Тёмный феникс

Уютная квартира теперь пропитана холодом и одиночеством. В ней около месяца не слышны ласковые слова, звонкий смех и звуки любви. Теперь в её стенах каждый вечер только плач раздаётся. Сотрясает спертый воздух, наполненный солью слез, тихие всхлипы в подушку, что аромат родного тела в себе хранит. Единственное, что теперь греет по ночам – воспоминания о тех временах, когда каждое утро было поистине добрым, а каждый вечер сопровождался шлепками тел в спальне. Джину по-настоящему плохо. Он вновь сидит на кухне, не включив даже свет – ему так комфортнее, он так своей боли не видит, – и пьёт неизвестно какую по счету кружку кофе. Омегу не волнует, что далеко за полночь уже, а вставать рано утром на работу, теперь без ежедневного присутствия мужа на ней ставшая одним серым пятном. Вся жизнь Джина теперь одно серое пятно. Лунный свет заполняет комнату, проливает свои лучи на кухонный стол, играясь с серебром лежащей на нем чайной ложки, а рядом с ней мобильный телефон лежит, экраном вниз перевернутый. На него все равно никто не позвонит, Джин уверен. Он допивает горький кофе, осадок растворяя на кончике языка, чувствует, как эта горечь по желудку разливается, обжигает, как обида сжигает внутренности, и встает из-за стола, оставляя кружку на столе. Мыть ее нет ни желания, ни настроения. Джин устало проводит ладонями по лицу (ему даже кофеин не помогает справиться с сонливостью) и, схватив телефон, уходит в спальню. Снова. Его комната очередной холодной ночью и одиночеством встречает. Хочется просто лечь и умереть на пару часов, исчезнуть из реальности, чтоб больше не видеть и не слышать ничего о ненавистных Чонах, чтобы во снах с любимым альфой быть. Он, кажется, настолько заскучал, что теперь отчетливо родной аромат слышит. Нотки бергамота в легкие закрадываются, привычное тепло на выжженных внутренностях разливая. Джину кажется, что он и тяжелые шаги за спиной слышит, и дыхание ровное на шее мурашками отзывается. Джин всем своим телом чувствует присутствие Намджуна. Стоит, смотрит перед собой пару минут и, когда альфа наконец невесомо касается его предплечья, оборачивается, застывая. Напротив и правда его любимый муж стоит, букет белых лилий в руке сжимая. У Намджуна внутри капилляры лопаются, от злости на самого себя. Видеть омегу таким… растоптанным равносильно собственной казни. Он холодную с улицы руку на впалую щеку укладывает, большим пальцем скулу очерчивает: под лунным светом синяки под глазами кажутся бездонными впадинами – Джин спать не может без мужа рядом, – и кожа теперь на алебастр смахивает. Нет даже легкого румянца, который на пухлых щечках всегда был. Они смотрят друг на друга целую минуту, что вечностью кажется, в полном молчании, и первым альфа молчание прерывает: ― Привет, ― Намджун наклоняется вперед, чтобы слабый поцелуй на щеке оставить, но Джин уклоняется в сторону. Обида все еще в груди щемит. ― Вспомнил, что у тебя есть дом? ― презрительно звучит в ответ. ― Джин-и, малыш, прости меня, ― с откровенной болью в сердце смотрит на омегу Намджун и протягивает букет лилий белых. Джину послать альфу хочется, но что-то теплое внутри, что медом разливается, обволакивая надтреснутую душу, заставляет принять букет, но не принять извинения. Слова словами, Джин хочет поступков. Он забирает цветы из рук Намджуна, пряча внезапную улыбку в белоснежных лепестках. Пусть до сих пор думает, что Джин в обиде. Хотя, так и есть. ― Зачем ты пришел? ― смотрит на мужа омега. ― Я пришел к тебе, Джин. Что значит «зачем»? ― Ты обо мне не вспоминал столько времени, а тут решил прийти? Я удивлен,― хмыкает Сокджин. Омега отступает от Намджуна на пару шагов, кладет букет лилий на смятую постель, и снова к нему поворачивается, скрещивая руки на груди. ― Ты меня презираешь за это? ― альфа прячет руки в карманы брюк и бровь густую полудугой выгибает. ― А ты как думаешь? ― Джин, пожалуйста, давай не будем ссориться хотя бы сейчас, когда я пришел к тебе с извинениями. Намджун специально умалчивает о том, что и на этот его поступок повлиял один из братьев Чон. Сокджин терпеть не может их семью, и факт того, что на извинения его мужа подтолкнул ненавистный клан, прощения можно и не просить. Он его никогда не получит. ― Ладно, ― омега пожимает плечами и прикусывает губу. ― Тогда одевайся, ― заявляет безапелляционно. ― Что? ― хмурится омега. ― Одевайся, я хочу кое-куда тебя отвезти. ― Ты на часы смотрел? ― Джин, я прошу тебя, не спорь,― альфа подходит ближе, снова укладывает уже потеплевшую ладонь на щеку и оставляет на ней все-таки невесомый поцелуй. ― Одевайся и спускайся, я жду тебя внизу. Намджун фактически не оставляет выбора. Заявляет прямо в лоб и уходит. Джину сейчас то ли закричать хочется, то ли бесформенно расплыться на кровати, чтобы никто его не трогал. Но обида не сравнима с той любовью, которую омега испытывает. Он сам себе противоречит, когда, вопреки желанию воротить нос и игнорировать, быстро натягивает на себя свитер крупной вязки и пальто кашемировое накидывает, спускаясь на лифте на парковку. Намджун стоит у своего гелендвагена, курит и окурок выбрасывает только тогда, когда омега к нему подходит, утыкаясь носом в шарф. Альфа открывает переднюю дверь с пассажирской стороны и помогает Джину усесться. Сам за руль садится. ― Без водителя, ― констатирует факт Сокджин, как будто бьет его кулаком под дых. ― Сегодня только мы вдвоем, ― альфа поворачивает голову к мужу и слабо улыбается. Джин ничего не отвечает. Он отворачивает голову к окну, сон как рукой снимает, бывалая сонливость просто испаряется. Он незаметно для мужа вдыхает его аромат бергамота, успокаивается и, кажется, даже смиряется со злостью, что все это время на него копилась под ребрами, готовая вот-вот выплеснуться. ― Куда мы едем? ― Сокджин оборачивается, чтобы по лицу мужа прочитать, что тот задумал, но на его лице читается абсолютная пустота. Как будто ни одной мысли в голове нет. ― Скоро узнаешь, малыш. И Джин замолкает. Он бы мог поспорить, но настроение совсем не то. В груди теплится трепет от того, что муж о нем не забыл, что все же выбрал его, пусть и есть где-то в подсознании дурные мысли, но омега решает забыться. Решает позволить Намджуну извиниться. Он укладывает ладони на коленях, пока в салоне стоит звенящая тишина, прерываемая только урчанием мотора под капотом, и разглядывает приевшиеся высотки города. Джин успевает подумать о том, что на самом-то деле они ему никогда не нравились. Они всегда на него давили, всегда загоняли и вызывали желание прятаться по углам, поэтому омега одновременно выдыхает, но от того напрягается больше, когда вместо высоток на горизонте появляются низкие ветхие дома. ― Что мы делаем в этом районе? ― Сокджин предается легкой тревоге, пока черный гелендваген съезжает с главной дороги в узкие переулки, откуда пахнет сыростью и грязью. Неприятно. ― А ты разве не помнишь? ― усмехается альфа. ― Должен помнить эти трущобы? ― Сокджин хмурится, чувствуя как легкая дрожь пробирает тело. ― А что за этими трущобами, не помнишь? Омега оглядывается по сторонам, наконец, замечая, как Намджун останавливается возле знакомой беседки перед небольщой чащей. ― Ты помнишь? ― неожиданно удивляется омега. ― Здесь было наше первое свидание, когда мы только сюда переехали. ― Оно было на озере за этой чащей, ― поясняет Джин, не в силах сдержаться от легкой язвительности. ― Не умничай, ― Намджун наклоняется чуть вперед, отстегивая ремень безопасности, и щелкает омегу по носу. Альфа выходит первым из машины и помогает Джину выбраться следом. ― Пойдем. Омега оглядывается, ежась от легких порывов ветра, сильнее прижимается к боку мужа и не спеша следует за ним по узкой тропинке. Высокие деревья сменяются простором. Перед глазами появляется небольшое озеро с белым песчаным берегом. На воде лунный полумесяц отображается, окрашивая воду в бледно-желтый цвет, ветер разгоняет воду, создавая на водной глади рябь, и Сокджин почти что нежно улыбается (впервые за прошедшие недели), предаваясь воспоминаниям. ―Помню, как ты предлагал мне заняться здесь сексом, ― хихикает омега, обнимая Намджуна за талию и носом вдыхая любимейший до дрожи аромат. Он бесконечно скучал. Он бесконечно рад, что его не оставили. ― Предложение все еще в силе, ― Намджун целует его в макушку. ― Но лучше летом. Знаешь ли, прохладно. ― Ты такой дурак, Джун. А вроде одно из главных лиц самого опасного клана в Азии. ― Сокджин сам удивляется своим мыслям. Он при одном упоминании Чонов готов рвать и метать, а сейчас, чувствуя родное сердце совсем близко, успокаивается. ― Такой я только для тебя, Джин-и, ― тихо говорит альфа. ― Прости меня, правда. Я действительно не хотел тебя обидеть. Просто… я не знаю, чем начнется и чем закончится завтрашний день. Я боюсь. За тебя, за себя… За всех нас, Джин. ― Просто пообещай мне, что если что-то случится, ты мне об этом расскажешь. Что бы то ни было. ― Обещаю, ― шепотом отвечает альфа. Джин обходит мужа стороной, становясь напротив него, и тянется к любимым губам, оставляя на них целомудренный поцелуй, что мечтал оставить еще тогда, когда альфа вернулся домой.

***

Тэхен внимательно наблюдает за стрелкой настенных часов и покручивает в руке бокал с вином. Он пытается не зацикливаться на ритме, отбиваемом механизмом, но выходит чертовски плохо. Кажется, что за эти часы, что он сидит и бесцельно пялится в одну точку, этот звук уже въелся в мозг, и теперь напрочь отказывается оттуда выходить. Тик-так. Тик-так. Отметка достигает пяти утра. Тэхену вставать через два часа, за ним приедет Сыквон, чтобы отвезти на взлетную полосу – они с Чонгуком летят в Лас-Вегас, – но омега даже не собирается идти спать. У него сна ни в одном глазу, и в душе творится нечто неразумное. Что-то неправильное. Что-то, что опять нагоняет тоску, что вонзает в грудину острый нож и прокручивает его в тканях, оставляя черную дыру. Невыносимая боль. Тэхен третий день думает о Чонгуке. С той ночи он не видел его три дня. Три дня, сравнимые с вечностью. Фантомное удушье его преследовало все эти дни, когда альфа сжал ладонью шею и лишил кислорода до потемнения в глазах. Тэхен чуть не задохнулся. Не задохнулся в своих эмоциях, захвативших рассудок. На шее все еще красуются следы от чужих пальцев – теперь не такие заметные, но ощутимые подсознательно, – а под ребрами отпечаталась жалость. Слезы Чонгука. Его слабость. « Гук-и, пожалуйста…» «Прости. Боже, умоляю, прости». «Гук-и, посмотри на меня». «Нет. Нет, нет, нет…» Тэхен смаргивает одинокую слезу, скатившуюся по щеке. Она с всплеском падает в бокал с красным вином – Тэхен его представляет собственной кровью, – растворяется в нем, и омега делает большой глоток, прикусывая губу. Он по-прежнему не может понять, что заставило его остановиться. Он помнит безграничную ярость, разверзающиеся вулканы в бездонных черных глаза, помнит этот животный оскал, грозящий вот-вот сожрать и костей не оставить, а потом вдруг все это закончилось, вогнав альфу в истерику. Тэхен помнит каждую минуту, и понимает лишь то, что Чонгук – ребенок, прячущийся под маской жестокости и хладнокровия. Заветное «Гук-и» заставляет его сердце трепетать и рваться на части, забиваться в угол и жаться ближе к теплому телу, чтобы найти поддержку и утешение в ознобе морока, в который он сам себя когда-то погрузил. Тэхен помнит, как в то утро вернулся домой, отключил телефон, стоило только получить короткое смс со словами «через 3 дня вылетаем в ЛВ, а пока можешь отдыхать», и на столике из остатков забранного кокаина сделал две дорожки. Ему это было необходимо, как глоток свежего воздуха, которого его внезапно лишили. У Чонгука красные глаза. У Чонгука опухшее лицо. У Чонгука руки дрожат, которыми он омегу со спины обнимал. У Чонгука определенная нехватка заботы и внимания. У Тэхена, кажется, тахикардия. Иначе свое участившееся сердцебиение при воспоминаниях о судорогах и почти беззвучных мольбах альфы Тэхен объяснить не мог. Это нездоровая тяга к человеку, что чуть не убил голыми руками, сводит Тэхена с ума. Он тянется рукой к грудной клетке, где сердце готово вот-вот выпрыгнуть, и допивает залпом бокал, отставляя его в сторону. Тэхен хочет к Чонгуку. И это единственное, о чем он думает все эти бессмысленные два часа до поставленного заранее будильника. Сумка с вещами на ближайшие пару дней уже стоит в коридоре на обувной тумбочке, джинсы и теплый свитер висят на спинке стула. Все готово к отлету. Не готов только Тэхен. Он сам не помнит, как поднимается с дивана, как натягивает на себя одежду, как на кухне пьет горячий кофе (и это после вина-то), как отключает тот самый будильник, что звенит над ухом и отвлекает от тревожности перед долгим полетом. Тэхен начинает осознавать свои действия, только когда спускается и выходит на улицу, встречая Сыквона, принимающего у него сумку с вещами. — Господин Чон уже ждет вас на взлетной полосе, — говорит Сыквон, когда сам забирается в машину. Тэхен в ответ только угукает и отворачивается к окну, прислоняясь лбом к холодному стеклу. Он вертит в руках телефон, пока машина проносится мимо высоток. Тэхен понимает, что Чонгук ему даже не писал. И стоило бы из-за этого расстраиваться, он особо никогда не звонил и не писал ему, только потому что вдруг захочется, но неприятное жжение в груди все равно не прекращается. Думал ли Чонгук о нем столько же, сколько думал о Чонгуке Тэхен? А думал ли вообще? Тэхен дал ему повод хотя бы на секунду задуматься о них… А есть ли вообще эти «они»? Они всего лишь переспали, и для Чонгука вряд ли это имело значение. Он и представить не может, сколько омег прошло через его постель хотя бы за эти полгода, что они знакомы. И совершенно не исключено, что Тэхен один из них. Отвратительные мысли снова лезут туда, куда их не просят — они просачиваются в душу. Поэтому Тэхен их старательно отгоняет, прикрывая глаза, и массирует виски. Голова не болит, но фантомный укол все равно прослеживается. И он становится сильнее, когда Сыквон заезжает в аэропорт и движется ко взлетной полосе, где почти готовый ко взлету стоит небольшой самолет, определенно высшего класса, в черном корпусе. Под светом фонарей черная сталь кажется перламутровой и переливается цветами радуги. Машина останавливается прямиком возле него. — Приехали, господин Ким, — сообщает Сыквон, поглядывая на омегу через зеркало заднего вида. — Это частный самолет господина Чона. Тэхен ничего не отвечает. Он ничуть не удивлен, что у Чонгука в распоряжении частный самолет. Стоило ожидать. Он молча выходит из машины и сразу натыкается на него. Тэхен впервые видит Чонгука не в костюме, и ему кажется, что выглядит он на десять лет моложе: черная толстовка, поверх которой надета косуха с множеством серебристых кнопок, черные джоггеры и грубые ботинки на ногах. Он похож на школьника-бунтаря, но никак не на главу преступного клана. Сердце Тэхена пропускает удар. Он просто молча смотрит, как альфа прикуривает сигарету и глубоко затягивается, не обращая внимания на Сыквона, прошедшего мимо, чтобы сдать сумку Тэхена в багаж. Чонгук смотрит на него в ответ. И в воздухе повисает неловкое молчание. Еще четыре дня назад они самозабвенно трахались, сливаясь в единое целое, а теперь стоят и молча смотрят друг на друга, не зная, что сказать. Идиотская ситуация. Но Тэхен подходит первым. Омега запахивает кремовое пальто, чтобы спрятаться от холодного пробирающего до костей ветра. — Привет, — первый заговаривает Тэхен. Он сам тянется к пачке сигарет в своем кармане. Ему срочно нужен никотин, чтобы успокоить разбушевавшиеся нервы. — Привет, — в тон ему отвечает Чонгук. Его лицо не выражает никаких эмоций. Кажется, так и было всегда… Только Тэхен помнит те слезы, которые преследуют во снах, и знает, что что-то Чонгук да чувствует, но уверенно прячет свои чувства где-то глубоко. — Тебе не холодно? — зачем-то спрашивает он, но ему важно это узнать. — Нет, — Чонгук выпускает густой дым в воздух и переводит взгляд на омегу. — А ты, похоже, замерз. У тебя колени дрожат. Альфа опускает глаза на ноги Тэхена, которые, и правда, дрожат. Но ему признаться стыдно, что дрожат они не от холода, а от того, что ему почему-то боязно. И то ли он боится предстоящего полета, то ли Чонгука, стоящего возле. Скорее, виной этому его накрученность, но кто бы об этом сейчас подумал. — Это не от холода, — Тэхен говорит быстрее, чем успевает подумать, и тут же прикусывает нижнюю губу, преподнося сигарету ко рту. Он безумно счастлив, что Чонгук даже не стал отвечать на его слова. Только хмыкнул тихо и снова затянулся — Вылет через пятнадцать минут, — предупреждает альфа и отбрасывает в сторону только один фильтр от сигареты. — Поторопись. — И по трапу поднимается, скрываясь в салоне самолета. Сердце Тэхена в очередной раз пропускает удар. Он сам поднимается в самолет. Сигарета недокуренной валяется на асфальте взлетной полосы, а он на ватных ногах проходит внутрь салона, отделанного бежевой кожей, и задыхается. Он насквозь пропитан грецким орехом. — Проходи, — за его спиной появляется Чонгук и укладывает одну ладонь на поясницу. Тэхен вздрагивает, но продолжает шагать вперед к кожаному креслу. Их тут всего четыре. — Здесь уютно, — Тэхен старается говорить уверенно, но выходит откровенно плохо, и голос предательски подрагивает. Он чувствует себя в момент таким маленьким. Ему почему-то очень хочется обнять Чонгука. Но он держится, пряча руки в карманах пальто. — Это самолет моего папы, — Чонгук говорит тихо, и Тэхен понимает – с ним делятся личным. — Отец подарил на десятую годовщину свадьбы, когда наш клан наконец-то смог встать на ноги и стать достойным конкурентом на рынке. Тэхен слушает Чонгука внимательно и под его взглядом усаживается в мягкое кресло. Чонгук садится напротив. — Он много для тебя значит, да? — тихо спрашивает Тэхен, когда он наконец замечает легкую расслабленность альфы напротив: он сидит, откинув голову на мягкую маленькую подушку, закрепленную на кресле, и вытягивает ноги. — Достаточно, — Чонгук отвечает как-то глухо, и Тэхен не знает, то ли это ответ на вопрос, то ли просьба перестать вторгаться туда, куда ему путь закрыт. В любом случае, он замолкает. Чонгук больше не говорит ни слова, просто молча смотрит в иллюминатор, пока самолет медленно едет по взлетной полосе, разгоняясь. Тэхен делает то же самое. Он чувствует, как закладывает уши, когда шасси отрываются от земли, и прикрывает глаза, вдыхая полной грудью заполнивший весь салон аромат альфы. У Тэхена уходит вся тревожность, и ему все равно, видит ли сейчас Чонгук, как жадно он вдыхает его запах, или нет. Он Тэхена успокаивает и переносит куда-то в детство, где тепло и уютно. На остальное Тэхену все равно. Его одолевает наконец усталость. Тэхен засыпает до самого прилета в Лас-Вегас. Он открывает глаза, когда шасси ударяются о землю, заставляя самолет встряхнуться, и первое, что он замечает — не огни вечно бодрствующего города грехов, что так и слепят, заставляя жмуриться, а то, что Чонгука рядом нет. Кресло напротив пустует и выглядит так, будто там никого и не было. Омега потягивается, разминая затекшие спину и шею от неудобной позы во сне, и отстегивает ремень. Самолет остановился на взлетной полосе. Тэхен вроде и спал, а тело ломит настолько, будто он, как минимум, трое суток бодрствовал. Становится не по себе. В салоне по-прежнему уверенно витает аромат грецких орехов, и это успокаивает. Тревожит лишь то, что обладателя запаха нет. Чонгук его избегает. И эти мысли не дают омеге покоя, пока он не спеша поднимается со своего места, потирая ладонью затылок. В салоне появляется один единственный стюард, что оказывается, все это время был в самолете, и приглашает Тэхена проследовать на выход. Тэхен благодарно кивает и медленными шагами спускается по трапу на землю. В Лас-Вегасе раннее утро. Всего лишь пять. Тэхен с ужасом понимает, что проспал четырнадцать часов. И, кажется, что за три почти бессонные ночи – это чертовски мало, но как только он замечает альфу, выходящего из самолета, сразу забывает о своих размышлениях. Тэхен уверенно держится в стороне. Натягивает свое пальто, несмотря на то, что средняя температура в ноябре достигает двадцати одного градуса. С утра прохладно, и Тэхен чувствует как легкий порыв ветра шекочет кожу, оставляя маленькие мурашки. Чонгук все еще в своей кожаной куртке. Альфа останавливается возле Тэхена и вынимает из кармана пачку сигарет, одну предлагая Тэхену. Тэхен ее принимает. Чонгук чиркает зажигалкой, прикуривая сначала ему, а затем и себе, и глубоко затягиваясь, поворачивается к Тэхену лицом. — Выспался? — совсем обыденно интересуется Чон, и Тэхен отрицательно мотает головой. — Что-то не получилось, — Тэхен затягивается следом. Легкие приятно обжигает едкий дым, и омега совсем слабо кашляет, стряхивая нагоревший пепел возле ног. — Где ты был? Тэхен спрашивает скорее равнодушной интонацией, будто ему вовсе не интересно, но на самом деле внутри распирает любопытство и тревога. Один раз он уже просыпался вместе с Чонгуком, и видеть заспанное лицо альфы для него как успокоительное. В этот раз Тэхен снова остался без него. — В кабине пилота, — Чонгук отвечает вновь обыденно. Тэхен просто кивает. Где бы еще быть Чонгуку в самолете, если не в туалете, или, как оказалось, кабине пилота. — Ты слишком чутко спал. Не хотел тебя будить своими шуршаниями. Какими еще шуршаниями, Тэхен не понимал, но это уже не имело значения. Он в словах альфы услышал простую заботу, и от этого вновь стало тепло и легко, пусть и это фантомное напряжение, витающее еще с той ночи, никак не собиралось отступать. Тэхен хочет сказать что-то еще. Что-то вроде «ты мне совсем не мешаешь» или «я хотел увидеть тебя, когда проснусь», но вовремя прикусывает язык. Не самое лучшее время. Не сейчас, когда на лице альфы читается явное раздражение. Он, похоже, и вовсе не спал. Поэтому еще минут пятнадцать они стоят молча, докуривая каждый свою сигарету. На горизонте мелькает классический черный мерседес бизнес-класса, и Тэхен сразу понимает, что это за ними. Стюарт, что был в салоне, из багажного отсека выдает вещи: Тэхену его сумку, Чонгуку – чемодан, и они оба в том же молчании садятся в машину. Чонгук – за руль, Тэхен – рядом. За окнами мелькает рассветный Лас-Вегас, все еще озаренный миллионами неоновых вывесок дорогих отелей и казино, что совсем скоро погаснут до новой ночи. А после город и вовсе сменяется оживленной трассой, провожая их куда-то дальше, чем ожидал Тэхен. — Куда мы едем? — интересуется омега, когда машина сворачивает с трассы на главную дорогу, ведущую в небольшой населенный пункт, больше напоминающий маленький городок. — Хендерсон. — Спокойно отвечает Чонгук. — Небольшой городок под Вегасом. — Я заметил, — хмыкает Тэхен. — Там мой загородный коттедж. — Коттедж? — Тэхен, признаться, ничуть и не удивлен. Но отчего-то снова волнение подкрадывается. — Купил пару лет назад. Поэтому ближайшие три дня мы будем жить там. Остаться на три дня под одной крышей с Чонгуком для Тэхена, как прекрасный повод наконец-то поговорить с ним. У Тэхена столько вопросов и он так желает получить ответы хотя бы на часть из них, чтобы понять его. Чтобы наконец-то перестать бегать друг от друга. — Без охраны? — на всякий случай интересуется омега. Он, кажется, так привык к телохранителям, что ходят за ним ежесекундно, что теперь будет чувствовать себя неуютно без их присутствия. — Без. — А как же Чимин? — Тэхен поворачивается к Чонгуку и замечает на его лице раздражение. Но теперь более выраженное, чем тогда, у самолета. — Он ведь одно из главных лиц преступного мира, как я понимаю. Вряд ли он упустит момент оказаться здесь. — Если ты переживаешь за свою сохранность, то помни, что я поклялся никогда не подвергать тебя опасности, — Чонгук говорит бесстрастно. Будто и не было между ними никаких разногласий и недосказанностей. «Но ты подверг меня опасности своими руками», — хочет сказать Тэхен. «Никто и никогда не посмеет тебе больше причинить боль…— звучат отголоски такого любимого до дрожи голоса. — Я ненавижу себя за то, что напугал тебя, за то, что причинил боль…» «Я хотел вчера сбежать…» «За семь лет ты первый, кто увидел меня таким…» Мимолетные отрывки фраз в голове снова переносят туда. Туда, где почти разбилась хрупкая надежда на что-то между ними. Тэхен мотает головой. Только не сейчас. Не тогда, когда у Тэхена почти кружится голова и тело ломит от усталости. Одно слово, способное всковырнуть еле зажившие душевные раны, и их больше невозможно будет залатать. Все похерится к чертям. Дорога кончается, когда мерседес останавливается у коттеджа. Тэхен замечает весьма живописный ландшафт, озаренный рассветным солнцем. Лучи переливались по белому фасаду двухэтажного дома с большими окнами в пол. Такие он в детстве видел по телевизору в американских сериалах. — Здесь уютно, — осматриваясь уже внутри, тихо говорит омега и не знает, за что уцепиться взглядом. Предметов по минимуму и достаточно светло. Чонгуку совершенно не подходит. — Я не был здесь ровно два года, — так же тихо отвечает Чонгук. — Вряд ли здесь будет уютно. Тэхен на слова альфы усмехается. Ему виднее. Наверное. Он просто поднимает с пола свою сумку, которую на секунду оставил, чтобы снять обувь, и становится напротив Чонгука. По одному виду альфы видно, что тот явно измотан, что устал безумно, но все еще держится из последних сил. Тэхену безумно хочется обнять Чонгука. — Можешь выбрать любую комнату на втором этаже, — кивает на лестницу, ведущую наверх, альфа. — А ты? — Моя внизу. — Чонгук снимает с себя куртку, бросая ее на маленький кожаный пуф в углу, и хватается за ручку чемодана. — Иди поспи немного, тебе не помешает. Я позову, как только привезут ужин. — Спасибо, — отвечает Тэхен. Сказать ему больше нечего, пусть в голове и рой мыслей не дает покоя. Он разворачивается, на самом деле желая остаться, просто посидеть рядом, хоть немного, и уходит на второй этаж. Среди множества дверей выбирает одну, попадая в весьма просторную светлую комнату, что все еще не вяжется у него с самим Чонгуком — мрачным, замкнутым, настоящим, — и прикрывает дверь, бросая сумку на пол возле маленького диванчика. Почти рассвело, золотые лучи освещают кремовые стены, и Тэхен подходит к большому окну, распахивая створки и пропуская в комнату свежий воздух. Он вдыхает полной грудью, просто понимая, что здесь ему почему-то дышится легче, чем дома. В Фениксе воздух спертый, там он пропитан металлом крови и порохом от частых выстрелов. Дома воздух пропитан опасностью, а здесь, за тысячи километров, пахнет цветущей магнолией, свежестью и свободой. Здесь Тэхен наедине с Чонгуком. Здесь он хочет забыть с ним обо всех тех страхах, что гнетут обоих. И от этих мыслей и желаний сон так и не идет. Омега отходит от окна и выходит из комнаты. Просто хочет спуститься и немного посидеть с альфой, поэтому широкими шагами возвращается на первый этаж и останавливается на подножии лестницы, улавливая голос Чонгука. — Нет, Хо, сейчас все в порядке, — слышит Тэхен голос альфы, разговаривающего с братом, и на цыпочках идет на его звук, замирая у входа, чтобы прислушаться. — Нет, в этот раз я ничего не принимал, просто…это снится мне каждую ночь, и если я начну нюхать каждый день, как год назад, то снова доведу себя до того же состояния. — Тэхен прикрывает глаза, заметно напрягаясь всем телом, и в голове всплывают слова Хосока: «Год назад принимал почти каждый день». Он успел об этом позабыть, а теперь интерес вернулся снова. — Мне пришлось уйти в кабину пилота, чтобы не разбудить Тэхена. Нет, он не слышал. Не знаю, по крайней мере, ничего не спрашивал. Хосок, я не хочу его вмешивать в это. Потому что… — Тэхен слышит тяжелый вздох. — Потому что не хочу потерять и его, Хо. Только не его. Дальше Тэхен слушать больше не мог. Он также тихо возвращается в свою комнату и ложится на кровать, подбирая ноги. «И часто он пользуется такими обезболивающими?» «Зависит от ситуации. Год назад принимал почти каждый день». «Что-то серьезное?» «Сам расскажет, если захочет». Чонгук не захотел. Молчит и держит всю ту боль в себе, боясь потерять его, Тэхена, просто из-за себя настоящего. Омега этого искренне не понимает. Не понимает, как долго он терпит, как каждый раз вымещает свой гнев на того, кто причинил ту боль, на тех, кто ее не заслужил. Как Чонгук справляется с этой болью в одиночку? Почему он не может открыться? Почему не доверяет и боится кому-то довериться? Тэхен просто хочет быть рядом. Глаза открываются лишь тогда, когда в дверь раздается глухой стук. Тэхен массирует виски, понимая, что не заметил, как уснул ― перелет выдался не из лучших, ― и отвечает просто «да?», присаживаясь на кровати. На пороге появляется Чонгук в белом халате, похоже, после душа – волосы еще влажные, – и облокачивается о дверной косяк. ― Ужин привезли, ― буднично сообщает альфа. ― Я накрыл на веранде. Как будешь готов, приходи. Тэхен в ответ молча кивает, не отводя взгляда от Чона, и, когда тот уходит, закрыв за собой дверь, Тэхен снова падает на кровать спиной, потягиваясь. Чувствуется уже лучше: спина не болит и шею не ломит. В затылке не пульсирует. Лишь желудок издает жалобное урчание, намекая, что омега не ел ничего почти целый день. На часах седьмой час вечера, Хендерсон утопает в закатном солнце, а Тэхен утопает в своих бредовых мыслях и идеях. На этом можно и закончить. Он переодевается, заметив, что уснул в том же свитере и джинсах. Спортивные штаны и белая футболка – и он уже находит путь на веранду, где Чонгук стоит, локтями упираясь в бортик и выпуская густой дым изо рта. ― Надеюсь, ты не против выпить? ― услышав шаги и аромат сладкого меда, спрашивает альфа, не оборачиваясь. Тэхен бросает взгляд на маленький столик, на котором стоит вино и два бокала, а по обе стороны, друг напротив друга, две порции блюда, явно из ресторана. ― Нет, я, кажется, только за, ― кивает Тэхен, хоть Чонгук его и не видит. Омега садится за стол, пока Чонгук докуривает сигарету и тушит ее в пепельнице, и молча прожигает взглядом закатный городок. ― Мне здесь нравится, ― тихо говорит Тэхен. ― Здесь, кажется, всегда солнце. Не то, что дома. Там вечный мрак. ― Этот мрак создаем мы сами, ― появляется за его спиной Чонгук. Тэхен мелко вздрагивает от неожиданности и выдыхает, наблюдая за тем, как альфа тянется к бутылке вина. ― Наш город омрачили мы сами. ― Разве…мы…ты не пытаешься сделать его лучше? Изменить к лучшему? ― Мы все уничтожаем сами, своими руками, желая изменить все к лучшему, Тэхен, ― на лице тень скорбной грусти. ― Только стоит ли оно того, если смерти все равно не избежать? Чонгук меняет выражения лица за считанные секунды, теперь ухмыляясь в своей обычной манере, и в очередной раз заговаривает о смерти, будто она где-то ходит за ними тенью, внимательно слушая и ожидая своего часа. Быть может, она, и правда, где-то рядом, а Тэхен ее не видит? С ней Чонгук на «ты», а Тэхен лишь недавно познакомился. Она к нему не так благосклонна, как к альфе. ― Ты снова сводишь все к смерти. ― Я свожу все к правде, ― пожимает плечами альфа, принимаясь разрезать кусочек мяса на своей тарелке. ― Ты все еще наивен и не привык, раз считаешь, что из этого дерьма можно выбраться живым. Чонгук отправляет маленький кусочек в рот, сохраняя невозмутимое выражение лица, доказывая, что прав, а иначе и быть не может. Тэхен смотрит на него с одним единственным вопросом в глазах: «Почему?», и… ― Что «почему»? …видимо, озвучивает его вслух. ― Почему ты не позволяешь себе видеть что-то хорошее? Или не позволяешь людям видеть в себе что-то хорошее? ― Потому что, когда люди видят хорошее, они ожидают лучшего. Я не хочу, чтобы мне пришлось жить, оправдывая чьи-либо ожидания. ― То есть, жить, отвергая всех и все, что может сделать тебя счастливым, куда лучше? Закрываться в себе и молчать обо всем, что тебя тревожит перед теми, кто искренен с тобой и ждет ответа, чтобы просто помочь? Тэхен от легкой обиды забывает об ужине, о котором так ныл желудок. У него сейчас душа ревет голодным зверем до откровений, до искренности в ответ, до той частицы Чонгука, которая скрыта за семью замками, а перед ним вновь воздвигают стену. Вновь не разрешают стать ближе. Вновь разрушают его изнутри, заставляя справляться с болью. С недоверием в его сторону. ― Люди бежали бы друг от друга, если бы видели друг друга совершенно открыто, Тэхен. ― Но я все еще здесь, ― говорит омега такой интонацией, которой глупому ребенку пытаются простую истину донести. Тэхен Чонгуку эту истину хочет донести. ― Потому что ни черта не знаешь. Видит Бог, Тэхен хочет истерично усмехнуться и произнести банальное «ты же ни черта и не рассказываешь» или«а ты дай мне знать, я ведь рядом», но вместо этого омега делает большой глоток красного вина, вновь сравнивая его со своей кровью, магмой растекающейся по венам и сжигающей его изнутри, и молча кивает. Он хочет смириться с равнодушием. Хочет понять причину, по которой его оставляют в неведении, и в голове отзвуком всплывает услышанный разговор. И снова сердце сжимается, развязывая язык. ― Почему ты не говорил, что тебе снятся кошмары? ― вопрос задан, и выхода больше нет. Тэхен медленно поднимает глаза, хочет взглянуть в чонгуковы, чтобы добровольно захлебнуться в крови, плещущей там, но только альфа свои не поднимает. Он, опустив голову, перебирает в тарелке листья салата. На лице и эмоции не прочтешь. ― Кошмары снятся всем, Тэхен. И есть ли смысл их рассказывать, если это что-то обыденное? ― Что-то обыденное не пугает до дрожи во всем теле и не внушает страх быть разрушенным. Не внушает страх потери. Тэхен большего не говорит. Он замечает, как у Чонгука равнодушие сменяется блеском в глаза, огонек этот он знает. Понимает, что альфа раздражен. Что Тэхен только что дал знать, что слышал разговор, который был для него не предназначен. Но Чонгук об этом молчит. Отпивает вина из бокала и отводит взгляд в сторону вечернего неба, рассматривая алый закат. Тэхен бы подметил, что это не сулит добра, небо кровавое, что заполнит ночь слезами, но душу успокаивает то, что и они не там. Быть может, и боли избежать удастся. ― Молчание не поможет. Только больше изранит. ― Ты не пережил того, что пережил я, Тэхен, ― монотонно отвечает альфа, не отводя взгляда от кровавого горизонта. ― Потеря папы, что был для тебя всем в этом блядском проклятом мире… ― тихо говорит омега. Порядком пальцы на руках дрожат – боится, что лезет не туда, что отпугнет этим Чонгука больше. Но альфа рядом по-прежнему молчит. Лицо задумчивое. И, кажется, что он его вообще не слушает, но Тэхен продолжает: ― Я терял близких мне людей, Чонгук. И я знаю эту режущую грудную клетку тупым ножом боль. ― Тэхен говорит об этом впервые, поэтому начинает нервничать. ― Если тебе от этого станет легче, то о той ночи не знает даже Юнги. Это было три года назад. Мне было всего шестнадцать, когда мы с друзьями отправились в клуб. Я даже повода не помню, если честно… ― усмехается про себя омега и тянется к бокалу с вином, чтобы промочить горло. ― Юнги тогда с нами не пошел. Остался с родителями дома, а я со своими как всегда поссорился – это у нас обычай такой, ни дня без ссор не обходилось. ― Тэхен украдкой смотрит на Чонгука: альфа скрестил ладони под подбородком и молча слушал, пусть Тэхен и не был уверен в том, что его действительно слушают, а не делают вид. ― Мы напились, как обычно. Потом танцевать пошли. Какой-то альфа до нас докопался, хотел что-то, но мы были настолько пьяны, что и соображали плохо. Поддались… Вернее, я уговорил другого омегу, что был со мной, чтобы пойти вместе с ним, и… ― Тэхен замолкает, тяжело вздыхая. Воспоминания той ночи встали перед глазами ужасными картинами, и в горле плотный ком образовался. Тэхен ту ночь забыть старался, первые полгода спать не мог нормально, себя виня в том, чего, по сути, и не делал. По щеке непроизвольно слеза покатилась. ― Он умер от передозировки героином. По моей вине, ― добавляет шепотом. ― Потому что он хотел уйти, а я потащил его с собой. В ту ночь в мою глупую детскую голову, что налакалась, даже и мысли не пришло о том, для чего мы альфе. Я нюхал кокс, но не больше двух дорожек. Мозг у меня все же где-то имеется. А тому омеге вкололи героин внутривенно. Слишком большая доза… ― Тэхен говорит почти шепотом, и голос его дрожит от боли воспоминания прошлого. Он тыльной стороной ладони смахивает непрошенные слезы, бесконтрольно стекающие по щекам и вновь делает глоток, чувствуя солоноватый привкус. ― Друг не был мне настолько дорог, как тебе папа, но эта невыносимая боль и чувство вины меня сжирали изнутри еще долгое время. Мне было всего шестнадцать, понимаешь? Совсем ребенок, который первый раз в жизни попробовал наркотики, пережил первый раз в своей жизни чью-то смерть, и… Я был настолько потерян для мира. Закрылся в себе, с Юнги почти не разговаривал. Он пытался выведать у меня, что случилось, почему я вдруг из задиристого придурка превратился в молчаливого и задумчивого, но…я просто не мог рассказать ему, что по моей вине умер человек. Человек, который совершенно не виноват в том, что я по своей глупости потащил его с собой. ― Ты не виноват, ― спустя долгое молчание тихо говорит альфа, поворачивая голову к Тэхену. ― Не стоит корить себя за то, что у другого человека нет собственной воли, чтобы все-таки отказаться и уйти туда, куда он хотел, а не собачкой идти следом на собственную смерть. ― Где же ты был три года назад, когда я так хотел это услышать? ― грустно тянет омега. ― В любом случае, тогда под всеми этими впечатлениями я и подумать об этом не мог. И рассказать кому-то… Узнай это Юнги… да я и сейчас не смогу ему рассказать, и у меня нет определенного ответа на то, почему я не могу этого сделать. А рассказывать родителям – собственноручно подвергать себя опасности. Я ведь был ребенком, а говорить о том, что я что-то употреблял и из-за меня умер невинный парень… Родителям бы досталось неплохо, да и отношения у нас с ними не те. Всегда были такими себе, ― Тэхен стирает последние слезы, наблюдая, как внимательно на него смотрит альфа, а внутри что-то предательски сжимается. Его впервые кто-то слушает, впервые кто-то уделяет внимание, чтобы просто услышать рассказ о бесцельной жизни, о которой Тэхен никогда и никому не рассказывал. ― С детства они втирали мне, что до двадцати одного я должен порядочно учиться, не заводить отношений с альфами, и уж тем более с омегами, хотя…я никогда и гомосексуальным замашкам не давал повода, что я не должен пить и курить. Что я – омега и должен соответствовать своему положению, как никак, мне рожать детей и прочие эти устои… Мне запрещали заниматься тем, чем я хочу, а я…так любил рисовать и танцевать в детстве… Мечтал стать танцором или художником. Конечно, родители не одобряли этого всего. Говорили, что все это ерунда и что я должен выбрать нормальную профессию, а не заниматься тем, что мне точно в жизни денег не принесет. Поэтому я ссорился с родителями каждый день по поводу и без. В последнюю нашу ссору я ушел из дома. Совсем. Это было в ту ночь, когда мы первый раз встретились с тобой. Прошло почти полгода, как я с ними не разговариваю. Я мог бы сказать, что скучаю, но, наверное, совру. Меня устраивает моя жизнь сейчас. В клане, рядом с тобой… ― почти неслышно добавляет Тэхен, но Чонгук слабо поднимает уголки губ вверх. Ему стало легче. Тэхен впервые за всю жизнь выговорился кому-то. И не просто выговорился, а его слушали. И, похоже, слышали, потому что совсем неожиданно его руки касается рука Чонгука, заставляя поднять глаза, все это время устремленные в белые мрамор столика, и застыть, замечая в чужих глазах напротив беспокойство и сострадание. Боль в чужих глазах. ― Я… ― Чонгук резко вздыхает, поджимая губы. ― Со своим отцом я почти не разговариваю. Если нам и удается поговорить о чем-то, кроме дел клана, так это можно считать праздником. Я никогда не был с ним близок. ― Почему? ― звучит тише, чем хотелось бы. Чонгук одергивает свою руку, и Тэхен сразу думает о том, что нарушил эту тонкую нить, что протянулась между ними, кое-как сцепляя, но Чонгук не уходит, в глазах нет и капли раздражения или гнева. Он молча наполняет снова бокалы вином и со звоном опускает бутылку на столик. ― Потому что ему всегда было плевать. ― Альфа делает большой глоток вина. ― Тебя ведь растил Хосок? ― Тэхен это и так знает, но все равно решает спросить. Чтобы Чонгук рассказал сам. Чтобы захотел рассказать. А если Тэхену для этого придется вопросы задать – он их задаст. Чонгук молча кивает. ― И я ему за это благодарен. Он отдал все свое юношество на мое воспитание. ― А что делал отец в это время? ― вновь пытается Тэхен. Только Чонгук продолжает молчать. Тэхен не настаивает, нет. Он хочет, чтобы альфа сам к этому пришел. Сам пришел к тому, чтобы поделиться тем, что не дает покоя. Чон залпом допивает остатки вина в бокале и вновь отворачивается в сторону. ― Уже поздно, ― вновь монотонно произносит альфа, будто и не было этих мимолетных откровений. ― Мне нужно созвониться с партнерами и отдохнуть. Хочешь, можешь подогреть себе бассейн на первом этаже. ― Хорошо. Тэхен не спорит и просто смотрит вслед уходящему с веранды Чонгуку. Альфа скрывается за дверью, и только когда Тэхен слышит шаги, означающие, что он спустился на первый этаж, он тянется за мобильным телефоном и пачкой сигарет в кармане и набирает знакомый номер, вслушиваясь в длительные гудки. ― Тэхен? ― слышится на конце голос альфы. ― Что-то случилось? ― Привет, Хосок. Нет, и…возможно, я лезу не в свое дело, но…пожалуйста, расскажи, что произошло с Чонгуком год назад.