он мурашками покрывается, когда холодные пальцы пробегаются по изгибам шеи, совсем невесомо касаются синих отметин от тех же пальцев, почти задушивших, а потом совершенно внезапно на тех же местах нежные поцелуи расцветают. ― Я виноват… ― Чонгук, ― Тэхён пытается его прервать, но альфа свою ладонь ему на губы укладывает, заставляя замолчать. ― Мне сейчас сложно говорить, и я прошу тебя, не перебивай, ― Тэхён кивает. Он просто обращает внимание на еле слышное «прошу тебя» и кивает. Его больше не затыкают. Его просят. ― Я помню всё, что было вчера, ― получает на свой вопрос ответ Тэхён. Чонгук помнит всё. ― Я виноват, Тэхён. Пиздец, как виноват. Сейчас я ненавижу себя. За то, что напугал, за то, что причинил боль, за то… ― альфа сглатывает гулко, ―…что чуть не удушил тебя. Я ненавижу себя за эти синяки на твоём прекрасном теле. За слабость свою ненавижу, ― шепчет Чонгук. Тэхёна дрожь пробирает от вкрадчивого голоса на самое ухо. ― За семь лет ты первый, кто увидел меня таким… ― Беззащитным? ― непроизвольно вырывается из омеги, и он тут же губу прикусывает. Но Чонгук не рычит, не огрызается и затыкает, как обычно. Он тихо отвечает: ― Да. Любого бы другого я бы не пожалел. ― Ты не пожалел, Чонгук, ― усмехается Тэхён и приподнимает вверх руку, показывая посиневшее от крепкой хватки прошлой ночью запястье. Альфа раздражённо выдыхает. То ли из-за того, что его всё-таки перебили, то ли из-за самого себя. ― Я не контролировал себя, и ты это видел. Любого другого я бы убил, Тэхён. За тебя, ― и снова голос на нет сводит. ― Никто и никогда не посмеет тебе больше причинить боль, потому что моё неприкосновенно. Тэхён сейчас в голос рассмеяться хочет. ― Я не твоя собственность, Чонгук. Я живой человек, как и ты. У меня тоже есть чувства, как и у тебя, ― Тэхён, не выдерживая больше этих слепых переговоров, разворачивается к альфе лицом. И снова в чёртовом океане крови тонет. ― Ты их тщательно скрываешь. Ото всех. Даже от меня. ― Детка, ― омегу от этого ласкового обращения ведёт, но он упрямо сейчас его игнорирует. Ему срочно договорить нужно, пока все мысли в воздухе не испарились. ― Теперь, пожалуйста, послушай ты меня, ― он аккуратно палец на чужие обветренные губы укладывает. ― Я хотел вчера сбежать, ― признаётся Тэхён. ― Но я остался. Потому что ты нуждался в этом. Потому что ты умолял меня, Чонгук. Уйди я, и случилось бы что-то непоправимое. Я не смог оставить тебя, потому что тебе нужна была поддержка. Я далеко не ясновидящий, но тут им и быть не нужно, чтобы увидеть то твоё «Я», от которого ты меня всеми силами старался отгородить. Оно разбито, Чонгук. ― Моё «Я» – пепел, ― тихо отвечает альфа. Чонгук не противится словам. На самом деле, прямо сейчас желает эту тираду прервать. Как всегда, на корню обрубить все попытки в сожжённую дотла душу пролезть хочет, но видит эту боль в омежьих глазах и слушает. ― И ты сыплешь этот пепел на раны другим. Раны, которые ты сам же и создаёшь. Ты хочешь, чтобы тебя слушались и тебе подчинялись, ― «Я не люблю неповиновение», ―отзвуком снуёт в голове. ― Но попробуй хоть раз в своей жизни сам кому-то подчиниться… ― Никогда, ― тут же твёрдо заявляет альфа. ― Что и требовалось доказать, ― Тэхён пожимает плечами. ― Подчинение не значит унижение и проявление слабости, Гук-и. Подчинение – это доверие. ― Тэхён ладонью касается щеки Чонгука, а потом оставляет лёгкий поцелуй. ― Когда ты поймёшь наконец, чего я хочу от тебя добиться, тогда мы и поговорим о «нас». Можешь завтракать, приятного аппетита. Я хочу побыть один. Тэхён без лишних слов уходит из кухни в спальню, наскоро переодеваясь в свои вещи, и покидает квартиру, не забыв удостовериться, что пакетик с остатками порошка не выпал из кармашка. Чонгук молча смотрит перед собой, но со щелчком двери, обозначавшим уход омеги, со злостью кидает одну из тарелок в стену. «Подчинение не значит унижение и проявление слабости, Гук-и. Подчинение – это доверие», ― так говорил его папа…