Тёмный феникс

Опустошение. Все, что чувствует омега, склонив голову перед двадцатью тремя могильными плитами, выставленными в ряд. Он исподлобья смотрит на два десятка имен, увековеченных на гранитных камнях, и лишь сейчас поистине понимает значение слова «смерть». Она беспощадна. Кладет свою костлявую ладонь на плечо, заставляя тело содрогаться в омерзительном холодном поту на границе реальности. Она душит, утягивая с собой в пучину вязкой крови. О ней не стоит говорить, как о колыбели для неспокойных душ, ищущих свое предназначение в мире грез. О ней стоит слагать поэмы, очерняющие прекрасные моменты, надуманные миром. Смерть не дремлет. Она и правда ходит по пятам, вуалью накрывает тела, пока однажды не приобретает более ощутимую оболочку, вынуждая ей сдаться. Смерть – неизбежное наказание для тех, кто любит жизнь. Смерть – подарок судьбы для тех, кто от нее устал. «Нить жизни. Она фантомна. Сегодня ты за нее всеми руками цепляешься до мозолей и порезов, а завтра она сквозь тебя проходит, рассеиваясь и отпуская тебя туда, откуда обратного пути нет». И в этот момент слова альфы больше не кажутся чем-то абсурдным, чем-то напоминающим заученную умную цитату, которой и бросаться не грех. Это реальность, ведь еще вчера они с упоением работали, наслаждаясь жизнью, а сегодня их встречает мокрая земля, засыпанная сверху белым полотном непрекращающегося снега. Тэхен ежится от пробирающего до костей ветра и жмется к боку альфы, что смотрит на могилы безэмоциональным взглядом и жует фильтр сигареты, выпуская в воздух густой дым. Или это смерть о своем присутствии заявляет, под кожу когти пуская и царапая внутренности? «Там, где я, там смерть». Смерть, все еще предназначенная альфе, подарена двадцати трем ни в чем неповинным людям. Ее принес не Чимин, подорвавший штаб. Ее Чонгук незаметно протянул красной нитью, привязав к себе. «Я готов за тебя умереть, ― собственный голос разъедает не хуже кислоты. ― За тебя. С тобой. Из-за тебя». «Ты согласился. Ты захотел, Тэхен. Не смей отказываться». Он не отказывается. «Просто позволь быть рядом». Прочувствовать на себе все то, что испытал ты сам, потому что жизни без тебя мне не нужно. «Я не смогу без тебя». Тэхен поднимает глаза к небу – оно пасмурно, как всегда, и грусть навевает – и смаргивает непрошенные слезы. Только это больше не слезы страха. Это слезы в честь погибших. Тэхен дань уважения отдает тем, кто защищал их, и кто не смог защитить себя. Иронично. На губы так и просится усмешка, но омега сдерживается. Он вообще последнее время до ужаса сдержан, если речь идет о чем-то действительно важном. Он больше не выражает беспечной радости, не смеется через слово, не шутит по-дурацки, не говорит глупостей, каждый раз четко формулируя мысли, чтобы выбросить из них все неуместное. В глазах медовых больше нет огонька счастливой жизни, о которой он мечтал девятнадцать лет, ограниченный установками родителей. Тэхен больше не тот мальчишка, который только улыбался и веселился. Он Ким Тэхен – правая рука главы клана Чон, одно из главных лиц в числе представителей, первая омега в клане, забывшая о своей истинной природе. Тэхен давно себя считает ровней альфам клана, и его в этом поддерживают. Поэтому Тэхен глубоко вздыхает, не позволяя чувствам, свойственным омегам, взять верх. Но к Чонгуку жмется все равно – родное тепло уверенности предает. Ладонь альфы тут же перемещается омеге на талию, прижимая к себе еще ближе, хотя ближе-то и некуда. А за спиной раздается истошный оглушающий вопль. Омега, еле перебирая ноги, прямиком движется к двадцать четвертой могиле, расположенной на отдельном участке. Там, где главы клана и первые лица покоятся. Она по-особенному украшена похоронными венками и лентами со словами почета. Именно у нее омега падает на колени и зарывается пальцами в волосы, не сдерживая своих криков. На надгробном камне одно-единственное имя. Ким Намджун. ― Ненавижу! ― вопит омега, почти ложась на землю. ― Ненавижу! Горите все в Аду! Ублюдки! Ненавижу! Омега сгребает все свои силы, что только остались у него после бессонной ночи (он мужа ждал с готовым ужином и сердцем нараспашку, а ему в это сердце нож вонзили и прокрутили по часовой, ткани разрывая), и на негнущихся ногах в сторону альфы движется. Тэхен порывается остановить Джина, прижать к себе, чтобы тот ему всю боль выплакал, но Чонгук специально его отодвигает в сторону и оставшейся в живых охране взмахом руки не позволяет схватить Джина. Он должен выместить все свое зло на того, кто причастен к смерти его мужа. ― Это все ты! ― шипит омега. Джин подходит к Чонгуку вплотную, за спину рукой сдвигая Тэхена, который смотрит на него с той невыносимой болью и сожалением в глазах, которая сама у Сокджина плещется. ― Все из-за тебя! ― омега замахивается и кулаками бьет альфу по груди. ― Из-за тебя, ублюдка, мой муж сейчас лежит в этой могиле! Это ты виноват! Ты! ― не крики, а самые настоящие вопли. Голос срывается, но Джин продолжает кричать, пока самые значимые люди клана вокруг оборачиваются и пошевелиться не смеют без приказа главы. ― Ты и твой клан виноваты! ― и снова удар. А потом еще и еще. Один за другим. Омега бьет несильно, у него нет сил, он не спал полночи, поэтому Чонгук стоически терпит и лишь поджимает губы, выслушивая все оскорбления в свой адрес. Он заслужил. По крайней мере, так считал он сам. ― Ты не оставляешь никому выбора! Ты уничтожаешь все, что находится возле тебя! Ты губишь всех! ― Джин, мне жаль, ― наконец, тихо отвечает альфа. Джин прекращает свои попытки избить альфу слабыми ударами в грудь и поднимает на него взгляд, полный злости, ненависти и отвращения. Тэхен успевает уловить на его лице гримасу боли. И эта не та боль, которую он привык видеть, работая с Чоном. Эта боль куда страшнее и куда сильнее. ― Жаль? ― омега истерично усмехается. ― Тебе жаль? Я тебе не верю! Ни единому твоему слову! Ты бесчувственное животное, Чон Чонгук! Ты и твой брат! ― Джин резко поворачивает голову в сторону Хосока. Альфа стоит в паре метров от брата и прижимает к себе перепуганного Юнги, который никак не мог пропустить похороны и напросился с Чоном. ― Я сочувствую Тэхену и Юнги! Они не заслуживают находиться рядом с вами! Твари! ― Джин, успокойся, ―Чонгук кладет руку на плечо Сокджина и старается его успокоить, но тот выворачивается и скидывает с себя ладонь, обжигающую кожу через слои одежды. ― В смерти Намджуна нет ничьей вины. Это стечение обстоятельств. ― Ты еще и оправдания ищешь? ― вновь срывается на крик Сокджин. Тэхен замечает, как омега бегает глазами по телу альфы, и не успевает его вовремя остановить – Джин подается вперед и вырывает из кобуры, прикрепленной к бедру, чоновский пистолет. Дуло сразу оказывается направленным на Чонгука. Тэхен дергает альфу за рукав, обращая его внимание на то, как трясутся руки Джина: одно нелепое движение, и пуля вмиг окажется в груди. Но Чонгук кивает, уверяя, что все в порядке, и выставляет руку вперед ладонью вверх. ― Джин, не глупи, ― в голосе альфы вновь проскальзывают ноты стали. ― Верни оружие, если не умеешь с ним обращаться. ― Мой муж обращался с ним великолепно! ― кричит омега, не опуская ствола. ― И кое-чему меня все же научил. ― Джин, ― тон холодный. Предупреждающий. Тэхен за спиной Чонгука, наконец, понимает, почему альфа даже не волнуется по поводу того, что на него направленно дуло. Не было щелчка предохранителя. Тэхен выдыхает и поворачивается к Юнги и Хосоку, что молча наблюдают за этим представлением. Юнги уже не выглядит таким перепуганным и обеспокоенным. Стоит рядом с Хосоком и держит его за руку, кусая губу. Хосок поглядывает то на Чонгука, то на его руку, спрятанную за спиной ровно в направлении охраны. Ждет, чтобы подать команду. ― Ты должен сдохнуть, Чон! Ты и вся твоя гнилая семейка! ― вопит омега. Джин принимается размахивать оружием, пока палец предательски дрожит на спусковом крючке. Но Тэхен и Чонгук знают, что он не выстрелит. ― Джин, я и без тебя это знаю, ― на губах у альфы вмиг появляется горькая ухмылка. ― Но только не от твоих рук. На место моего карателя уже есть претендент, из-за которого, собственно, и погиб Намджун, просто оказавшись не в то время и не в том месте. Но это должен сделать не ты, Джин. Не порть себе жизнь. Отдай оружие. Тэхен замечает, как Джин вдруг колеблется. Чонгук улавливает этот момент и взмахом руки выбивает у омеги пистолет. Охрана тут же подбегает и подхватывает израненного жизнью Кима, дабы тот не успел совершить других ошибок. ― Отвезите его домой, ― холодно бросет альфа, подбирая с земли пистолет, ― и проследите, чтобы он не вытворил какой-нибудь херни. Нужно будет, вколите успокоительное. Потом привезите сюда, как успокоится. Ему необходимо нормально попрощаться с мужем. ― Так точно, господин Чон, ― кивает один из охранников, и Джина уводят под руки в сторону автомобиля. Тот даже не сопротивляется, повиснув, как тряпичная кукла. Тэхен выходит из-за спины Чонгука, наблюдая, как альфа убирает пистолет обратно в кобуру, и поправляет на себе черный плащ, оглядываясь на приближающихся к ним Хосока и Юнги. ― Стоило ожидать, ― монотонно тянет Хосок. ― Джин только-только помирился с Намджуном, а теперь они встретятся лишь… ― Нет, Хосок, ― мотает головой Чонгук. ― Джин слишком светлый для всего этого дерьма, поэтому я его отговаривал. Ему не место там, куда попадем мы все. <tab Тэхен молчаливо кивает, подходя к Юнги и заключая лучшего друга в объятия, а Хосок оттаскивает Чонгука в сторону. ― О чем они? ― интересуется омега, отрываясь от Тэхена. Альфы в стороне что-то бурно обсуждали, озираясь. Тэхен вдруг вспоминает те самые слова, которые произнес Чонгук в кабинете. О значимости грешных душ и Преисподней, куда они все обязательно отправятся, потому что они, пусть и вершители судеб, но убийцы. И Тэхен в их числе, но Юнги в это омега посвящать не хотел. Не хочет, чтобы Юнги знал, что руки его светлого Тэхена, его лучшего друга, тоже в крови. Что он жизнь чужую отобрал, и ему это понравилось. Юнги не место в этой среде, поэтому он коротко отмахнулся и уставился вновь на могилы. Леденящий кожу ужас. Альфы возвращаются через пару минут. ― Что теперь делать? ― спрашивает Тэхен, ровняясь с Чонгуком. ― Хороший вопрос. Обсудим его в офисе через полчаса, ― коротко отвечает альфа. Он смотрит на Хосока и кивает. Брат за руку берет Юнги и уводит с кладбища, оставляя Чонгука наедине с его омегой. ― Ты ведь знал, что Джин пистолет с предохранителя не снял? ― вопрос звучит скорее риторически. Омега смотрит на Чонгука, а альфа не выдает никаких эмоций. Молча достает из кармана пальто сигареты и прикуривает. ― Нет. Тэхен ответом альфы не доволен. Он хочет возразить, сказать, что не стоило на ровном месте рисковать жизнью, тем более, когда напротив стоял Джин, ослепленный горем от потери мужа и совершенно себя не контролировавший в тот момент, но ничего не говорит. Он Чонгуку всецело доверяет. Тэхен осматривается по сторонам, желая увидеть, куда все же увели Сокджина, но альфа берет его за руку, переплетая пальцы, и не спеша уводит от многочисленных могил в сторону пролеска. Тэхен молча следует за Чоном. Редкие туи и сосны постепенно сменяются многолетними частыми пушистыми елями и редкими меж ними кустарниками. Место омеге кажется совершенно безлюдным, слышится карканье воронов, почему-то оставшихся в Фениксе в знойном ноябре, но через пару минут неспешной ходьбы по узкой тропинке, Тэхен останавливается, сглатывая. Он смотрит на альфу, что склонил голову и провел ладонью по густым черным волосам, припорошенным снегом. ― Привет, пап, ― тихо шепчет Чонгук. На небольшом огороженном участке, вдали от всего мира, там, где никто и не подумает искать вдруг решившего излить душу альфу, стоит могила. Одна-единственная. Самая ценная для Чонгука. Тэхен подходит ближе к Чону, а у самого сердце бьется неистово. Ему открыли еще одну дверь в душу, в самые потаенные ее уголки. И омега даже не знает, как правильно на это реагировать. Чонгук подходит прямиком к могиле, усаживается напротив надгробия на корточки и смахивает с ее поверхности снежную насыпь. Тэхен проходит к маленькой лавочке параллельно бордюрам могилы, и присаживается, закуривая. Ему совершенно не хочется нарушать столь личный момент для альфы. ― Я скучаю, ― говорит Чон чуть тише. И на долгие пару минут повисает молчание. Альфа водит кончиками пальцев по выгравированным на мраморе буквам с именем и датой рождения и смерти, и гулко сглатывает. Тэхен молча затягивается, развеивая в морозном воздухе густой дым, и склоняет голову чуть вниз. ― Знаешь, я бы так хотел сказать тебе, что все в порядке, ― губ альфы касается горькая усмешка, и Тэхен в его голосе слышит искреннее сожаление в том, что не смог уберечь Феникс от лишних кровопролитий. Пусть и виноват в них не Чонгук. ― Но все это совершенно не так, пап. Отцу плевать, как всегда, а я устал все тащить на своих плечах. Честно. Тэхен слышит, как голос Чона дрожит, как альфа дышит глубоко, стараясь успокоиться. Омега в его словах слышит все то отчаяние, с которым он пришел к родителю. Ему просто нужен совет. И Чонгук пришел за ним к единственному человеку, которого любил до беспамятства и любит до сих пор, к тому, кто всю его жизнь был на его стороне, пусть и жизнь омеги семейства Чон не застала полного взросления младшего сына. Чонгук начинает разговаривать с погибшим папой так, будто он и правда стоит напротив него. Будто он слышит своего потерявшегося в жизни сына и гладит теплой отцовской ладонью по волосам, успокаивая и говоря, что все наладится, что все в порядке будет, что нечего бояться. Чонгук разговаривает с папой, кажется, забыв о том, что в двадцати сантиметрах от него сидит Тэхен и молча наблюдает, не перебивая. ― Но знаешь, я… ― альфа снова вздыхает тяжело, встает на ноги и смотрит куда-то вперед, в густоту леса. ― У меня теперь хотя бы есть то, ради чего я иду дальше, ― Чонгук слабо улыбается и оборачивается на Тэхена, замечая, как омега дыхание затаил и губу прикусил. ― Как ты ради отца все делал, так и я ради своей омеги сделаю, ― и разворачивается обратно, переходя на шепот. ― Обещаю. Чон последний раз рукой проводит по надгробной плите и возвращается к Тэхену. Тот с лавочки встает и подходит ближе к альфе, заключая в объятия. Ему так важно, чтобы Чонгук, наконец, перестал корить себя за все, чтобы боль гнетущую отпустил и смог дышать полной грудью, оставив призраков прошлого позади. ― Папа гордится тобой, я уверен, ― шепчет Тэхен куда-то в шею альфе и оставляет на морозной коже легкий поцелуй. ― Спасибо, ― шепчет ему Чонгук в ответ и носом зарывается в темные каштановые волосы, пуская по легким аромат меда.

***

― И каков план действий теперь? ― Хосок закуривает, игнорируя присутствие Юнги в кабинете, при котором альфа старался не брать сигареты в руки (омега увязался с членами клана в кабинет к Чону, потому что один боится остаться), и смотрит на восседающую во главе стола пару: Чонгука и Тэхена – Намджуна с ними больше нет. Юнги сидит на мягком кресле с ароматным кофе, приготовленным новым секретарем младшего Чона, и смотрит на двух альф и омегу, что сами сигареты зубами грызут, пребывая в явном раздражении. ― Чимин обо многом осведомлен, ― заключает очевидное Тэхен. ― В Лас-Вегасе он сказал Чонгуку передавать привет тебе, Хосок. И это после слов о подарке в виде…«бум», ― морщится омега. Перед его глазами все еще дикий блеск в глазах напротив и ужасное выражение лица, не предвещающее ничего хорошего. ― Целью был не Намджун, ― подает голос Чонгук. Он глубоко затягивается, выпуская горький дым в воздух, и смотрит на брата, что отходит от окна, в котором снова мрачный Феникс рассматривал, и садится на край стола возле Тэхена. ― Ей был я, ― усмехается Хосок. Он тут же переводит взгляд на встревоженного Юнги, которого вовсе не устраивает мысль о том, что целью такого психопата, как Пак Чимин, был его альфа. Омега прячет лицо за кружкой кофе, стараясь сохранять спокойствие, и продолжает дальше слушать разговоры первых лиц. ― Он не знал о поставке и что Хосок не поедет в штаб… ― Но мы не можем делать столь поспешные выводы, ― прерывает рассуждения Тэхен. ― Не исключаешь того, что он собирался убрать Намджуна? ― щурится Хосок. ― Это вряд ли, ― Чонгук поднимается с места, неспешными шагами мерит кабинет и останавливается у излюбленного окна. Возле него у альфы всегда мысли важные рождаются. ― У него цель –лишить меня семьи. А она сейчас здесь собрана. Намджун в нее не входил. ― Что значит «не входил»? ― в дискуссию вступает Юнги. Все взгляды тут же на омегу устремляются. ― Он же с тобой был рядом все это время. И об этом говорит лишь Юнги. И думает так только он. Хосок подходит к своему омеге, присаживается рядом, теплую ладонь укладывая на колено, а Тэхен взглядом провожает силуэт своего альфы. Чонгук упирается руками в край рабочего стола, дышит глубоко. Тэхен к нему прикоснуться хочет, но знает, что альфу сейчас трогать не стоит. Он смотрит на Юнги и одним взглядом говорит, что он коснулся неприятной темы. ― Моя семья здесь, Юнги, ― холодный тон пронзает спертый воздух. ― И она в опасности, ― заключает альфа. ― Чимин начал свою игру, ― Тэхен поднимает взгляд на Чонгука, и голос сводит на «нет», приятным бархатом с тревожными нотками заполняя пространство. ― И как скоро он доберется до Чонгука – неизвестно. ― Сначала он пройдется по каждому из нас, ― рычит Хосок. Альфа отходит от Юнги, что молча сидит и внимательно слушает глав клана, и подходит к брату. Омеги переглядываются. В глазах Мина страх перед неизвестностью, в них даже легкое отчаяние плещется. Тэхен все чувства эти через себя пропускает, они ему знакомы были еще тогда, когда он впервые сидел с Чонгуком и чувствовал, как свинец его тело пронзает. А сейчас в них спокойствие. Оно напускное, ведь где-то внутри действительно отголоски страха, но это самое спокойствие сейчас необходимо Юнги. И Тэхен им с ним делится. Тэхен знает, что ему палец в рот не клади – он может и порвать. От омежьего у Мина только физиология, но это совершенно не та ситуация, не те обстоятельства, в которых Юнги первым полезет в пламя. Это пламя хуже обычного. Оно не просто сжигает до тла. Оно уничтожает все живое чем-то совершенно новым, неизведанным, ужасным. И так храбриться вовсе не стоит. И имя этому пламени – Пак Чимин. ― Хосок, ― с тяжелым вздохом поднимает голову Чонгук. Тэхен и Юнги свой взгляд на альфу устремляют, а Чонгук на брата смотрит, ― я хочу, чтобы ты с отцом и Юнги уехал из страны. ― Нет, ― резким отказом отвечает Хосок. ― Да, Хосок. И это не просьба. Это мой приказ, ― Чонгук непреклонен. Он невозмутимо смотрит на альфу, всем своим взглядом заверяя, что не отступится, и говорит он абсолютно серьезно. ― Нет, Чонгук. И мне плевать на твои приказы. Я не твоя сраная прислуга, которой ты привык распоряжаться. В голосе Хосока явное раздражение. Юнги таким своего альфу видит впервые, он обычно с ним нежный и ласковый, а сейчас он видит чонгуковский стержень в старшем из Чонов. Тон такой, что до дрожи в теле пробирает. — А мне плевать, что ты не собираешься меня слушать, — парирует Чонгук. Его голос, кажется, никаких эмоций не выражает. Со стороны он выглядит спокойным, дышит ровно и взглядом безэмоциональным прожигает брата. — Это приказ, Чон Хосок, и будь добр его исполнить. Я это говорю не как твой брат, а как глава клана. Мои приказы не подлежат обсуждениям. — В таком случае, я не являюсь частью клана, господин Чон, — официально заявляет Хосок. Тэхен, сидящий рядом, ощущает на себе все это напряжение, витающее меж альфами. Он знает, что даже если Чонгук с виду чертовски спокоен, что порой пугает, то внутри него бушует цунами. Он это чувствует, как бы не отговаривался Чон. — Поэтому Вашему приказу я подчиняться не буду. Юнги смотрит на перепалку братьев со стороны. Чонгук – невозмутимо спокойный, говорит размеренно, но строго. Голос низкий, хриплый, разрывает перепонки тесаком хладнокровия, Хосок – раздражен, и альфа этого даже не скрывает: сжимает руки в кулаки, опустив их вниз, и цедит каждое слово сквозь зубы. В этом их различие. Чонгук отрешенный, Хосок эмпатийный. — Раз ты не собираешься подчиняться моим приказам, можешь покинуть кабинет, — бросает младший альфа. Он отворачивается от Хосока, демонстративно обозначая, что разговор на этом окончен, и садится во главе стола. — С удовольствием. Тэхен встревоженно смотрит на Чонгука, но тот даже и бровью не ведет, когда старший брат, взяв Юнги за руку, уходит из его кабинета без истерик и колебаний. Лишь одно колебание заметно – внутреннее. Хосок омеге взглядом показал, что все нормально, пусть и в карих глазах злость на младшего брата за упрямость плещется, но Тэхен знает, что это далеко не так. Он еще тогда, в Лас-Вегасе услышал очень важную фразу, брошенную альфой, когда позвонил с целью узнать историю о покушении на жизнь Чонгука. — Я так боюсь его потерять, — сказал ему тогда Хосок. — Я неделю от него не отходил, пока он к больничной койке прикован был с риском впасть в кому каждую блядскую секунду, потому что пуля у сердца самого остановилась вообще чудом. В мягких тканях застряла в десятке сантиметров от клапана. Пулю извлекали на месте в сраном кабинете похожим на подвал на отшибе города, пока он в луже собственной крови лежал и дышал через раз, потому что транспортировка была опасна. Одно малейшее движение, и свинец мог вонзиться в сердце. Тэхен в ту ночь тоже дышал через раз. Такого ужаса от чужих слов он не испытывал никогда, и в тот момент, когда пришло осознание сказанного Хосоком, он понял, насколько они оба сломлены. Насколько уязвимы. Два сильных альфы этого проклятого кровью и порохом города тоже имеют свою слабость на двоих – семью. И теперь омега приходит к еще одной мысли. Братья Чон могут грызться, как собаки, до крови, но стоит только тронуть кого-то одного из них, второй самолично глотку перервет зубами, даже не подавившись. Чонгук смотрит вслед уходящему брату нечитаемым взглядом. Кажется, он и Тэхена не замечает, но как только за старшим Чоном закрывается дверь, Чонгук выдыхает шумно и бьет кулаком по столу, что по кабинету звон разносится, сотрясая вибрациями пространство. — Упертый ублюдок! — Чонгук рычит. Тянется за пачкой сигарет в карман пальто, покоящегося на спинке кресла, и прикуривает, выпуская в воздух сизый дым. — Почему, блять, так сложно хотя бы раз в этой ебанной жизни меня послушать? — Может, потому что ты приказал? — нарушает явный монолог альфы омега. Чонгук переводит взгляд на Тэхена, фыркая, и расстегивает пуговицу на черном фланелевом пиджаке. Альфа ослабляет галстук и хмурится, пытаясь понять, что до него омега хочет донести. — Он по-другому не понимает. — Ты по-другому не пробовал. — Ты меня учить вздумал? — цедит сквозь зубы Чонгук. Он злится. На себя. На Хосока. На Чимина. На весь этот сраный мир, который к нему почему-то несправедлив. Только Тэхен его грозного тона не боится. Просто потому что омега знает, что прав. И Чонгуку лишь объяснить свою позицию нужно, которая верна. — Не понимаешь ты, Чонгук, — омега поднимается со своего места и протискивается между альфой и рабочим столом, присаживаясь на него прямиком напротив Чона. В голове омеги всплывают воспоминания о том, как в этом самом кабинете в том же положении он из плеча Чонгука пулю доставал, боясь каждую секунду в обморок упасть от резкого металлического запаха крови и страха, а сейчас вот он ни крови, ни слез чужих, ни угроз не боится. Он пережил достаточно, чтобы быть сильным. Его Чонгук этому научил. — Не понимаешь, — продолжает он, — что с братом, единственным из твоей семьи, кому на тебя не наплевать, кто был с тобой рядом несмотря ни на что, ты не должен в приказном тоне разговаривать. В стенах этого кабинета, пока мы здесь вместе: ты, Хосок, Юнги, я — мы семья, Гук. Ты сам сказал. С семьей так не нужно разговаривать. Сейчас не самое лучшее время для недомолвок и ссор. Чимин спит и видит, как лишает тебя поочередно самого ценного в твоей жизни, мы не знаем его следующего шага и когда он решит объявиться, но мы знаем, что нельзя расслабляться. — Вот именно, Тэхен, что я, блять, боюсь за каждого из вас, потому что эта сука непредсказуема, — рычит Чон. Альфа поднимает взгляд, смотрит Тэхену в глаза, видит в них искренность и что-то, что оледеневшую грудную клетку греет. — Я тебе не раз говорил, что за мной смерть по пятам ходит и в спину мне дышит, поджидая удобного момента, и подвергать этой смерти вас я не хочу. Поэтому я прошу Хосока с Юнги уехать из страны на время вместе с отцом. Я не прощу себе, если кто-то из них пострадает. — Чонгук укладывает руки на колени Тэхена, ведет ладонями вверх по бедрам, останавливая их в районе тазовых косточек, весьма ощутимых даже через слой одежды, а потом кладет голову омеге на ноги, тяжело вздыхая. — Я боюсь просто остаться один, понимаешь? Тэхен понимает. Ему никогда не приходилось оставаться одному, но отчего-то боль Чонгука у него в груди эхом отдается. Одиночество Тэхену самому никогда не нравилось. Он его сторонится, поэтому, наверное, так тянется к Чону, чтобы одному не оставаться. И его он одного не оставит. Не сможет. Не хочет. Он чувствует, как Чонгук дышит тяжело на его коленях, сжимает пальцы рук на его теле, и пробирается ими под подолы пиджака, обнимая за талию. — Ты не останешься один, Гук-и, — шепчет омега. Он пальчиками перебирает темные волосы альфы, еще слегка влажные от снега, массирует кожу головы, гладит нежно, чтобы успокоить. — Я буду рядом. Обещаю. Мы будем, Гук-и. Клянусь. — Так говорил папа, — шепчет Чонгук. — Он всегда называл меня Гук-и. Никогда полным именем, никогда Гук. Всегда только Гук-и, — Чонгук поднимает голову, притягивает омегу ближе к себе, и укладывает голову на животе Тэхена, пока тот все еще его волосы перебирает. И до Тэхена наконец доходит, почему в ту ночь, когда Чонгук его чуть не задушил, он остановился от одного только «Гук-и». Понимает, почему альфа так взбесился, когда Чимин к нему так обращался. Для Чонгука это личное. Слишком дорогое воспоминание. — Вот почему ты остановился тогда, когда почти задушил меня, — озвучивает очевидное омега, и Чонгук вздрагивает. — Прости меня, Тэхен, — альфа поднимает одну руку, кладет ее на лицо омеги и нежно гладит скулу. — Я правда был не в себе тогда. Я так испугался тогда, когда услышал это от тебя, потому в секунду осознал, что чуть не убил тебя. Чонгук склоняет голову Тэхена ближе к себе и целует омегу, вкладывая в поцелуй все сожаление за ту свою вспышку агрессии. Его Чимин спровоцировал. Вновь за живое задел, а Чонгук сорвался на омеге, рядом с которым его сердце оживает, омраченное годами одиночества. Вынудил его слезы лить от боли и унижения из-за собственных заморочек, а он не отвернулся. Дал время остыть. Успокоиться. Обдумать. А он так поздно понял, что Тэхен его примет любым, и всю боль себе заберет, чтобы альфа в любви жил, и перестал закрываться. — Сейчас уже не это важно, Чонгук, — отрываясь от губ альфы, серьезно заявляет омега. — Важно то, что сейчас мы все можем потерять друг друга. А я этого не позволю. Я костьми лягу на землю, тонущую в крови, лишь бы вы остались живы. И пойду на что угодно, чтобы ты в могиле не гнил. Тэхен говорит абсолютно серьезно. Он раньше и подумать не мог, что вот так просто ради любви будет готов и жизнь свою отдать, но теперь понимает лишь то, что без Чонгука он не сможет. Не захочет. Не будет. Альфа на него смотрит с непониманием. Непониманием того, за что тот его не отказывается бросать. И омега ведь свою преданность из раза в раз доказывает. За Чонгука в его жизни никто жизнь не был готов отдать, разве что семья. А тут маленький омега, еще не успевший толком вкус жизни познать, рассуждает, как взрослый состоявшийся человек с багажом опыта за плечами. Чонгук ведь помнит их первую встречу: Тэхен шебутной, остр на язык, с целью нарваться, а сейчас вот сидит рядом с альфой, смотрит ему в глаза и говорит так искренне, что у него его хладнокровное сердце под толстой коркой льда биться начинает, а тепло от чужой любви этот лед постепенно топит. — Спасибо, — шепчет альфа, утыкаясь носом в мягкий живот и вновь лёгкие ароматом меда наполняя. — За все, Тэхен. Я потерял в своей жизни папу, отца, которому на нас плевать, и это уже ничто не исправит, но я не позволю забрать у меня брата и моего омегу. Клянусь. Тэхен улыбается. Впервые за день. Чонгук его улыбки не видит, он дышит омеге в пупок, но он уверен, что Чонгук его чувствует. Он вновь по волосам проводит в макушку целует, вдыхая носом запах грецких орехов, и обещает вновь, что рядом будет. — Поговори с Хосоком. Сегодня. Объясни ему все нормально. Он не из тех, кто на семью в большой обиде будет. Особенно на тебя, потому ты его единственный младший братик, в которого он себя целиком и полностью вложил. — Я поговорю. Обещаю, — кивает Чонгук и прижимается ближе. Просто посидеть вот так. В тишине и спокойствии. Хоть пару часов.

***

— Так ты хочешь, чтобы я уехал из страны? — спустя полчаса рассуждений переходит к волнующему вопросу Хосок. Чонгук как обещал, приехал к брату. Омегу домой отвез, приставив два кортежа охраны (свой и его, что за омегой был), а сам загород уехал. Хосок поначалу не хотел брата слушать — желчь от едких слов, накопленная годами, все еще покоя не давала, – но в дом все же впустил. Он не был здесь довольно давно, даже сердце кольнуло от ощущения уюта, поэтому никто из них уже обиды особой не держал. Альфы успокоились. — Да, — кивает Чонгук. — Это необходимо. Пойми, Хосок, я не хочу вами рисковать, — вздыхает альфа и делает глоток терпкого виски. — Это не приказ. Просьба. — И ты хочешь, чтобы я оставил тебя здесь одного, пока этот выродок Пак не успокоится, выпустив тебе кишки? — фыркает старший альфа. Он наливает себе еще порцию и со звоном опускает бутылку на стеклянную поверхность кофейного столика в гостиной. — Я не позволю прошлогодней трагедии повториться. Мне хватило, Гук. — Я же остался жив... — Вместе с тобой в ту ночь чуть не умер я, — продолжает Хосок. Альфа ловит на себе непонимающий взгляд брата, а в душе становится жутко от того, что его любимый, единственный младший братик даже не знает, что пережил Хосок, как сам готов был следом за ним пойти. — Ты думаешь, мне было плевать? Я сутками возле тебя сидел, все управление Намджуну вверив, домой уезжал лишь чтоб душ принять. Ты причинил мне тогда бóльшую боль, чем за все годы. И Хосок не пытается к совести воззвать, он, наоборот, пытается до Чонгука донести, что не желает такую боль снова переживать. Младший альфа голову склоняет, рассматривая сцепленные пальцы, и говорит со всем сожалением, что только смог в себе пробудить сквозь время: — Прости, Хосок. За все. — Я не в обиде, — отвечает честно. Хосок давно привык, он не может ненависти к брату испытывать. — Давно мы не дети, Чонгук. И игры у нас давно стали взрослыми. — Поэтому я и прошу тебя уехать на это время, — гнет свою линию Чонгук. — Это мои игры, Хосок. — Но касаются они всех нас, — Хосок порой тоже упрямый, и за брата боится немыслимо. — Ты просишь уехать лишь троих, а как же Тэхен? — За него не беспокойся, — заверяет младший альфа. — Я у его ног лягу и кровью истеку, но ранить его не позволю. Хосок удовлетворённо кивает и не может гордости сдержать. Хладнокровие брата омега маленький растопил, сломаться не дал, сломав по-своему, а Чонгук нашел свой смысл жизни спустя годы скитаний. Хосок просто не может не гордиться. — Смотри, как бы тебя не ранили, — монотонно вздыхает альфа, и тянется за виски. — Я не оставлю семью, Хосок. Никогда.