Тёмный феникс

Тэхен дрожит. Дрожит и не знает, что делать. На счет пошли уже вторые сутки, данные Чимином, а он все никак решиться не может. Чонгук в ту ночь домой ночевать не пришел отправив омеге смс о том, что нужно еще заняться расформированием подчиненных Намджуна, до которых у Чона никак не доходили руки, и это было для Тэхена лучшим вариантом. Будь Чонгук дома, омега бы послал к чертям больного ублюдка и выбросил бы телефон отца куда подальше, проигнорив слова Пака. Теперь у него было время подумать. Тэхен за прошлую ночь и глаз не сомкнул. Перед ними была лишь одна единственная картина — окровавленные тела родителей. Омега даже не совсем осознавал и понимал тот момент, когда по памяти достал из буфета ключи от всех дверей в доме, закрыл гостиную, а затем вышел из дома на негнущихся ногах, и уже в машине бросил Сыквону одну-единственную фразу: — Сожгите дом. — Простите? — Сыквон на него обернулся, но встретился лишь с ледяным безжизненным взглядом, пригвождающим к месту. — Господин Ким, все в порядке? Что произошло? Банальное беспокойство или меры предосторожности, прописанные главой клана – Тэхена не волновало. Он не уверен, в себе ли он вообще. У него внутри затишье, и это страшнее всего. Потому что затишье это определенно перед бурей. Кажется, что его душа сначала пережила ужаснейшие муки, сгорая заживо в адском пламени, где черти в глазах Чимина над ним насмехались, а теперь она пеплом развеялась по чистилищу, оставляя от Тэхена одну лишь оболочку. Омега свой ледяной взгляд устремил на водителя, что смотрел с беспокойством на него через зеркало заднего вида, а потом вновь процедил, вкладывая в дрожащий голос всю решимость и уверенность, что только была в нем в тот момент: — Я сказал, сжечь дом, — слова растягиваются мучительно медленно, как будто он этим тоном своим пугающе спокойным хочет уничтожить все живое в этом дрянном мире. — Дотла. Чтобы и крошки от него не осталось. Что неясного в моих словах, Сыквон? А Сыквон головой мотает, потому что знает, что когда Чонгук таким тоном разговаривает, то стоит начинать готовиться к новым кровопролитиям босса. Омега тем же говорит, и его он боится не меньше. И дело здесь вовсе не в самом Чонгуке, что за него глотку раздерет кому угодно. — Будет сделано, господин Ким, — вновь кивает водитель и проворачивает ключ зажигания. — Завтра же с утра я передам Вашим людям сделать это. — Нет, — холодно бросает омега. — Прямо сейчас. — Но... — Я сказал прямо сейчас, Сыквон, — Тэхен наклоняется к водительскому сидению и резко сжимает горло мужчины за рулем своей большой ладонью, пригвождая его голову к спинке. — Или я заставлю тебя давиться своей же кровью. Сыквон больше не спорит. Ему действительно страшно, потому что он лишь убедился в том, что омега явно в гневе. И в таком состоянии он ничуть не безобиднее его альфы – такой же решительный, такой же упрямый, такой же пугающий и чертовски сильный. Водителю дышать тяжело от его хватки на горле. Мужчина кивает, и Тэхен его отпускает. Он хрустит пальцами, наблюдая за тем, как Сыквон выходит из автомобиля, из багажника достает канистру с бензином и направляется внутрь дома, в который Тэхен уже никогда в своей жизни возвращаться не захочет. Теперь ведь в нем больше не пахнет свежей папиной выпечкой, и отец больше не строгает скворечники в своей мастерской. Он больше никогда в своей жизни не почувствует своеобразную родительскую любовь и не познает их заботу. Для него теперь мертво все: родители, дом, душа, хрупкое омежье сердце. Все теперь разрушено. Этот дом ему больше ни к чему. У него теперь с ним ужасные ассоциации, в которых главную роль играет мерзкая ухмылка и дьявольские искры в глазах. Тэхен больше не хочет видеть этот дом. И существовать единственному месту, в котором он хранил прошлого себя – чистого, невинного, шебутного – тоже больше не стоит. Омега приоткрыл окно и прикурил сигарету, замечая, как из дома выходит Сыквон, оставляя за собой керосиновый след, а затем бросает в основание у порога зажигалку, заставляя все вспыхнуть пламенем. Тэхен затягивается глубоко, выпускает дым на улицу, что заполняется другим – густым и черным – и вслушивается в характерный треск. Это осколки возле зеркала души трещат. Он уничтожил все, потому что в один миг уничтожили его. Тэхен был уверен, что Чонгук непременно узнает о пожаре, что позвонит Тэхену, чтобы выяснить, что произошло, потому что он прекрасно знает, что это его родной дом, ведь забирал его оттуда почти год назад, теперь навсегда укрыв под своим крылом, но альфа и знака не подал. И от этого омега волновался еще больше. Он сидит в гостиной с бокалом вина, пока вторые сутки медленно истекают, и даже не шевелится, потому что сделай он хоть одно движение – кажется, распадется на миллиарды частей. За горизонтом скрывается солнце, приближается новая ночь. И новый нервный срыв. Тэхен после устроенного им же самим пожара домой вернулся и сорвался. Захлебывался в слезах, разбрасывая вещи по дому, крича от невыносимой боли, в миг пронзившей все тело, ненавидя весь белый свет за то, что его, просто желавшего счастья в жизни, взяли и растоптали. Лишили семьи на глазах. Собираются лишить и любви, которой он так долго добивался. Он так долго строил доверие меж ним и Чонгуком, а теперь ему так нагло и с отврательной ухмылкой предлагают разрушить все, что он так кропотливо создавал, проливая слезы. Изнутри свербело невыносимо. Казалось, что лёгкие пронзили металлическим ржавым штырем, и дышать больно. Будто ему все кости мигом переломило, заставив на полу лежать и выть от нескончаемой пытки диким волком. Ему на голову давили чем-то невероятно тяжелым, потому что иначе эту пытку ужаснейшей боли он объяснить не мог. Он не обращал внимания и на то, что о пол разбивались капли крови, из-за того, что руку порезал, пока бутыль с чоновским виски в стену швырял. Он ни на что не обращал внимания, потому что его не существовало. Зачем ему хоть что-то замечать, если омеги уже практически нет в живых? Он устало смотрит перед собой и потирает ладонями лицо. Одна из них перевязана, и марлевый бинт натирает слегка, но к черту, Тэхен такую моральную мясорубку сейчас проходит, что физическая боль кажется ему даже чем-то приятным. Омега с трепетом в сердце вспоминает ту ночь, когда альфа признался, что доверяет ему, что не сможет без него, что за него убьет любого, потому что он – его семья, его ориентир сейчас, за который он отчаянно хватается, чтобы в собственном мраке прошлого, построенного тем же человеком, не утонуть. Потому что Тэхен для Чонгука все. Омега все вспоминает и прикусывает губу до крови, чувствуя, как глаза жжет от соленых слез, что срываются с пушистых ресниц и стекают по щекам, оставляя влажные следы на белой рубашке. Рубашке Чонгука. Омега специально надел именно ее после душа, потому что от нее приятно пахнет грецким орехом. Этот запах его успокаивает, как самое лучшее седативное никогда этого не делало. Он просто боится, что никогда больше этого аромата не услышит. Не сможет им насладиться, ведь скоро все обрушится в мгновение щелчка. Просто маленький тихий «щелк» – и все либо мертвы, либо мертв только Тэхен. «Береги его, Тэхен». «Не позволь его хрупкому сердцу разбиться окончательно». «Не сломай его доверие и не подведи». Голос Хосока в голове бьет по нервам, что и так ни к черту, и омега громко всхлипывает, пряча глаза в рукаве рубашки. Он не хочет разбивать его хрупкое сердце, не хочет лгать, не хочет предавать, не хочет быть в его глазах ублюдком – одним из тех, кого и сам презирает – не хочет так. Он ведь пообещал старшему Чону, что «никогда». Обещал, что они справятся. Но, видимо, уже тогда неосознанно лгал. Потому что не может быть так, чтобы все шло слишком прекрасно. Где-то всегда найдется что-то отвратительное и склизкое, такое вертлявое и до дрожи в теле омерзительное, что в то самое мгновение щелчка вдребезги разобьет все мечты и надежды. Все то, что строили они долгий год просто разрушится. Тэхен Чонгука излечил. Похоже, он его и вновь погубит. В коридоре раздается щелчок двери, и омега вздрагивает. Он быстро стирает слезы, шумно вдыхая носом воздух (а красных глаз ему так просто не скрыть), и поднимается с дивана, одергивая полы чоновской рубашки. Альфа неспешно входит в гостиную, сбрасывая с себя галстук у самого входа, и подходит к омеге, заключая в объятия. Тэхен перестаёт в этот момент дышать. Не потому что ему страшно, нет. А потому что он снова услышит родной аромат и задохнется вовсе. Он ему теперь кажется запретным плодом. Или ядом. Он сам еще не решил. Тэхен жмется ближе к теплой груди Чонгука, слыша, как там, под ребрами, бьется его сердце. То самое, хрупкое, которое он обещал Хосоку всеми силами беречь, и всхлипывает. Сдался чувствам. Сдался себе. Пусть хотя бы сейчас он позволит себе побыть с Чонгуком так близко, насколько это возможно, потому что он не знает, что будет завтра. И знать, честно говоря, не хочет. — Я знаю о пожаре, — совсем тихо шепчет альфа, прижимая Тэхена к себе еще ближе. Так, что дышать трудно. — Твой родной дом. Конечно, он узнал. Тэхен и не сомневался. Этот город ему принадлежит. Он в нем король. Он его повелитель. И о такой мелочи, как пожар он, конечно же, знает. Почему омега так отчаянно надеялся, что это останется без внимания? Но только сказать ему о том, что сам приказал сжечь его дотла, не может. Язык не поворачивается от щемящей боли в грудной клетке. А альфа и не упоминает об этом. Видимо, Сыквон не рассказал о таком безрассудном и спонтанном приказе его правой руки. Хоть что-то. Чонгук целует его в макушку, носом тянет медовый запах, исходящий от Тэхена, гладит его ладонью по спине и прижимает к себе близко-близко. Обещал же, что будет оберегать. — Мне жаль, малыш, — все шепотом продолжает Чонгук. Он бы и не нарушал эту тишину, что между ними, но молчать не может, пока омега на его плече всхлипывает и трясется, как осиновый лист. — Прости меня, пожалуйста. Это я не уследил, что этот ублюдок сжег дом твоих родителей вместе с ними внутри. Тэхену хочется истерично засмеяться. Громко, с чувством, потому что это звучит сейчас так абсурдно. Он и есть тот самый ублюдок, что сжег дом с родителями внутри. Он ведь специально оставил их там, потому что не смог бы вынести вида их тел еще хоть раз в своей жизни. Он все это сделал, а признаться не может. Чонгук его не поймет. Он его психом посчитает. Но разве возможно оставаться адекватным, когда с невероятно короткой периодичностью умирают твои близкие люди, семья и ты сам в опасности, а жизнь уверенно катится к чертям? — Он поплатится за это, — снова целует в макушку Чон. — Клянусь, Тэхен. Он пожалеет, что родился на этот свет. «Видимо, я тоже», — так хочется сказать омеге. — Спасибо, — проговаривает он вслух. Пусть Чонгук думает, что этот поджог – дело рук Чимина. Пусть думает, что Пак сделал следующий шаг таким образом, потому что рассказать ему о предложении Пака он не сможет. На кону ведь жизнь его любимого альфы. Тэхен стоит так еще минут пять, просто растворяясь в чоновском тепле, успокаивается, вдыхая и выдыхая глубоко, пока Чонгук носом в его темной копне зарывается и продолжает нежно по спине гладить, а потом отстраняется, стирая оставшуюся влагу с алых щек. — Что с рукой? — встревоженно спрашивает альфа, перехватывая забинтованную руку возле лица омеги и аккуратно проводя большим пальцем по бинту, поменяному сегодня утром. — Ерунда. Порезался, — отмахивается Тэхен. Он, на самом деле, себе случайно еще раз ладонь распорол, пока осколки с пола собирал трясущимися руками, но, опять же, Чонгуку ради его спокойствия он об этом не скажет. Он вообще не желает сегодня как-либо ссориться с альфой и огорчать его. Ему и так самое огромное разочарование ждет в скором времени, поэтому о том, что он вот так вот «порезался», Чонгуку лучше не думать. — Точно все в порядке? — на всякий случай уточняет Чон. Альфа стягивает с себя пиджак, бросая его на кресло в гостиной и замирает, когда Тэхен подходит к нему вплотную и кладет ладони на его плечи, поднимая заплаканные красные глаза на лицо Чонгука. — Ерунда, Гук-и. Честно, — шепчет он и сам себе не верит. Не верит, потому что он сам научил Чонгука ему доверять, сам всегда был откровенен с ним донельзя, а теперь лжет. Лжет, глядя в глаза, и теперь этот кроваво-красный океан его не омывает своей любовью. Он его уверенно затягивает в трясину, пусть в глазах Чона по-прежнему плещется это светлое чувство. Оно теперь у омеги по-своему воспринимается. По-своему лживо. Как и он сам. — Я скучал по тебе, — вздыхает Тэхен и прикрывает глаза на секунду, ощущая теплую ладонь на собственной щеке, что нежно гладит ее, всю эту самую нежность вкладывая в этот жест. — И я, — признается Чонгук, и сам омегу ласково целует, перебирая своими губами чужие, соленые от слез. Тэхен укладывает обе ладони на лицо альфы, поцелуй углябляет, но не опошляет его лишними причмокиваниями и чересчур юрким языком, а просто целует глубоко и чувственно, передавая каждую свою эмоцию, как только может это сделать. — Ты чего? — Чонгук отстраняется, но Тэхена не отталкивает. Наоборот, продолжает держать одну свою ладонь на его щеке и улыбается слабо, большим пальцем оглаживая скулу. — Будь со мной нежным сегодня, — просит омега и смотрит снова в этот океан. Тонет. Тонет. Опять безбожно тонет. Так безнадёжно. Безвылазано. Без единого шанса на спасение. Он пленник этого океана. Заложник. И ничего делать с этим даже не хочет. Вся его душа, все его сердце, каждая клеточка его самого давно уже пошла ко дну, захлебываясь в этой крови, что плещется в глазах альфы, и он этому бесконечно рад. Тэхен просто бесконечно рад тому, что Чонгук в ответ шепчет короткое: «хорошо», и ведет Тэхена в спальню, укладывая на мягкую постель. Их секс, обычно такой страстный и грубый, с влажными шлепками кожи о кожу и громкими стонами, почти криками, сегодня необычайно нежный и чувственный. Они сливаются телами и душами воедино в гармонии, в каждое движение, в каждое действие, в каждое прикосновение и каждый поцелуй вкладывают всю свою любовь, и Тэхену от этого хочется снова впасть в истерику. Ему кричать хочется от несправедливости, от того, что единственная его и, кажется, настоящая любовь его возненавидит. И это неизбежно. Поэтому омега откидывает голову назад, пока Чонгук неторопливо расстегивает пуговицы на его же рубашке, оголяя карамельную грудь, в которой нежное сердце бьется немыслимо быстро от волнения, страха, и небывалого наслаждения, и руками исследует крепкое тело, которое, возможно, трогает в последний раз. Больше он такой возможности не получит. Он уверен. Чонгук оставляет терпкие поцелуи на каждом миллиметре омежьего тела, помечая его. Потому что он – его, и ничей больше. Кусает, зализывая следы от зубов, а потом снова возращается к губам, сцеловывая с них всю тревогу и всю боль. Чонгук это прекрасно чувствует, потому губы у омеги дрожат явно не от дикого желания, и сердце разрывается не от того же. Тэхен прикусывает губу вновь до крови, когда Чонгук все пуговицы на рубашке расстегивает и к соскам алым припадает губами, стонет тихо и в спине выгибается. Его эти ласки всегда с ума сводили, а сегодня подавно. В этих ласках все альфье сердце, вся его забота и нежность, которую он вкладывает, и от этого кожа мириадами мурашек покрывается. Из приоткрытого окна сочится струя прохладного ветра, и омега вздрагивает, когда она невесомо касается влажных от языка бусинок сосков, вызывая внутри целый ураган. Тэхен, не отрывая глаз, следит за тем, как альфа с себя рубашку снимает, а потом тянется к его торсу руками, поглаживая. Он теплый и такой родной. Один-единственный для него, и лучше уже никогда и никого не будет. В Чонгуке столько демонов, столько чертей пляшет. В альфе столько боли, мрака и отчаяния, а он для него все равно самый самый. Все равно любимый. Все равно только его. Его неотъемлемая частичка, которую раскаленными тисками вырывают, оставляя кровавую зияющую дыру. Тэхен эту дыру так залатать хочет, но не может. И причина настолько абсурдна, что самому не верится. Любовь. Чонгук нависает над омегой, снова утягивает в сладкий поцелуй, пальцами ведет по медовой коже по груди вниз, а потом обхватывает аккуратный член, лаская головку. Тэхен глухо стонет в приоткрытые губы альфы, облизывается, и руками наощупь ищет пряжку ремня. Он так хочет растянуть эту ночь на двоих до самого утра, хочет прикасаться много и часто, чтобы навсегда быть им помеченным, навсегда на своём теле сохранить эти следы, навсегда в сердце запечатлеть и душе, которой уже нет. Но его время ограничено. Он должен спешить, чтобы не сделать хуже. Должен, но не может. Должен, но от этого так больно, что руки вновь трясутся, и расстегнуть ремень получается лишь с пятой попытки. Чонгук его жадно в шею целует, носом ведет по пахучей железе, впитывая в себя сладкий запах меда, что для него единственная панацея, и вздыхает, когда омега, наконец, касается его члена. Руки Тэхена как всегда теплые, как всегда нежные, как всегда стараются доставить удовольствие, и Чонгук млеет. Млеет от Тэхена. У альфы сердце заходится немыслимо, и это сводит его с ума. Чонгук приподнимает Тэхена, усаживаясь на кровать, и притягивает омегу к себе на колени, обхватывая его талию руками. Он поднимает взгляд, смотрит Тэхену в глаза и видит в них свое отражение, потому что те блестят от вновь накативших слез. — Тэхен, все в порядке? — Чонгук дышит тяжело от накатившего возбуждения, но нежно стирает пальцем скатившуюся слезу. Омега льнет к руке альфы, прикрывает глаза и шепчет тихо, как будто это секрет, самый большой в мире: — Я люблю тебя. И повторяет еще несколько раз, как мантру вторит, потому что знает, что больше он не сможет сказать Чонгуку этих слов. Не сможет показать всю свою любовь. Не сможет быть рядом и изо дня в день говорить об этом вот так просто. Он обязан сказать. Обязан и слова альфы услышать. — Чонгук, — отрываясь от манящих губ, Тэхен смотрит вглубь самой альфьей души, — ты любишь меня? Альфа в лице меняется, переставая руками медовое тело ласкать, и смотрит в ответ, моргая часто. Чонгуку сложно о чувствах говорить. Он доверился-то с трудом, еле смог позволить себе омегу в душу пустить, а теперь ему задают столь сложный вопрос. Он ответ на него знает. Знает, но мнется, потому что тяжело. Потому что не умеет. Потому что есть внутри что-то, что мешает кричать об этом на каждом углу. — Чонгук... — вновь зовет омега. — Да, — сдается он, кивая головой. Меж ними столько чувств сейчас, меж ними нежности целый океан и ласки столько же, лишь потому что это любовь. По-другому свои чувства альфе не описать. — Да, люблю. И Тэхен вновь его в поцелуй затягивает, заваливая на кровать. Чонгук не сопротивляется, он сегодня омеге вести позволяет, потому что хочет, чтобы Тэхен наслаждался. Только Тэхена дрожь пробирает. Он и так знал, что Чонгук к нему чувствует намного больше, чем говорит. И сердце не обманешь, но услышать эти слова было для него намного важнее, чем слепо знать об этом где-то в глубине души. Омега теперь полностью себя моменту отдает. Он с головой утопает в этой любви, которую ему дарит Чон. Закрывает глаза, когда плавно двигается на члене и стонет любимое имя, слыша свое в ответ. Рассыпается на части, стоит только Чонгуку его подмять под себя и под новым углом задевать все чувствительные точки. Тэхен умирает внутри, потому что Чонгук его любит, черт возьми. Любит, а он его своими руками уничтожить собирается. Чонгук его любит, и лишь поэтому до последнего из своих рук не отпускает, нежась в послеоргазменной судороге, пока Тэхен его внутри себя сжимает и целует в шею, оставляя алые отметины. В последний раз альфу помечает. В последний раз его видит, потому что смотрит на то, как Чонгук мирно сопит в кровати, берет телефон отца в руки и пишет смс на один единственный номер из его контактов: «Я согласен», а затем собирается скоро и в обход охраны на такси уезжает в ночной клуб. Забыться.

***

— Что тебе конкретно нужно? — холодно спрашивает Тэхен, вальяжно развалившись на дорогом кресле в кабинете Пака. У омеги нещадно голова болит, он до утра пил, а потом в мотеле переночевал и сюда приехал к обеду, увидев адрес в смс, но держится уверено. Чимин, так легко, оказывается, сломавший его хрупкую душу, никогда не увидит, как на самом деле омеге сейчас паршиво. У него не голова ноет и тело. У него душа волком воет от ужаснейшей мясорубки внутри. — Все козыри Чона, — Чимин вздыхает, проводит ладонью по идеально уложенным волосам и прикуривает, достав одну сигарету из пачки на столе. — Их нет, — пожимает плечами омега, но при этом не врет. Чонгук до сих пор не знает, что делать с Чимином и как действовать. — Лжешь, — фыркает он. — Попробуй сначала, Тэхен. Мне нужны козыри Чона. — Я повторюсь, Чимин. Их нет, — цедит Тэхен сквозь зубы. Ему даже сидеть напротив этого человека не хочется. Ему противно, потому что вокруг пахнет гнилью души, и от этого тошнит ужасно. — Он не знает, что делать, потому что ты непредсказуемый ублюдок. Последние слова омега специально бросает с явным презрением вперемешку с ненавистью. А Чимин лишь усмехается. — О, в этом Чонгук прав, — кивает Пак. — Я действительно непредсказуем, а вот он даже слишком. Отправить брата с его омежкой и отцом в Сицилию в попытке спасти от меня. Так абсурдно. Я ведь все равно знаю, что делает каждый из них, — с легкой задоринкой в голосе говорит Чимин, а у Тэхена в груди все сжимается. Этого же не может быть. Не может быть так, чтобы Чимин знал, если только целенаправленно за ними не следил. — Юнги вот например прямо сейчас так мило стонет под Хосоком, что аж глаза слезятся от этой романтики. Вино, цветы, ужин при свечах на берегу моря... Фу, — Пак морщится, закатывая глаза, а затем резко меняется в лице, возвращая надменное спокойствие. — А отец гуляет по саду и болтает с садовником о винах. — Откуда ты об этом знаешь? — Тэхен хмурится и искренне не понимает. Следить за ними всеми здесь, в Фениксе, понятно, но как он смог добраться и до Сицилии? — Ты меня недооцениваешь, дорогой мой, — на губах Пака вновь хищный оскал, от которого воротит ужасно. Чимин открывает ящик в рабочем столе и достаёт оттуда папку, протягивая ее омеге. В ней фотографии черно-белые с пометкой о сегодняшней дате и времени. Час назад. — Как... Тэхен хочет забрать ее себе, поэтому прижимает к груди, вглядываясь в обнажённые силуэты Юнги и Хосока, что действительно занимаются сексом на пляже, а под ней вторая фотография, где отчётливо видно, как отец Чонов гуляет по саду с бокалом вина и разговаривает с садовником, идущим рядом, но Чимин резко бьет Тэхену по рукам и вырывает папку, хлопнув корешком. — Чужое брать не хорошо, Тэхен-и, — цокает Пак, пряча ее обратно в стол. — Тебя разве не учили? — А тебя? — не уступает омега, наклоняясь корпусом вперед. — Отнимать жизни невинных людей тоже плохо. — О, ты о своих родителях? — Чимин ухмыляется, давит на больное, но Тэхен настолько внутри разрушен, что никаких чувств уже не способен испытать. Ему просто никак. И это куда страшнее. Куда страшнее во взгляде вместо боли видеть пустоту, а именно она и плещется в медовых глазах омеги. — Они разве невинны? Так тебя терзали в детстве, сделать глотка свежего воздуха не позволяли, как собаку на привязи держали... Они заслужили наказания, разве нет? Тэхену плеваться от этих слов хочется. Он лишь после их смерти, пока дома все крушил, рыдал навзрыд и желал сердце из груди вырвать, что болеть перестало, понял, что они и правда для сына лишь лучшего желали. Они его любили, а он любил их, и теперь у него нет ни единого шанса на примирение с ними, ведь тот, кто так нагло сейчас улыбается ему, лишил их жизни. — Не суди, да не судимым будешь, — говорит через минуту молчания альфа, складывая руки на столе. — По-твоему, воровство и смерть равнозначны по своей сути? — фыркает Тэхен, скрешивая руки на груди. А так плюнуть в это мерзкое лицо хочется... — Ты разве не знаешь, что раньше за воровство отрубали руки? — усмехается Чимин. — Мелкое. А за крупное полагалась смертная казнь. Так что да, они сопутствуют друг другу. — Это совершенно не то, что стоит сравнивать между собой, Чимин. — У нас разный взгляд на очевидные вещи, — заключает Пак и всем своим видом говорит о том, что Тэхену его не переубедить. Он и не собирается. Он видит в карих глазах нездоровый огонек, понимает, что Чимин давно уже живет по одному правилу: смерть тем, кто ему не по нраву. И плевать он хотел, виноват в чем-либо человек или нет. Для него совершенно нет разделения, для него все – кусок мяса, что способен кровью истечь, если Пак того пожелает. И теперь Тэхен, что раньше смерти боялся и дарить ее тоже не хотел, понимает, что Чимин и чонова пальца не стоит. На руках Чонгука кровь тех, кто по-настоящему виновен, кто грех совершил и признавать его отказывался, а на руках Пака тех, кто просто ему не понравился. И если бы он рассуждал так, как рассуждает альфа, что напротив него сидит, чего-то ожидая, то он бы непременно ему пустил пулю в лоб, потому что Тэхен его ненавидит. Его тошнит от одного лишь присутствия этого человека рядом. Он бы и так не прочь пролить его кровь. Чимин заслужил казни. Заслужил, чтоб по его мерзкую гнилую душу вершитель пришел и покарал за все его грехи. Чонгук обязан лишить его жизни. — Так почему же ты согласился на мое предложение? — прерывает его мысли сладкий голос, и Тэхен слегка вздрагивает. Мысль о том, чтобы чужие связки из глотки вырвать всплывает совершенно самостоятельно. Ему противно его слушать. — Неужели, как крыса, сбежал, решив сторону сильнее выбрать? Чонгуку в этом поединке точно не выбить победу. «Нет. Никогда и ни за что!» — так хочется завопить во весь голос. Тэхен никогда бы в своей жизни не предал бы того, кого так чисто любит и кем дорожит, как самым драгоценным камнем в этом уродливом мире. «Но ты сидишь здесь, напротив своего врага, готовый рассказать все, что Чонгук тебе доверил, как своему любимому омеге», — глумится чертова совесть. У него в голове творится полный бардак, средь которого свои же обещания уберечь жизнь Чонгука любой ценой всплывают. Даже если ценой жизни Чона станет его собственная. Он не сомневается в том, что эти пару дней, вероятно, его последние дни. И от этого по-блядски ноет в груди, будто кинжал вонзили и специально медленно разрезают плоть. — Тебя это волнует? — вопреки своим же мыслям отвечает омега. — Я здесь, как ты и хотел, поэтому, если ты не против, то пожалуй оставим ненужные разговоры о личном, мы далеко не друзья, и перейдем к основной части моего визита. — Этот официоз тебе к лицу, — хмыкает Пак, поднимаясь со своего кресла и присаживаясь на край стола – так он к Тэхену ближе. — Хорошо. Насколько я знаю, Чонгуку через пару дней лететь в Китай, так? — спрашивает Чимин, и Тэхен кивает, хотя вопрос скорее звучал риторически. Омега ничуть не сомневается в том, что Пак и так все знает. — Для чего? — Хочешь сказать, что не знаешь? — не упускает колкости. — Я знаю достаточно, но, тем не менее, я все еще не Всевышний. — У него встреча с партнерами по логистической составляющей. Важные транспортировки товара для поддержания своего статуса и первенства среди остальных кланов, — на одном дыхании выпаливает Тэхен. Ему бы себе язык отрезать, чтобы больше и слова против Чонгука не сказать, но он не может. Его ложь Паку может стать отправной точкой в Преисподнею раньше времени. Она может стать фатальной ошибкой и все лишь усложнить. Хотя куда сложнее? — Занимательно... — Чимин наклоняется ближе к лицу Тэхена и пару раз шлепает его ладонью по щеке, соблазнительно улыбаясь. — Значит, сделаем так, чтобы он упустил свой шанс подписать эти бумаги, да, Тэхен-и? Альфа смотрит на Тэхена игриво, прикусывает пухлую губу и виртуозно спрыгивает со стола, заставляя полы черного пиджака распахнуться. Он возвращается обратно на свое кресло и вертит в руках карандаш, о чем-то определенно раздумывая. — Что ты задумал? — шипит Тэхен, понимая, что этот ненормальный огонек в его глазах не сулит ничего хорошего. Впрочем, как всегда. — Боль и страдания, мальчик мой, — на губах до ужаса счастливая улыбка. Тэхен вспоминает ту ночь в Лас-Вегасе, когда Чимин говорил о подарке в виде «бум», за которым последовал взрыв штаба безопасности и смерть Намджуна, поэтому его передергивает, и мурашки по спине бегут. — Ты обещал сохранить жизнь Чонгуку. — А я от своих обещаний не отказываюсь, — Чимин вновь поднимается с кресла и походкой, подобной хищнику, подбирается к Тэхену, становясь за его спиной. — Он будет жить, — Пак склоняется, опустив свои руки на плечи омеги, и шепчет на ухо, как змей-искуситель, на свою сторону переманивая, — но я устрою ему самый настоящий Ад на земле. Он будет жалеть о каждом дне своей никчёмной жизни, желая поскорее покончить с ней. — Альфа говорит так спокойно, будто рассказывает Тэхену красивую сказку, где все настолько прекрасно, что блевать захочется. Но тошнит Тэхена лишь от мерзкого голоса над ухом и чужих руках, прикосновения которых обжигают хуже раскаленного металла. — Ты только представь, сначала он лишился своей любви, затем своей корпорации, клана, всего того, что имеет, всей своей власти и влияния, а затем он лишится и семьи... — Что?! — Тэхен резко оборачивается, думая, что ему послышалось, но Чимин резким движением прижимает голову омеги к поверхности стола, давя ему на затылок. — Еще раз рыпнешься, и я ударю тебя твоей славной головой об этот стол сильнее, — шипит Чимин, скалясь, а потом вновь в одно мгновение смягчается, поглаживая пальцами затылок Тэхена. Омерзительно. — Ты все слышал, дорогой мой. Он лишится всего. Всего, что только у него есть. Или ты думал, что я остановлюсь только на клане? Наивный мальчик... — Ты не посмеешь, — Тэхен пытается вывернуться из цепкой хватки, что продолжает прижимать его голову к столу, но Чимин давит сильнее, что Тэхену кажется, будто его голову сжимают тисками. — Правда? — в голосе альфа насмешка. — Ты действительно считаешь, что что-то меня способно остановить? Ты так ошибаешься, Тэхен. — Убери свои руки от меня, мразь, — вновь рыпается омега. Чимин усмехается, и рывком за волосы поднимает его голову от стола, вновь пригвождая к месту. В этот раз сильнее. По кабинету разносится глухой удар, а у Тэхена перед глазами на мгновение темнеет от столь болезненного удара. Он шипит от боли, понимая, что, вероятнее всего, у него разбита бровь. — Я тебя предупреждал, дрянь, — Чимин рычит, явно озлобленный поведением Тэхена, а потом отпускает его и отходит на пару шагов назад, позволяя омеге поднять голову. У него и правда рассечена бровь – алые капли падают на поверхность стола. — Если ты посмеешь тронуть мою семью, я лично тебя прикончу, — Тэхен зол не менее. Он понимает, что против Чимина ему не выстоять, раз сам Чонгук не смог, а угрожать ему – затея не из лучших, но Тэхен зол настолько, что хочется встать и прямо сейчас прострелить альфе голову. В нем ненависть уже через края плещется, и желчь в груди так и подначивает. Но что-то Тэхена останавливает, и это что-то все ещё желает более жестокой смерти для альфы, чем просто пуля в лоб. — А ты не заигрался ли? — на лице Пака удивительное спокойствие, и Тэхен уже понимает, что оно не предвещает ничего хорошего. — Теперь ты – один из нас, Тэхен. И ты принадлежишь мне. Посмеешь хоть слово сказать Чону, я при тебе вырву его сердце. Поверь мне, я шутить не люблю и не умею. От тона Чимина у Тэхена внутри все леденеет. Он знает, что это не шутки. И раз Пак так легко может следить за Хосоком, Юнги и отцом Чонов на другом конце планеты, то найти Чонгука в Фениксе и труда не составит. И никакая охрана здесь не поможет. Тэхен хочет возмутиться, начать кричать и головой бить Чимина об пол, но покорно кивает. Он и так проебал все, что может. Пошел на огромный риск, чтобы сохранить жизнь Чонгуку, потому что себе обещал сделать это во что бы то ни стало, и он знает, что это блядские манипуляции. Знает, что Чимин всю ответственность за свои поступки сейчас на Тэхена перекладывает, заставляя его чувство вины испытывать. Но ничего с этим поделать не может. Потому что Чонгука до дрожи в теле любит. — А теперь проваливай, — вырывает его из мыслей голос Чимина. — Я тебя предупредил. И Тэхен уходит. Уходит, за собой дверью хлопнув, чтобы потом прислониться к стене и случайно услышать то, что заставило сердце сжаться и кровь в венах застыть: — Найти, где находится частный самолет Чон Чонгука и заминировать. Он не должен долететь до Гонконга.