Тёмный феникс

Юнги сильно нервничает, но вида не подает. Омега стоит в паре метров от Хосока, что курит неспеша и с Чонгуком о чем-то переговаривается. Оба альфы напряжены, и это видно невооруженным глазом: старший хмурится, оглядывается по сторонам, ногой топает, а младший сжимает и разжимает кулаки, иногда поглядывая на Тэхена, стоящего рядом с Юнги. Феникс утопает в ночи – редкое в городе мрака солнце давно скрылось за горизонт – и это самое безопасное время, как совсем недавно начали считать главы клана. Днем они у Пака на виду (гарантии, что ночью они невидимы, нет, но видимость этой самой безопасности немного притупляет чувство страха), поэтому лететь было решено под покровом тэхеновой подруги. Старший в семье Чон альфа — отец Чонгука и Хосока, – давно скрылся в салоне частного самолета. Его даже через иллюминаторы не видно. Омегам он сразу не понравился, и теперь было понятно, почему дети так не любили о нем упоминать. Он выглядел абсолютно безразличным ко всему. В его взгляде, строгом и холодном, разъедающим насквозь кожу, плоть и кости, совершенно не было капли света. Можно было ее отсутствие определить всеми обстоятельствами, но только Тэхен видел эту каплю в каждом: Чонгуке, что сам порой любит изображать равнодушие; Хосоке, который в последнее время мало улыбается и с видом серьёзным каждый раз появляется; Юнги... Юнги всегда был для Тэхена его персональным светилом, они вместе через огонь и воду, вместе до конца, и это у них неизменно. А вот во взгляде старшего альфы – ничего. Обыкновенная пустота. Будто ему откровенно плевать на то, что семью его в прах превратить желают, да по ветру развеять, как пыль ненужную. Стало откровенно не по себе, когда низкий хриплый голос со всей собранной годами мук сталью озвучил банальное уважительное: «добрый вечер», и скрылся. Юнги поморщился, Тэхен скривился, пытаясь дружелюбно улыбнуться, смотря вслед главе семьи Чон, а потом оба омеги даже отряхнулись, смахивая с себя эту желчь черного, будто антрацит, взгляда. — Почему в Сицилию не летишь ты? — интересуется Мин, пока наблюдает как Хосок с Чонгуком утопают в братских объятиях. — Я остаюсь здесь, с Чонгуком, — без тени сомнения отвечает Тэхен. Ким стряхивает пепел с сигареты, пока Юнги украдкой вдыхает дым, наполняя им легкие – он с Хосоком вообще забыл, что такое сигареты и как ими пользоваться. Рядом с таким альфой хочется быть лучше. — Я не оставлю его одного рядом с этим отморозком. — И ты не боишься? — скептически смотрит на него Юнги, вскидывая бровь и складывая руки на груди. — Даже не вздумай сказать «нет», потому что это, блять, неправда, — омега качает головой. — Мы столько лет вместе, Тэхен, и я знаю тебя, кажется, лучше, чем себя. Тэхен врать не собирается. Он знает, что с Юнги это не прокатит. Он страх скрывает, но это совершенно не значит, что он не просыпается ночами из-за фантомного ощущения присутствия кого-то рядом. Прошла неделя с первого шага Чимина, и ровно столько же Тэхен живет у Чонгука под множеством охраны. Альфа его одного оставлять не захотел, поэтому каждую ночь, прижимаясь к теплой груди, в которой равномерно бьется сердце, Тэхен просыпается от навязчивого ощущения чьего-то присутствия. И это его пугает. Не вгоняет в ужас, но и расслабиться не дает. — А я не говорил, что не боюсь, Юнги, — омега затягивается, выпускает в воздух густую струю дыма, пока альфы смотрят на них и медленно направляются в их сторону. — Я не позволяю себе бояться. Пак лишь этого и ждет, что мы, как крысы, разбежимся по норам, и он всех нас перебьет по одиночке, на десерт оставив Чонгука. — Так мы так и делаем, — недоумевает Мин, и не то, чтобы он не согласен с Тэхеном (тот говорит кратко и по делу), но это именно и похоже на то, о чем Ким сказал. — Разбегаемся, давая ему возможность убить нас по одному. — Нет, Юнги. Мы не одни. Ты с Хосоком и отцом Чонов, я с Чонгуком. Мы по-прежнему вместе, но на расстоянии. — Так безопаснее, — подтверждает слова омеги подошедший сзади Чонгук. — Не для тебя, — качает головой Юнги. — Я не беззащитная омежка, не стоит за меня так переживать. — Прости, детка, но сейчас мы все под угрозой, кем бы ни были, — с опаской хмурится Хосок. Юнги смотрит на своего альфу и кивает. Нет смысла отрицать очевидное. Пак Чимин непредсказуем и чертовски опасен. Его местоположение до сих пор неизвестно, а является он лишь тогда, когда ему это нужно. Он – кошмар семьи Чон, лишивший её важного члена и чуть не прикончивший Чонгука год назад выстрелом с расстояния вытянутой руки. Чонгука. С вытянутой руки. Они оба непросты. Чон опасен не менее, но Паку уступает, и это самая главная проблема среди всех остальных. В воздухе на долгие пару минут повисает молчание. Каждый из присутсвующих не решается что-либо сказать. Они минуту молчания в честь погибшей спокойной жизни отдают. Впереди только большая опасность, чем прежде была. Теперь смерть не фантомный облик чего-то неизведанного. Она обрела свой лик. И лик этот носит имя Пак Чимин. Омега жмется к Хосоку и кладет голову ему на плечо. Тэхен рядом стоит бок о бок с Чонгуком и курит неспешно уже вторую сигарету за десять минут. Чон младший тоже. В воздухе витает аромат приближающейся зимы. Он своеобразен: морозный, тяжелый, с нотками свежести. С примесями металла крови и пороха. Обычное состояние Феникса. — Пора лететь, — тихо произносит Юнги, поднимая взгляд на Хосока. Альфа кивает в ответ на слова омеги и смотрит на брата и Тэхена, что стоят, прижавшись друг к другу, потому что холодный ветер пробирает до костей. Чонгук отбрасывает в сторону недокуренную сигарету и подходит медленно к Хосоку, давая Тэхену возможность попрощаться с лучшим другом. — Будь осторожен, Хосок-а, — еле слышно на ухо брату шепчет, впервые за много лет обращаясь к нему так, как называл только в детстве. — Пожалуйста, прошу тебя, береги себя. — Все будет в порядке, Гук-и, — в тон ему отвечает Хосок. Альфа обхватыват руками тело младшего брата и целует в макушку, поглаживая по спине. Он его так в детстве успокаивал, когда маленькому альфе снились кошмары, в которых Пак Чимин рушит семью и кровь проливает их папы. — Беречь должны вы себя. — Обещаю, — хлопает брата по спине младший Чон, а на губы невольно улыбка просится, потому что они спустя долгие года «холодной войны» наконец белые флаги подняли и забыли обо всех совершенно глупых недомолвках, посеянных самим Чонгуком. — Обещаю. Паку придет конец. Я лично вырву его кишки и скормлю ему же, чтобы он подавился своим же гнилым нутром. — Даже в такие трогательные моменты, ты думаешь о том, над кем бы жестоко совершить правосудие, — по-доброму смеется Хосок, выпуская брата из объятий. — Потому что этот ублюдок обязан заплатить за все, что только сделал, — рычит Чонгук. — Он должен знать, что трогать мою семью, было его главной ошибкой. — Узнаю своего малыша Гук-и, — Хосок улыбается, вкладывая в этот жест всю свою любовь и гордость за младшего брата, которого вырастил сам без чьей-либо помощи. Он его воспитал таким жестоким, он его воспитал справедливым, он дал ему тот стержень, которым сам не обладает. Хосок сам ему вложил оружие в руки и сказал вершить правосудие в Фениксе, потому что город не может без «правителя» жить, и кровь в нем проливать должен главный. Глава клана, на плечах которого он и держится. Хосок гордится братом, даже если весь он давно должен был захлебнуться в крови тех, кому он ее пустил, потому что только так здесь возможно выжить. Только так порочный город будет жить. — Ты давно меня так не называл, — замечает Чонгук. — Ты не любишь, когда к тебе обращаются так, — вспоминает старший Чон. — Потому что так позволено было лишь папе, — с тоской в голосе вздыхает альфа, — а теперь вам с Тэхеном. Вы самые близкие для меня люди, я не смогу без вас. Я и так сломлен. Это меня добьет. Чонгук откровенничает и глаза в сторону отводит рассматривая корпус своего частного самолета, который брату и его омеге отдал, чтобы те до Сицилии добрались. Он проводит руками по волосам, холодным от морозного воздуха, и поднимает голову к небу. Оно снова мрачное. Снова поглощает, погружая в кошмары, сотканные из самых потаенных страхов. И Чонгук в небе видит смерть семьи. Лишь поэтому ежится, утыкаясь носом в воротник пальто. — Сломление даровало тебе стержень. — И отняло сердце, — добавляет с грустной ухмылкой Чон. — Я обрёл его не так давно, и вновь лишиться не могу. — Ты не лишишься его, Чонгук. Тэхён та ещё прилипала. Хосок снова слабо улыбается и опять подходит к брату, чтобы обнять. Чонгук, не думая, вновь прижимается к брату, вдыхая родной аромат кедровых орехов, и шепчет еле слышно, чтобы только Хосок его слышал: — Я люблю тебя, Хосок. Не смей оставлять меня без любимого старшего брата. Хосок сильнее Чонгука к себе прижимает и снова по спине гладит. Младший брат ему лет десять не говорил столь теплых слов, а теперь они вишнёвым джемом из детства растекаются по внутренностям, потому что они – братья Чон, и никто не посмеет их разлучить. Как бы ни старался. Хосок вновь выпускает брата из объятий, заметив, что омеги уже распрощались. Чонгук теперь подходит к Юнги и что-то с серьёзным видом ему сообщает, а старший Чон притягивает к себе Тэхена заключая в самые настоящие братские объятия, потому что Тэхен – часть их семьи, потому что только ему его хладнокровный замкнутый брат доверил свое сердце и раскрыл душу нараспашку, а значит доверяет безоговорочно. Значит нашёл в нем свое успокоение. — Береги его, Тэхен, — шепчет он на ухо омеге. — Не позволь его хрупкому сердцу разбиться окончательно. Он кажется сильным, но лишь мы знаем, что у него на душе. Не сломай его доверие и не подведи. — Никогда, — в ответ шепчет Тэхен. Он сам не сломает и никому не позволит. Его альфа настрадался достаточно. Хватит. — Мы справимся. Тэхен с Чонгуком уезжают лишь через двадцать минут, потому что прощание вышло слишком долгим. Никто не знает, насколько все это затянется и что решит выкинуть Чимин в следующий раз, поэтому отпускать Хосока и Юнги было невыносимо. Они смотрели вслед уезжающему со взлётной полосы мерседесу, уже не обращая внимания на пробирающий до мозга костей холод, потому согреты были любовью близких людей. Хосок отправил Юнги в самолет первым, потому что не позволил омеге больше мерзнуть, а сам достал из кармана пачку сигарет и прикурил, чтобы насладиться горьким дымом под вид взволнованного Мина, что ладонью бьет по иллюминатору, потому что самолет начинает разгоняться по уготованной полосе, а Хосок стоит и смотрит на то, как отправляет омегу в солнечную Сицилию, чтобы опасности не подвергать. Сам он на такое не пойдёт. Он не трус, чтобы сбегать. Он будет тихонько сидеть и брата оберегать во что бы то ни стало, пусть ради этого ему придётся солгать о том, что он уже на пути в итальянскую провинцию.

***

Тэхен кутается в плед, с ногами забираясь на удобный диван и носом втягивая аромат горячего кофе. Омега у Чонгука в кабинете сидит, только из душа вышел, пока альфа, не успев даже раздеться, с телефоном в руках указания ушел раздавать. Единственное, что дарило ему толику спокойствия – его близких больше не было в стране. Юнги с Хосоком оставили Феникс, получили возможность хоть немного пожить в дали от фантома смерти, преследующей их по пятам. А Тэхен здесь, Тэхен остался. Он сильный. Достаточно, чтобы попытаться противостоять. И омега ни в коем случае сказать не хочет, что его друг – тот, кто за Тэхена заступался перед альфами раза в два больше него – слаб, и что Чон Хосок – тот, кто смерть папы в раннем детстве пережил и брата младшего сильным человеком воспитал – тоже. Вовсе нет. Возможно (абсолютно точно), они куда сильнее его, Тэхена, которые только пару месяцев назад вида крови перестал бояться и эмоции сдерживать научился. И несмотря на свою излишнюю эмоциональность, посредственность и эгоизм, что ранее в омеге через край плескались, у него слабостей не было. До шестнадцати лет он боялся только в одно мгновение семью потерять, а в семнадцать сам от нее отрекся, потому что устал. Устал от того, что они к сыну единственному потребительски относились, желая его под себя подстроить. Устал потакать, устал жить тем, что ему душу терзало изо дня в день. Из дома ушел, забыв о ней полностью, и год уже никакого интереса к делам ее не проявлял. Ну живут его родители где-то на окраине города, работают, и этого Тэхену достаточно. Он давно самостоятельным стал, давно повзрослел, на грани жизни и смерти оказавшись (узнали бы об этом родители – за шкирку бы Тэхена из дел мафии выволокли), и теперь омега без клана своей жизни не видит. Не видит будущего, в котором нет Чонгука. Его единственной слабости сейчас. Омега не мог его одного здесь оставить на растерзание зверя. Он с ним себя на съедение отдаст, потому что жизни без него для омеги нет. ― О чем думаешь? ― рядом с Тэхеном проминается диван, и омега переводит рассредоточенный взгляд на альфу, только сейчас замечая, что Чонгук переоделся – сидит в одном халате с влажными волосами. ― Что будем делать дальше? ― делает глоток кофе. ― Юнги с Хосоком и твоим отцом в Сицилии. От Чимина неделю никаких действий. Альфа рядом тяжело вздыхает. Он прикрывает глаза и облокачивается спиной на спинку дивана, зарываясь пятерней в черные, из-за влажности кажущиеся смоляными, волосы ― Я впервые не знаю, что делать, ― мотает головой Чонгук. ― И эта неопределенность меня раздражает до невозможного. Ждать следующего удара? Когда он его нанесет? По углам прятаться, как беглая крыса? Я никогда от опасности не бежал. Попытаться найти его и поступить как со всеми – пытать и жестоко расправиться? Ни один из моих лучших людей не смог вычислить его местоположения и не может вычислить до сих пор. Остается лишь ждать. Я ненавижу ждать. Чонгук со злобным оскалом смотрит в потолок, потому что снова гнев одолевает на себя за свою беспомощность. Последний раз таким уязвимым Чон чувствовал себя, когда был прикован к больничной койке на грани его верной подруги – смерти. ― А я даже не знаю чего ждать, ― пожимает плечами омега. ― Но знаешь, что самое забавное, ― задумчиво тянет Тэхен, а сам переползает к альфе на колени и руки на напряженные плечи кладет, ― я не боюсь. ― Тэхен врет. Но эта ложь во благо. Чонгук не должен думать, что омега трус. Он вообще-то давно чего-либо бояться перестал, уж тем более смерти, но в его груди, где все еще ранимое сердце бьётся, таится один-единственный страх, и страх этот сильнее всех тех, что прежде терзали невинную душу. ― Не боюсь Чимина, ― снова ложь, потому что боится. Скорее его действий, чем самого человека, но боится, и от этой леденящей кожу мысли, что Пак Чимин – псих, неадекватный, одержимый местью не по себе. ― Не боюсь смерти, ― в этот раз правда. Как Чонгук говорит? Из жизни все равно живым не выбраться? Тогда и смерти бояться не стоит, она как что-то само собой полагающееся. Альфа поднимает голову, смотрит на Тэхена пару секунд, кладет свои руки на тонкую талию, разделяя тепло на двоих, и в глазах пытается истинный страх прочесть. Изучает его, как будто гипнотизирует. А Тэхен вот этому гипнозу подчиняется. Потому что сколько бы времени не прошло, но омега по-прежнему в этих глазах тонет. Его только больше кровь во взгляде стальном не пугает. Она его душу теперь обволакивает и любовь дарит. Омега это чувствует. ― Тогда чего же ты боишься? ― ожидаемо спрашивает Чонгук. ― Не может же быть, чтобы ты стал абсолютно бесстрашным? Таких людей нет, Тэхен. А омега вздыхает тяжело. Он перемещает ладони с плеч на щеки Чонгука, соприкасается с ним лбами, снова наполняя легкие грецким орехом – и этот аромат уже настолько въелся в него, настолько родным и любимым стал, что в грудине от несправедливости жизни жжет, они ведь только обрели друг друга, – и глаза прикрывает, чувствуя, как кончик носа касается альфьего. ― Тебя потерять боюсь, ― шепчет Тэхен. ― Я говорил уже. Альфа улыбается слабо – он вообще последнее время эти улыбки дарит только ему, его омеге, потому что никто больше не достоин видеть счастье на лице Чон Чонгука, только Тэхену позволено, – а потом мягкой кожи на щеке омеги касается и целует губы с привкусом меда, со всей нежностью шепчет в них: ― Я теперь твой, Тэхен. И никуда не уйду. Даже туда, откуда выбраться невозможно, ― альфа укладывает голову омеги себе на плечо и гладит по волнистым непослушным волосам, зачесать пытаясь. ― Я через неделю в Гонконг улетаю, ― резко меняет тему Чонгук. Тэхен голову обратно поднимает и пытается понять шутит альфа или нет. ― И ты летишь со мной, ― добавляет он следом. ― Для чего? ― омега хмурится, возвращая руки на сильные плечи, теперь расслабленные. ― Китайские партнеры требуют подписать соглашение на продление логистической составляющей. ― И это действительно важно именно сейчас? ― все еще не понимает Тэхен. ― Тогда, когда нет уверенности в следующей минуте? ― Тут либо ты, либо тебя, ― кивает альфа. ― Это весьма важные лица в нашем бизнесе. Подписание обязательно, это повысит мое влияние в сфере наркоторговли, поэтому да, Тэхен. Это действительно важно сейчас. ― Я так понимаю, что их визит в Феникс даже не обсуждается, ― Тэхен сползает с колен Чонгука и снова усаживается рядом. ― Это выгодно мне, а не им, поэтому нужно уметь подстраиваться, ― Чонгук буквально мурчит. Он в одно движение заваливает омегу на диван и нависает сверху, ловя недоумение на лице омеги. ― Я подстраиваюсь под них, а ты под меня, ― и целует снова. Нежно, но с напором, чтобы вновь утонуть в моменте, где никого, кроме них двоих не существует.

***

У Тэхена с самого утра дурное предчувствие. И, казалось бы, в Фениксе каждое утро начинается с дурного предчувствия, но сегодня оно по-особенному ощущалось недомоганием и головной болью, желудок периодически наизнанку выворачивало. Омега проснулся один в теплой постели альфы, свою наготу после вчерашних ласк скрывая лишь большим одеялом, облаченным в черное постельное белье. Даже завтрак, приготовленный на скорую руку, омеге в горло не лез. Там вязкий ком мешал обычный кофе пить. Сердце в груди трепетало. Тэхен после душа уселся на просторном диване в гостиной, позвонил Чонгуку, узнав, что альфа у себя в офисе с остатками бумажной волокиты разбирается, и попытался отвлечься от щемящего чувства где-то в районе солнечного сплетения, позвонив по видеосвязи Юнги. Они проболтали час, Мин рассказал о том, как вполне радушно его встретили в Сицилии, что там до ужаса жарко и солнце даже в ночное время маячит где-то на горизонте. Тэхена лишь смутило то, что Юнги определенно был чем-то взволнован: он, не переставая, кусал губу, стучал пальцами по столу, бровь чесал неустанно и дышал периодически слишком медленно и глубоко, будто пытался успокоиться. Юнги оправдал это тем, что переживает за них с Чонгуком, попросил быть осторожнее и отключился, вновь оставив омегу со своими мыслями и плохим предчувствием. Чем ближе ночь – тем больше над Фениксом сгущались тучи. Небо окрасилось в оттенки темно-синего с грязно-серым просветом, и это отвратительное жжение в груди от предстоящего ощущения чего-то ужасного увеличивалось с каждой секундой. Омега стоит у панорамного окна в гостиной, наблюдая за сотнями машин, несущихся по улочкам города (они с высоты кажутся до чертиков маленькими), и сам начинает кусать губу до крови. Даже не замечает, как сдирает зубами тонкую кожицу, образуя кровавые трещинки, пока пальцами перебирает пояс халата, одолженного у альфы. Чонгук еще не вернулся, а время близилось к полуночи. И Тэхена совершенно не волнует то, что Чон звонил за день несколько раз, последний из которых был чуть более часа назад, чтобы заверить омегу в том, что с ним все в порядке. За этот чертов час произойти могло что угодно, и мысли об этом грызли Тэхена невыносимо больно, острыми клыками впиваясь в кожу и раздирая ее на тысячи мелких кусочков с особым азартом и наслаждением. Он вздрагивает, когда в звенящий тишине чоновских апартаментов раздается рингтон мобильного. Омега подходит к журнальному столику, на котором лежал телефон, смотрит пару секунд на экран и поверить не может. Ему отец звонит. Отец, что целый год о сыне не вспоминал и даже не удосужился хоть раз поинтересоваться, что с ним произошло после того, как он из дома ушел. Отец, который сам его чуть ли пинками не выгонял за непослушание и отказ делать то, что хотелось лишь им с папой. Тэхен мотает головой. Из-за этого звонка у него сегодня было столь тревожное состояние? Омега натягивает усмешку, потому что даже представить себе не может, что же такого могло произойти, что родитель соизволил набрать его номер впервые за год, и отвечает на звонок тихим, холодным: ― Алло? ― Тэхен? ― спрашивает в трубке родной до боли в сердце голос, но омега даже эмоций на лице не меняет. Все так же с усмешкой на губах стоит. ― Нет, его сутенер, ― хмыкает омега, не в силах от колкости отказаться. ― Вы же меня, кроме как шлюхой, никем не видели, ― сам себе не верит омега, что говорит подобное, но почему-то легкая обида в груди все-таки прорывается сквозь толщу льда, которой себя омега покрыл. Не смог. ― Приедешь к нам? ― пропускает мимо ушей колкость сына альфа, но Тэхен замечает лишь то, что голос у его отца дрожит. Волнуется звонить единственному ребенку, о котором год не вспоминал? ― С чего бы вдруг, отец? Тебя совесть заела? Решил стать добрым папочкой? Поздновато опомнился, ― усмехается Тэхен. ― Тэхен, приезжай, ― почти шепчет альфа, а потом добавляет на грани слышимости, ― пожалуйста. И Тэхен ведь не может отказать. Он обижен, да. И обида эта сильная, потому что омега ведь просто поддержки ждал, хотел услышать добрые слова от тех, кто ему был главной опорой в жизни, хотел просто заниматься тем, что он любит, и чтобы родители гордились их любимым маленьким омегой, но вместо всего этого он получал выговоры, запреты, наставления и указы. И все бы ничего, так делают все родители, но их слова просто были несправедливыми. Несправедливо было и то, что ни отец, ни папа даже не интересовались жизнью Тэхена, пока тот обустраивался в клане, пока в больнице с огнестрельным лежал, пока ломал себя, создавая ту самую толщу льда внутри, чтобы перестать быть манерным, шлюховатым, ветреным и легкомысленным, по словам его же семьи. И Тэхен себя сломал. Он рассудителен, сдержан, достаточно умен, несмотря на то, что его периодически глупым называли, в нем появился альфий стержень непоколебимости, он нашел себе альфу, которого любит, и его совершенно не смущает, что Чонгук на семь лет его старше. Ему плевать. Ему с Чонгуком слишком хорошо, чтобы волноваться о подобном. И Тэхену всей болью, которую ему пришлось пережить, даже поделиться было не с кем. Он все в себе держит, пока отец вот так вот просто звонит ему почти спустя год и просит приехать. Но Тэхен и правда отказать не может, ведь есть же шанс на то, что примирение с родителями пройдет весьма успешно? Омега вздыхает, зачесывает волосы ладонью назад и возвращается к окну, разглядывая высотки. ― Хорошо, отец, ― сам себе кивает он. ― Я приеду, но завтра. Уже поздно. ― Н-нет, Тэхен, ― тут же выкрикивает альфа дрожащим голосом, и у омеги внутри что-то дергается. ― Приезжай прямо сейчас, пожалуйста. Это очень срочно. ― Отец? ― Тэхен хмурится, от окна отходит и сразу направляется в гардеробную, где уже успел свои вещи разместить. ― Отец, ты в порядке? Что-то с папой? ― Тэхен-и, малыш, просто приезжай ладно, ― в голосе отца проскальзывает страх. И омегу тоже волна страха накрывает. Он покрыл себя коркой льда, но бесчувственным животным не остался. ― Сейчас приеду, отец, хорошо? Подожди немного, ладно? ― тараторит Тэхен и сам вызов сбрасывает. Становится не по себе. В голове звучит тревожный голос отца, и мысли о том, что что-то произошло, терзают с его большим упоением. Тэхен натягивает на себя первую попавшуюся одежду, телефон с комода хватает и попутно набирает Сыквону. Водитель подъезжает ровно минут через пять, и Тэхен, не раздумывая, садится, называя адрес, что раньше срывался с губ, когда он пьяным запрыгивал в такси. Тэхен не хочет наводить панику раньше времени, говорит сдержано и задумчиво смотрит в окно, пока Сыквон молча ведет автомобиль, иногда постукивая пальцами по рулю. Сыквон лишних вопросов не задает, куда его непосредственному начальнику приспичило ехать в полночь. За ними, как и положено, кортеж охраны, держась от главной машины со вторым лицом клана, на расстоянии едет. Тэхен благодаря ей некую защищенность чувствует. И вовсе не важно, что от такого урагана как Пак Чимин она не поможет. Родной дом встречает омегу темнотой. В окнах свет не горит и стоит тишина, прерываемая лишь хрустом снега под ногами. Тэхен выходит из машины один, попросив Сыквона и охрану ждать его снаружи и охранять территорию. У Тэхена немеют ноги, когда он замечает, что дверь родительского дома приоткрыта. Приглашают войти. И все догадки омеги о том, что звонок отца не просто укол совести, а явная просьба о помощи, только подтверждаются. Тэхен тянется за собственным пистолетом, спрятанным за поясом джинсов (Чонгук все же соизволил омегу обучить стрельбе), и проходит неспеша, тихо, почти не дыша, внутрь. Там как в детстве тепло и пахнет свежей выпечкой. Тэхена на секунду ностальгия пробирает, и сердце от приятных воспоминаний сжимается, но мертвая тишина омегу сводит с ума. Он сильнее двумя руками сжимает оружие, что похолодели разом от жуткого волнения, и короткими шагами по памяти движется в уютную гостиную. Уже у самого дверного проёма омега чувствует чье-то присутсвие за своей спиной, но поворачиваться не спешит. Просто застывает на месте, на затылке ощущая чужое горячее дыхание. — Брось пушку, — шепчет ему на ухо мягкий низкий голос, и Тэхен всем своим нутром вздрагивает, понимая, кому принадлежит эта приторность в приятном тембре. Омега разворачивается, натыкаясь носом на Чимина, и дуло его пистолета оказывается прямиком у паковской груди. Чимин в темноте наощупь щелкает выключателем, что находится возле входа в гостиную, и комнату заливает приятный мягкий свет, даже глаза поначалу режет. — Ублюдок, — шипит омега, палец размещая на спусковом крючке и смотрит в отвратительно-темные радужки, поглощающие своим безумством. И как Тэхен только не догадался, что взволнованное состояние отца, дело его омерзительных рук? Омега почему-то о родителях думал в последний момент, даже не подозревая, что Чимин сможет добраться до его родителей, чтобы выманить омегу из-под тщательной охраны Чона. А стоило бы все-таки предусмотреть и это, несмотря на то, что Тэхен почти год в родном доме не появлялся и столько же с семьей не поддерживал связи. — Оружие омегам не игрушка, Тэхен-и, — с неестественной улыбкой тянет Пак, головой кивая на ствол в руке Тэхена. — Где мои родители? — игнорируя слова альфы, интересуется омега. Он сильнее вжимает дуло в чужую грудь. У Пака на его глазах взгляд леденеет, и улыбка мерзкая с лица сползает, заменяя ее злым оскалом. — Я сказал, брось оружие! — рявкает Чимин и взмахом руки выбивает у Тэхена пистолет, заставляя того отшатнуться назад. Альфа ловко перехватывает ствол другой рукой и в секунду лишает его магазина, рассыпая по полу всю обойму в пятнадцать патронов. Пули с глухим звоном падают на ковровое покрытие, а омега потирает отбитую руку, прожигая Пака ненавистным взглядом. Ненависть в нем уже, кажется, своего апогея достигла, и Тэхену безумно хочется лично размозжить его голову, запачкав в крови, в качестве трофея, каждый сантиметр стены за ним. — Неплохая пушка, — разглядывая отобранный пистолет, ухмыляется Пак. От прежнего холода и следа не осталось. Тэхен даже удивляется резкой смене его настроений за доли секунды. — Чон подарил? Старый добрый Colt M1911. Проверенная классика. Всегда знал, что у Гук-и отличный вкус в оружии. Тэхена от одного только чиминовского «Гук-и» выворачивает наизнанку. В нем нет и капли той нежности и любви, с которой его так омега называет, и называл папа. У Пака это явная насмешка. Очевидное желание задеть за больное и поиграть на разорванных струнах души альфы, которого здесь даже нет. Но Чимин это произносит с такой наигранной приторностью, что лишь вызывает у Тэхена нескрываемое отвращение. Омега фыркает и делает пару шагов к Чимину. Тот показательно отбрасывает тэхенов пистолет в сторону, и натягивает свою отвратительную улыбку, сверкая нездоровым огоньком в глазах. — Где мои родители, мразь? — повторяет вопрос Тэхен, цедит сквозь зубы, а на лице Пака и мускул не дрогнул – стоит, улыбается, как ни в чем не бывало. Чимин в ответ кивает головой за спину омеги, и Тэхен оборачивается, теряя дар речи, ориентир в пространстве и, кажется, смысл своей жизни. Они оба привязаны к стульям металлической проволкой с длинными шипами, которые впиваются в их кожу. Омега даже пошевелиться не может, пока разглядывает папу и отца, что все в крови с закрытыми глазами безвольными куклами повисли на металлической проволке, удерживающей их. — Они живы, — хмыкает Пак и обходит омегу стороной, желая лицезреть весь ужас на бледном лице. — Пока что. Просто без сознания от потери большого количества крови. Тэхен даже слов не разбирает, которые ему альфа говорит. Он опускает взгляд вниз с окровавленных тел на ковер, а на нем большие алые пятна, слившиеся в одно огромное. Поэтому они и без сознания. Потерять такое количество крови в принципе кажется невозможным, но для ублюдка, как Пак Чимин ничего невозможного нет. Омега уже убедился в этом. Чимин с садистским наслаждением наблюдает за тем, как весь былой румянец с щек омеги превратился в серость, но вопреки истерике, которую, видимо, ожидал Пак, как считал, от слабого омежьего характера Тэхена, он получает ледяной, полный гнева и ненависти взгляд и стальной голос, без единого намёка на дрожь от приближающегося приступа. — Что ты хочешь? — монотонно спрашивает омега, пряча руки в кармане брюк, что успел надеть не глядя, а внутри у него просто раскаленная лава разъедает все внутренности от ужасной картины. Тэхен обижен на своих родителей, но никогда в своей жизни им смерти бы не пожелал. Его безразличие и напускное хладнокровие – всего лишь попытка скрыть свои истинные эмоции от Чимина. Это отродье не заслуживает видеть боль в глазах омеги. И он никогда ее не увидит. Его Чонгук заново соткал, научив умело скрывать настоящие чувства, надевая на глаза линзы безразличия, чтобы они не становились зеркалом души, которое сейчас трещит по швам. По зеркалу этому Чимин ударил со всей дури. — Так сразу? — удивляется Пак. — Тебе вовсе не жаль этих милых людей? Твой папочка довольно добрый, пустил вот меня в дом, печеньем домашним угостил, сказал, что рад с другом их сына познакомиться, а отец так мило ворковал с тобой по телефону, что я даже не поверил сначала, что эти люди гнобили тебя все твоё детство, — цокает языком Чимин, а потом проводит им по своим пухлым губам. У Тэхена кровь в жилах стынет. Он вовсе не удивлен, что альфа знает о подробностях его жизни до клана, Паку все раздобыть под силу, но он по-настоящему винит себя за то, что из-за него сейчас страдают действительно милые, добрые и ни в чем невинные люди. Его семья. Его родители, которых он, несмотря на все ссоры, бескорыстно по-детски любит. А он попал туда, куда не следует, приведя за собой в уютный дом настоящего Дьявола. Тэхен в карманах брюк сжимает кулаки, в груди что-то немыслимо колет, но внешне омега держит планку. Стоит и прожигает Пака взглядом, мечтая испепелить его дотла. — Что ты хочешь, Чимин? — вновь холодно спрашивает омега. — Ладно, раз ты так уж прям настроен и тебе ничуть не жаль своих родителей, то...для начала, перед тем как отвечу на твой вопрос, я кое-что сделаю, ладно? — как-то невинно спрашивает альфа. Тэхен хмурится, чувствуя нарастающую тревогу в груди и то, как биение его сердца учащается, потому что Чимин, натянув вновь эту омерзительную улыбку с привкусом безумства, хватает со стола нож и на глазах омеги, вонзает его сначала в сердце отца, а потом лёгким взмахом руки перерезает глотку его папе, отбрасывая столовый прибор в сторону, как что-то до ужаса противное. В Тэхене в этот момент ломается все. Он из-за белого шума в ушах уже ничего не слышит, сосредотачиваясь лишь на бешеном пульсе и на треске разбивающейся вдребезги души. Чимин нанёс финальный удар. Омега слышит, как осколки сваливаются в одну кучу у подножия зеркала, и сглатывая, борясь с приступом тошноты. На лице – безразличие. Внутри – мертвая тишина и могильный холод. Пак Чимин на его глазах только что убил его родителей. Просто лишил жизни двух людей, что вовсе не знали о том, что вообще происходит. Он осматривает уже тела семьи и понимает, что из них даже не течет кровь. Они обескровлены. И теперь он даже не знает, были ли они действительно живы, когда Пак пронзал их холодным лезвием, но он уверен в том, что они были почти пусты. — Они бы и десяти минут не продержались, — разрывает его душевный застой Чимин. — Они в таком состоянии больше часа, так что еле дышали. Считай, я сегодня благодетель. Лишил их пытки. Вот теперь Тэхену по-настоящему хочется засмеяться в голос. Истерично, громко, чтобы слышал каждый, потому что...он просто только что в ускоренном режиме сошел с ума. Теперь Тэхен понимает всю ту боль Чонгука, который видел смерть папы своими глазами от рук этого же самого ублюдка. И все его чувства и желания сейчас абсолютно совпадают с желаниями альфы: пытать долго и мучительно. Уничтожить. — Озвучишь свое желание или так и будешь молчать и омерзительно улыбаться? — Тэхен все еще сохраняет в голосе сталь. Ему нельзя показать слабость. Ни в коем случае. Только не сейчас. Только не перед Пак Чимином. Он еще успеет поплакать ночью, уткнувшись в грудь Чонгука, а сейчас он должен показать, что его сложно сломить. Сложно сломать, потому что сломанное не ломается дважды. — Стал таким же бесчувственным, как Чонгук, — цокает альфа. — Он на тебя плохо влияет. — Требования, — повторяет Тэхен. Ему держать себя в руках с каждой секундой все сложнее и сложнее, а выслушать желания Пака, пока на это есть силы, нужно. Иначе потом будет слишком поздно. — Ты взамен на жизнь Чонгука, — холодно заявляет альфа, нагло ухмыляясь, и тут же поясняет: — Мне нужно все, что ты знаешь о Чонгуке. Ты его омега, уверен, что тебе известно многое. В том числе и о внутренних делах его клана, ты же его правая рука, как никак. Так вот, я требую всю информацию, и тогда я оставлю Чона в живых. От условий Чимина у Тэхена пересыхает в горле. Омега смотрит в мерзкие карие радужки и пытается понять, шутит ли альфа, но вовремя понимает, что такая мразь, как Чимин, с таким не шутит. Он абсолютно серьёзно. — С чего ты взял, что я соглашусь на твои условия? — О, Тэхен, мне так нравится, как ты строишь из себя сильного и независимого омегу, чтобы соответствовать клану. Я действительно удивлён, но, видишь ли, у тебя все же есть слабость. И имя этой слабости – Чон Чонгук. Знаешь, было до жути обидно, когда вы отправили второго омежку в Сицилию, — наигранно дуется Пак, и у Тэхена вновь все внутри обрывается. Он знает, что Юнги отправили в Италию. Он все, мать твою, знает. — Но видишь ли, — продолжает он, — у меня нет времени гоняться за всеми вами, поэтому я предлагаю тебе выгодную сделку. И я знаю, что ты вряд ли от нее откажешься, потому что сейчас Чонгук – единственный, кто все еще рядом с тобой. Ты ведь так сильно его любишь, искренне, так честно и нежно, что мне порой блевать от ваших соплей хочется. И я уверен, что ты предпочтешь ненависть Чонгука его смерти. Он ведь все равно узнает, кто его предал, когда все начнет рушиться на его глазах. А Чонгук предателей не терпит, помнишь же? — скалится Чимин. Тэхен помнит. Все прекрасно помнит, но ни сказать ничего не может, не пошевелиться. Его будто приковало к одному месту и все. На этом моменте его жизнь окончена, пусть он все еще дышит. Чимин ухмыляется, ныряет рукой в карман на брюках отца омеги, и вытаскивает оттуда телефон, кидая его Тэхену. Омега на автомате ловит смартфон и вертит его в руках, хмурясь. — Это что? — Ты в своём уме? — хмыкает Пак, подходя ближе к омеге, и кладет свою ладонь ему на плечо, чувствуя, как холод в глазах не сочетается с жаром во всем теле. — Это телефон твоего отца. В нем мой номер. Как будешь готов дать ответ – наберёшь. Только помни, что на раздумья у тебя максимум двое суток. Не дашь ответ – сдохнете вы все. Пак заливисто смеётся, вызывая в теле Тэхена дрожь от этого отвратительного звука, хлопает омегу пару раз по плечу, и молча покидает гостиную, а затем и дом, выйдя через дверь, ведущую во двор, потому что напротив главной двери омегу ждут водитель и кортеж охраны. Тэхен стоит и смотрит то на мобильный отца в своей трясущейся руке, то на тела любимых родителей, с которыми даже попрощаться не смог и слов любви сказать, вот так вот глупо потеряв их в один момент, и понимает, что это далеко не конец. Это начало. Начало конца.