Тёмный феникс

Перед глазами мутная пелена. В голове витает ветер, потому что так невероятно спокойно. Кажется, что весь мир замер, пока одинокий фонарь за окном мигает из-за перебоев с электричеством. Но внутри столько синтетики, что ненароком эти мерцания начинают походить на забавные подмигивания. Фонарь общается, отвечает на какие-то глупые вопросы, всплываемые в отравленном подсознании. На столе в тёмной комнатушке мотеля на окраине города лежит мобильный с сотней пропущенных с одного лишь номера, более полусотни непрочитанных сообщений, и две новые дорожки, небрежно выстроенные пластиковой картой. Только так можно не чувствовать чёртовой боли. Моральной боли. Истинная моральная боль подцепляет тебя за кожу крюками, подвешивает в воздухе и шепчет на ухо: «Я с тобой. Я крепко держу тебя, чувствуешь?». И ты понимаешь, что у тебя всего лишь два выхода: оторвать от себя эту боль вместе с кожей, пройти через весь этот ад, сорвав голос от крика, и уползти от неё на коленях со шрамами по всему телу. Или же всю жизнь терпеть на себе эти крюки и позволять ранам кровоточить, фальшиво улыбаясь своему отражению каждый день и притворяясь, что всё в порядке, что ничего страшного – когда-нибудь это отпустит. * Отпустит лишь со смертью. Неизбежной, ведь от фантома ещё можно было скрыться, а от её лика уже невозможно. Он преследует, идёт по пятам, наступает на пятки и кричит: «Ты сдохнешь! Смирись с судьбой! Всё кончено!». Тэхён сдаваться не хочет. Но и сейчас он ничего не делает. Его нервная система не функционирует, мозги в голове плавятся от количества синтетики, разъедающей органы, руки дрожат, а где-то над ухом треск люминесцентной лампы напевает колыбельную. Колыбельную, что пел папа в детстве, убаюкивая. Омега вдруг начинает смеяться в голос. Громко, заливисто, будто самую смешную шутку слышит. А слышит лишь своё безумство, что просит остановиться. Перестать доводить себя до такого состояния. Перестать идти на поводу и сделать хоть что-то. Всё бесполезно. Одна дорожка — и в носу вновь щиплет. Сначала больно донельзя, а потом так хорошо, как не было никогда. Вторая — и перед глазами мутная пелена. Уже ничего не существует. Только какие-то очертания виднеются. Человеческий силуэт проскальзывает в кромешной тьме, а омега вздрагивает, когда его касаются тёплой рукой. Она ложится на лоб, а потом скользит вниз по щеке, нежно поглаживая, как будто успокаивая и говоря, что всё в порядке, пора отдохнуть, пора расслабиться и отпустить всю боль, что червём внутри пробирается к сердцу. — Отец? — хрипит омега. Он ничего не видит, но винить кого-то или что-то в своей слепоте не может. Состояние вовсе не то. И так вновь страшно становится, потому что он не видит кто, не видит зачем и почему. А рука всё ещё гладит, шепчет что-то, но омега из-за шума в ушах слов не различает. Они кажутся ему мелодией, играющей где-то отдалённо в сознании. Но голос. Голос такой знакомый, приятный, он обволакивает каждый миллиметр воспалённого порошком сознания, и страх отходит на задний план. Он уверен лишь в одном – рядом с ним альфа, потому что силуэт берёт его на руки, укачивает пару минут как ребёнка, а потом на кровать кладёт. Омега рыпается, просто не понимая, что с ним происходит. Тело, кажется, парит, и голова такая лёгкая. Омега ничего не осознаёт, собственно, и того, что силуэт растворяется во тьме, из которой он и пришёл, а потом просто проваливается в небытие. Туда, где сейчас его разбитая душа.

***

Тэхёну безумно хочется умереть, лишь бы не чувствовать себя настолько подавленным и раздавленным, настолько отвратительным и мерзким самому себе, потому что он кое-как разлепляет красные от полопавшихся сосудов глаза и ощущает ужасное жжение в глотке. Картинка всё ещё плывет, и собрать какой-либо образ невозможно. Тело свинцовое, и поднять руки, чтобы потереть лицо оказывается просто катастрофически непосильной задачей, не говоря уже о том, чтобы хотя бы присесть на кровати. Выходит с трудом и болезненным шипением – каждую мышцу будто пронзает острый кинжал, проворачивая в плоти на триста шестьдесят градусов. Омега понимает, что находится в мотеле, ведь домой ему возвращаться просто страшно. Стыдно. Невозможно. У него нет больше дома. Ни родительского, что сгорел в синем пламени по его же приказу, ни того, где любимый альфа теперь рвёт и мечет. Тэхён настолько в себе же разочарован, что не посмеет больше он вернуться в те руки, что окружали его заботой и любовью, что дарили ему безопасность. В те руки, что ему доверились. Он это доверие уже растоптал, просто согласившись на сделку с тем, кого ненавидит больше жизни и презирает. Даже если Чонгук об этом ещё не знает. Как за два дня его отсутствия альфа его не нашел, он не знает. И знать не хочет, иначе просто сорвётся, самостоятельно ринувшись в объятия того, в чьи глаза теперь не посмеет посмотреть, потому что он знает, он уяснил одно простое правило, озвученное Чоном в самую их первую встречу тогда в ангаре: «Предатели гибнут сразу». И Тэхён погибнет сразу, стоит Чонгуку только узнать о чёртовой сделке с Пак Чимином. Но по-другому он не мог. Ему отец ещё в детстве твердил о том, что любовь – это, в первую очередь, жертвы. Возможно, жестокие. Возможно, не справедливые. Возможно, чересчур глупые, но жертвы, к которым приходится прибегать лишь бы тот, ради кого бьётся сердце, слышал биение своего. Омега трёт лицо руками, найдя силы и для того, чтобы сделать так, и вздрагивает, когда слышит в комнате отчётливые тяжёлые шаги. — Проснулся? — хмурый низкий голос бьет по ушным перепонкам, и Тэхён сглатывает, не веря своим ушам. Или он всё ещё под кайфом, либо у него просто-напросто на фоне всей ужаснейшей моральной встряски начались галлюцинации. Омега убирает руки от глаз, моргает пару раз, желая поскорее сморгнуть пелену от трения перед глазами, и смотрит рассредоточенным взглядом на альфу перед собой. Тот стоит, спрятав руки в карманы джинсов и склонив голову. — Хосок? — Тэхён мотает головой, ему всё ещё кажется, что его мозг не в порядке. Но альфа уверенно кивает и присаживается на край кровати, с явным неодобрением заглядывая в красные глаза омеги. — Ты себя убить решил? — монотонно спрашивает старший Чон, тяжело вздыхает и тянется тыльной стороной ладони ко лбу Тэхёна. Температуру проверяет. — Что...что ты здесь делаешь? — хмурится Ким. — Ты же должен быть в Сицилии. — Ничего не помнишь? — хмыкает альфа. — Оно и не удивительно. Четыре дорожки кокса и бутылка виски на одного. Как ты вообще жив остался? — журит Чон. Видеть Тэхёна в таком состоянии отвратительно. — Ты мне вчера звонил. Ревел в трубку. Я ни черта не понял, поэтому отследил твой телефон и приехал сюда. — Но... — Я не улетел в Сицилию, Тэхён, — озвучивает ответ на мысли омеги Хосок. Омега мотает головой, чувствуя, как пульсирует в висках боль, будто отбойным молотком проходятся, и сглатывает вязкую слюну — во рту ужасно сухо, и пить хочется невыносимо. Он смотрит прямиком в глаза альфы и пытается уловить в них шутку или насмешку, но видит лишь серьёзность и искреннее переживание за него. Чон Хосок шутить не любит. И всем своим видом сейчас об этом говорит. — Подожди, подожди, — Тэхён прикрывает глаза, массируя виски, и судорожно пытается сопоставить в голове один единственный факт с имеющимися новостями от альфы. — То есть, ты всё это время был здесь, в Фениксе? — Да. Я не хотел, чтобы об этом кто-то знал, особенно вы с Чонгуком, потому что оставить брата одного в лапах Чимина я не смог, — твердо заявляет Хосок и поднимается с кровати, подходя к распахнутому окну (ночью омеге под наркотиками было слишком жарко, поэтому альфа раскрыл окна, впуская свежий воздух), и прикуривает, выпуская в окно сизый дым. — Я слежу за ним с дня отлета Юнги и отца. Но вчера ты позвонил в истерике, и я сорвался к тебе, — альфа выставляет руку с сигаретой в окно и поворачивается к Тэхёну, сводя брови к переносице. — Что случилось? Ким поверить не может. У него всё ещё ужасно болит голова, и тело свинцовое, сознание немного отстранённое, но одна единственная мысль теперь сжирает, вынуждая в неверии шептать себе под нос о том, что быть того не может, и что присутствие Хосока здесь означает лишь одно: — Он блефовал, — доходит до Тэхёна, и он медленно поднимается с кровати. — Твою мать, этот ублюдок блефовал! — Тэхён? Хосок наблюдает за ним со стороны, но когда омега начинает расхаживать из стороны в сторону, выбрасывает недокуренную сигарету в окно и подходит к нему, останавливая того за плечи. — Тэхён, кто блефовал? — Чон разворачивает омегу к себе лицом и снова всматривается в глаза. В них плещется паника и осознание собственной глупости. — Чимин, — хрипит Ким. — Этот ублюдок блефовал, Хосок! Господи, я такой идиот! Как я мог ему поверить?! Отвращение к себе самому увеличивается в геометрической прогрессии. Тэхён чувствует приближающуюся истерику. Его моральное состояние сейчас настолько шаткое, что одно малейшее потрясение — и омега забьется в угол и начнёт истерично смеяться, проливая слезы. Он ощущает дрожь в руках и опускает на них взгляд, вновь сглатывая. В горле образуется ком желчи. От осознания того, что его развели. Что им вновь манипулировали. Угрожали смертью семьи и самого любимого человека, а он, не осознавая всей проблемы в полной мере из-за бессонных ночей и ужаснейшего состояния разбитой вздребезги души, ринулся в пламя. В то самое пламя, что носит имя «Пак Чимин», и от которого он так хотел уберечь Юнги. Друга уберёг. Себя не смог. И теперь расплачивается за свою огромную ошибку, принимая весь удар на себя. Прав был Чонгук в их первую встречу. Тэхён глупый. Глупый, раз повёлся. Раз позволил собой потакать. Раз разрешил втаптывать себя в дерьмо, захлебываясь теперь. — Тэхён, твою мать! — Хосок дергает омегу за плечи, а потом отвешивает легкую пощечину, пытаясь привести в чувства. Альфа видит, как тот мечется, как во взгляде плещется ужас и волна накрывающего нервного срыва, поэтому удерживает его в своих руках, не позволяя сдвинуться и на миллиметр. Тэхён от лёгкого шлепка по щеке вздрагивает и промаргивается. Волна паники отступает, медленно, но верно, и он смотрит на Хосока в ответ, кусая губу. — Что произошло? Расскажи. Омега мотает головой. Ему стыдно. Ему от самого себя тошно, потому что он смотрит в глаза того, кому обещал брата беречь и его хрупкое сердце. Кому обещал заслуженные доверие и любовь не растоптать, а в итоге не выдержал. Сдался, когда появилась первая же проблема. И он себя сравнивал с альфами клана? Наивный! Он не достоин и их мизинца, потому что поддался эмоциям, чувствам. Пошёл на поводу и позволил собой управлять, как марионеткой. Он не достоин быть частью семьи. Потому что трус. Потому что испугался. О каких, к черту, жертвах ради любви идёт речь? Банальный страх, банальная беспомощность перед самим собой. Он сломался слишком быстро. Чонгук носит в себе всю боль пятнадцать лет, не позволяя ей сломить его окончательно. Он падает. Падает, но каждый раз возрождается из пепла, сожжённый заживо. Он – повелитель Феникса. Чонгук сам Феникс. Тёмный. Чон Чонгук – тёмный феникс, олицетворение города, его сила, его власть, что каждый раз возрождается, чтобы вершить судьбы. Он не позволяет себя сломать, прикрываясь жестокостью. Хосок не дает себя сломить, потому что вся его сила в брате. А Тэхён? Тэхён говорит, что сила его в Чонгуке и его любви к нему? Бред. Ким всё ещё маленький ребёнок, который струсил, только увидев когти тигра. Они в него ещё даже не вонзились. Даже не попытались разорвать плоть, а он уже сбегает с места битвы с опасным хищником, не блистая своей силой духа. Трус. Просто чёртов трус. Но Тэхён рассказывает. Рассказывает всё с того самого вечера, когда Чимин убил его родителей и поставил ультиматум. Хосок, внимательно слушая, периодически вздыхает. Эмоция одна за другой сменяются на лице альфы, и омега в них разобраться не может. Он, если честно, даже в глаза смотреть страшится. Увидеть там ненависть, отвращение, злобу или ещё чего хуже не хочется. Совершенно. Для него семья Чон – самые близкие люди, оставшиеся в этом городе. Лишь Юнги в Сицилии. И сейчас оставаться одному до скрежета в зубах не хочется. Он и так уничтожен, и Тэхён не хочет, чтобы Хосок его разрушил по крупицам окончательно. — О том, что Чимин сжёг дом твоих родителей, я знал, но... — Его приказал сжечь я, — признаётся Тэхен. Скрывать уже было бессмысленно. Кажется, только Чонгук по-прежнему думает о том, что это дело рук Пака. Хосок хмурится, мотая головой, и поднимает удивлённый взгляд на Кима. — Зачем? Ты... — Пак убил моих родителей на моих же глазах. Хлоднокровно и с этой блядской отвратительной улыбкой, — от одного лишь воспоминания омегу пробирает дрожь. — А после он поставил мне это чёртово условие: информация взамен на жизнь Чонгука. Я тогда вообще не соображал, что делаю. Просто приказал сжечь дом, потому что не видел больше смысла в его существовании. И вряд ли когда-то бы смог переступить порог места, где прошло всё моё детство, и где так жестоко были убиты мои родители. Невыносимо. Тэхён роняет тяжёлую голову на руки и вздыхает так громко, как только возможно. У него горят лёгкие, потому что в секунду кажется, что воздух стал раскалённым. Просто нагрелся до невыносимых градусов, и кожа плавиться начала. Глаза застелила слёзная пелена, но омега быстро стёр соль руками, снова поднимая голову и сосредотачиваясь на Хосоке. Альфа сидит, уперевшись локтями в колени, и хлопает крышечкой маленькой золотой зажигалки – достал из кармана как антистресс. — Мной управляла такая злость в тот момент, — уже тише говорит он. Ему из-за ощущения жара в комнате говорить стало трудно. — На себя. Потому что меня растоптали, а я не смог противостоять. Просто молчал и сохранял хладнокровие, как Гук учил, внутри переживая кошмар наяву. От одного упоминания любимого альфы у Тэхёна заходится сердце. Он не видел его два дня, а кажется, будто вечность. Вчера на грани сознания он пролистывал сообщения в панеле уведомлений, чтобы не показывать Чону, что прочёл их, и отключал каждый раз звук на телефоне, стоило на экране всплыть новому входящему вызову. А сегодня он считает, что даже имя его произносить не достоин. Не заслужил. — Кошмар... — задумчиво тянет Хосок. Альфа снова лезет за сигаретой в карман джинсов, и одну протягивает Тэхёну. Видит, как омега мучается. — Это слово мне знакомо, как ничто другое, — чиркает зажигалкой, прикуривая сначала Киму, затем себе. — Я столько лет живу с его останками в груди, что он, вероятно, там уже пророс и стал одним целым со мной, — альфа выпускает горький дым в воздух и щурится. — Да что там? Со всеми нами. Потому что Пак Чимин – кошмар семьи Чон, Тэхён. Наш с Гуком. И твой. Личный. Ким и спорить с альфой не желает, потому что тот прав. Он поистине иногда не понимал, почему оба Чона так отзываются о нём, пока лично не встретился с кошмаром наяву. Кошмаром, что теперь, кажется, тоже поселился глубоко внутри и прорастает с каждой секундой всё глубже и глубже, в самые недры солнечного сплетения, пронизывает, вынуждая стонать от боли. Кошмар семьи Чон. И его кошмар тоже. Их. Омега глубоко затягивается и переваривает все воспоминания вновь. Они местами такие светлые: их признания с Чонгуком друг другу; их поцелуи, страстные, горячие; вечера, когда они засыпали, сплетая тела; последняя совместная ночь, наполненная искренней любовью и нежностью, которой раньше Тэхён по отношению к себе не ощущал. А местами и тёмные: тот нервный срыв альфы, когда Тэ чудом остался жив светлыми воспоминаниями о папе; прострел в районе груди; его предательство. Тэхёну мерзко... Он поднимает взгляд на Хосока и кусает губу. Думает о том, как теперь из этого дерьма, в которое он сам себя же и загнал, выкручиваться, но ничего в голову не приходит. Даже боль постепенно отходит на задний план, пока омега занят размышлениями, но попытки прийти к чему-то действительно стоящему тщетны. — Тем не менее, ты – омега, Тэхён, — спустя долгую минуту молчания, хрипит альфа. — Давать слабину и чего-то бояться – твоя природа. Ты рождён слабым полом... — Но воспитан сильным, — парирует он. — Я воспитан сильным полом. Воспитан тем, кем я горжусь и люблю до той степени, что сам себе язык вырвать готов и сердце из груди раскалёнными щипцами выдрать. Я воспитан Чонгуком, его стальным характером, который вложил в него ты, Хосок. Ты воспитал нас, а ты сильный. Тэхёну нравится думать о том, что его воспитали именно Чоны. Родители пытались ему вдолбить одно, навесить ярлыков и сделать из сына «правильную» омегу с неправильным характером. Тэхён рос не в той среде, и за год, тот самый осознанный год своей жизни, резко обернувшейся Адом во плоти, он впитал в себя всю ту силу, которую демонстрировали альфы клана. Ким нашёл своё место, но позорно его потерял, пойдя на поводу. — Омежье нутро не заменить стальным характером, Тэ, — Хосок пересаживается ближе к омеге и укладывает его голову на своё плечо, перебирая спутанные тёмные пряди пальцами. Как старший брат, о котором Тэхён всегда мечтал, но не имел возможности получить. — Посмотри на Юнги. Ты же его знаешь лучше, чем я. Он тот еще вредный и противный ребёнок, но он омега. Знаешь, что он сказал, когда я позвонил ему после того, как отправил их с отцом в Италию, а сам остался здесь? «Я вырву тебе блядские яйца, Чон Хосок», — альфа хрипло смеётся, и Тэхён улыбается. Очень в стиле его Юнги, да. — А потом, когда я сказал, что всё будет в порядке и что я люблю его, он засмущался и отвернулся. Он поддался своим чувствам из-за любви, Тэ, — Хосок отрывает голову омеги от своего плеча и заглядывает в его глаза, стирая большим пальцем слезинки с острых скул. — Ты сделал тоже самое, потому что ты любишь моего брата. Я это вижу по твоему взгляду, а глаза никогда не врут. Они – зеркало души, — «разбитой души» , – так хочется возразить Тэхёну, но он молча кивает, впитывает, потому что Хосок прав. Действительно прав. Он Чонгука до дрожи, и все его действия обоснованы захлестнувшими чувствами и долгом спасти свою любовь от смерти. Но для Кима это не оправдание. Его предательству нет оправданий. И никогда не будет. — Я предал его, Хо, — голос дрожит, и в уголках глаз скапливаются слёзы. — Я предал вас всех. Я не сдержал своего обещания. Альфа тяжело вздыхает, поднимается с кровати и массирует виски указательными пальцами. Тэхён вообще отказывается дышать. Он смотрит на сосредоточенного Хосока, стирая тыльной стороной ладони солёные капли с щёк, и готовится к тому, что его в эту же секунду припечатают головой к какой-либо поверхности, чтобы выбить дурь. Омеге уже не привыкать. Но Хосок что-то бурчит себе под нос и хватается за свой мобильный, потирая подбородок указательным пальцем. — Ты говорил, что Чимин блефовал... — Да, — кивает Тэхён. — Он показывал фото. Вас с Юнги на пляже. Но раз тебя там не было, значит это, как минимум, фотошоп. — Или измена Юнги, — Хосоку и самому не верится в это, поэтому он тут же мотает головой, отгоняя подобные мысли в сторону. — Исключено, — хмурится Тэхен. — Он не способен на такое, поверь. Я знаю его всю свою жизнь. Он говнюк, но не изменит тому, кого любит, Хо. — Значит, это попытка Чимина надавить на тебя. Шантажирует семьёй, бесчестный выродок, — от злости рычит альфа. — Он успеет поплатиться за это, не переживай, но... для этого придётся немного пролить крови, — Хосок поворачивается к Тэхёну лицом и кусает губу, покручивая в руке собственный мобильный. — Твоей, — добавляет тише. — Я готов понести наказание за свой поступок, — соглашается омега. Тэхён не собирается бежать, паниковать, кричать и молить о прощении. Он понимает, что заслужил. Скажи ему о пролитии собственной крови ещё год назад, он бы сбежал позорно так, что пятки бы сверкали, а сейчас вот кивает. До сих пор удивляется, как старший альфа Чон ему ещё голову не прострелил, а наоборот, стоит с ним, разъясняется, но мысленно благодарит Бога за то, что Хосок благосклонен. Понимает мотивы Тэхёна. Понимает, что сам себя уже убил, даже не осознавая этого. — Тебе придётся пойти на крайние меры, ты понимаешь? — уточняет Хосок. Альфа смотрит на Тэ с абсолютной решимостью в глазах, потому что то, что в его голове точно станет для Кима отправным шагом: либо в могилу, либо туда, где омегу больше не смогут найти. — Я готов, Хосок, — в голосе отчаяние. Тэхён и так потерял всё, что только можно, но он определенно не упустит возможности спасти жизнь Чонгуку. Даже если ради этого ему придется лишиться своей. — Что мне нужно сделать? — Рассказать Чонгуку о своём предательстве. Во рту резко пересыхает. Ким даже моргать забывает. Где-то в глубине своего подсознания он знал, что так или иначе всё сведётся к раскрытию его сделки с Чимином. Знал, что придётся рассказать, чтобы ни произошло, потому что просто не смог бы молчать, находясь рядом. Тэхён наглый. Но далеко не бессовестливый. И эта самая совесть сгрызла бы его заживо изнутри. Так пусть он лучше будет сгрызан заживо зверем, что проснётся в Чонгуке после признания омеги, чем будет молча улыбаться и мучаться от собственной совести. — Хорошо, — хрипит Тэхён и выбрасывает окурок в окно. — У меня всё равно нет выбора. — Тогда иди в душ, — кивает альфа на дверь за спиной омеги, что ведёт в ванную комнату, — а потом сходим позавтракать и обсудим то, что я тебе предложил. Тэхён кивает и просто уходит в ванную, оставляя Хосока в просторной комнатке мотельного номера. Душ не помогает расслабиться ни на йоту. Лишь свинец из головы слегка испаряется. Но моральные терзания не дают покоя. Всё ещё свербит в израненной душе. Тэхён вообще не желал сегодня ни с кем видеться. Желал в одиночестве корить себя и подвергать суду своей совести, но, наверное, он даже рад, что в бессознательности дорвался до Хосока. На трезвую голову он бы ни за что в жизни не решился позвонить старшему брату альфы, которого предал. Ему и сейчас вообще-то стыдно в глаза смотреть. Омега кусает губу, пока неохотно ковыряется вилкой в тарелке с жареной спаржей (ему ничего в горло не лезет, там комок желчи застрял), и дышит тяжело, ожидая, пока Чон заговорит первым. ― Ты что-нибудь скажешь? Или так и будешь молчать? ― спустя долгих десять минут тишины всё же задает очевидный вопрос Тэхён. Хосок молча ведёт бровью, будто выныривает из своих мыслей, и смотрит на омегу напротив. Тот поджал губы и сложил руки перед собой, нарочито отодвигая неудавшийся завтрак в сторону. Всё равно ведь ни куска проглотить не может. ― Думаю, ― коротко отвечают ему. ― О чём? ― О том, как лучше подступиться к Чонгуку, ― хмыкает альфа и тянется к фарфоровой кружке с ароматным кофе, чтобы сделать пару глотков. ― Он в бешенстве. Третьи сутки тебя по городу ищет. У Тэхёна всё в груди сжимается. Он поднимает взгляд, полный сожаления и боли, на Хосока и тут же прикрывает глаза, стоит альфе посмотреть в ответ. Старший Чон всегда смотрел на Тэхёна с некой любовью, больше братской, потому что принял девятнадцатилетнего омегу как своего второго младшего брата, но в этот момент Киму хочется от этого взора забиться в угол и молить о прощении. Он понимает, что, каким бы Хосок не был милосердным, в нём всегда будет присутствовать чоновский стержень. И сейчас ему кажется, что этот стержень пронзает его насквозь. Заслужил. Он нарушил своё же обещание перед альфой. Да, был напуган. Но разве есть место трусам в могущественном клане Чон? Вот и Тэхён знает, что нет. Чонгук ему сам сказал, что трусов не приемлет. Он поддался эмоциям перед хищником, что запугал его до смерти, а потом воспользовался моментом и пронзил своими клыками медовую шею, пуская по венам яд. И Тэхён понимает и полностью принимает все эти блики недовольства в глазах Хосока. ― Сильно взбешён? ― тихо интересуется Ким после минуты молчания. Ему говорить сложно, но приходится. ― В таком состоянии ты его никогда не видел, Тэхён, ― кивает альфа, склоняя голову к плечу. ― И лучше бы не видеть тебе его и дальше. Хосок мотает головой, предостерегает, потому что таким своего брата альфа видел единожды. И тогда город был практически сожжён. Его окутал гнев самого влиятельного человека в Фениксе, и спастись было почти невозможно. Старший Чон помнит эти картины и совершенно не желает их повторения. А Тэхён склоняет голову и водит пальцами по мраморной поверхности небольшого столика в придорожном кафе. В груди смешиваются страх и необыковенное тепло. Чонгук за него переживает. Третий день места себе не находит. Бесится из-за того, что пропал, и, вероятно, боится, что с его мальчиком что-то случилось. А Тэ вот сидит здесь, на окраине города, в дешёвом кафе с его братом, что должен быть в Сицилии, и принимает сейчас самое главное в своей жизни решение. Встретиться с главным судьёй, с вершителем лицом к лицу и рассказать о своём главном грехе. Тэхен не хочет. Тэхёну страшно. Для него страшнее увидеть гнев в любимых глазах и не получить его прощение, чем в один миг попрощаться с жизнью. Не будет жизни без Чонгука. У Тэхёна нет выбора. ― Что ты хочешь, чтобы я сделал? ― не поднимая головы спрашивает омега, продолжая пальцами водить про мрамору стола. ― Сегодня ближе к ночи вернёшься к нему, ― спокойно говорит альфа, и у Кима уже всё внутри переворачивается. ― Он может быть в жутком бешенстве, предупреждаю сразу. Не смей его пугаться, не смей убегать, не смей поддаваться эмоциям. Ты уже достаточно этого дерьма наворотил, ― хмыкает Хосок, и Тэхён соглашается. Сам знает, что виноват. ― Если ты говоришь, что Пак собирается подорвать самолёт Чонгука, то нужно время, чтобы мои люди его разминировали. Я дам приказ. Ты должен лишь как можно дольше тянуть время. Понял меня? Тэ молчаливо кивает. Попросту идёт на собственную казнь.

***

Сердце в груди бьётся несоизмеримо быстро. Доля секунды, и оно, гляди, выпрыгнет сквозь грудную клетку, залив всё кругом кровью. Руки дрожат. Ноги ватные. В ушах белый шум, из-за резкого прилива адреналина. Тэхён мнётся возле двери. Сегодня нет охраны, и омега этому удивлён. Только думать об этом совершенно нет желания. Он глубоко вздыхает, наполняя лёгкие кислородом в последний раз – потом точно не найдётся времени сделать глоток чистого воздуха, – и медленно на цыпочках входит в просторную квартиру. Здесь до жжения в лёгких пахнет грецким орехом. Этот приятный аромат тут же бьёт в голову, и Ким чувствует, как по щеке скатывается слеза. Он тут же её стирает. Нет. Нельзя. Хосок запретил. Хотя бы в этот раз он его не подведёт. Тэхён ступает по блестящему полу в туфлях. Специально костюм надел – не на свидание к любимому человеку пришёл. Пришёл на свою исповедь. Он одергивает тёмно-синий пиджак, и неспеша приближается к гостиной. Там запах становится чётче, сильнее, прошибает лёгкие пулей насквозь, и омега замирает, стоит увидеть около панорамного окна до боли знакомую фигуру. Он стоит и с кем-то агрессивно разговаривает по телефону. ― Я сказал, что я порву твою глотку, тупая ты мразь, если завтра же вы не найдёте моего омегу! ― злобно рычит Чонгук, а у Тэхёна, кажется, сердце резко замирает. Оно больше не норовит вырваться наружу. Оно просто остановилось и биться больше не собирается. ― Не смей со мной пререкаться! ― снова рёв. Точно дикий хищник. ― Я тебя предупредил! У тебя есть ровно сутки на поиски Ким Тэхёна, иначе… ― Чонгук… ― подаёт омега голос. Не может больше слышать угрозы в адрес тех, кто не виноват. Не может больше подвергать жизни других людей, из-за того, что позорно сдался. Не может смотреть в эти кровавые бездны напротив. Он в них тонет. Захлёбывается. Альфа смотрит на него зло. Сбрасывает вызов и в два больших шага преодолевает до него расстояние. ― Где ты, блять, был?! ― Чонгук рычит. Рычит возле самого кимовского лица, а потом хватает его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Ложью. ― Мне больно… ― от цепкой хватки немеет челюсть, но альфа и не думает отпускать. Наоборот, только сильнее сжимает пальцы на медовой коже лица и рычит. Хищник свою жертву искал три дня. Нашёл. ― Где ты был, я тебя, блять, спрашиваю! ― Чонгук смотрит остервенело. Тэхён хватает ртом воздух, глазами бегает по любимому лицу и кусает губу до крови. У Чона на лбу вена вздулась от злости, в кроваво-красном омуте антрацитовых глаз злость плещется. Омега это отчётливо чувствует и поэтому слова сказать не может. Не может о предательстве рассказать. Чонгук полминуты держит омегу за подбородок, внимательно смотрит в медовые омежьи глаза, а потом просто впивается в губы поцелуем, разжимая руку у челюсти. Чон целует так желанно, так нежно, несмотря на минутную слабость, проявившуюся в грубости, что у Тэхёна все внутренности сводит. Он не достоин. Он – предатель. Но оторваться от желанных губ не в состоянии. Они с привкусом грецкого ореха, смешанного с нотками терпкого алкоголя. Опьяняют, похлеще чем героин прошлой ночью. Тэхёну от себя противно. Он позволяет себя обнимать, позволяет вторгаться в рот языком, позволяет себе слышать чужое сердцебиение, но не позволяет расплакаться. Уже глаза жжёт, но Ким держится. Он Хосоку дал обещание (ещё одно), что не поддастся эмоциям, что сдержится. И держится. Отстраняется от чужих вкусных губ, смотрит снизу-вверх на альфу, а потом и вовсе отходит на пару шагов назад, не разрешая себе прикасаться к тому, что променял. Для него теперь альфье тело – непозволительная роскошь. ― Какого чёрта, Тэхён? ― рычит Чонгук, пытаясь подойти ближе. Но омега сам вновь отступает, сжимает ладони в кулаки и убирает с лица все эмоции. Чонгук сейчас не должен знать, что у омеги внутри цунами. На лице – небывалое спокойствие. Этого достаточно. ― Ты, сука, решил меня из себя вывести? ― скалится Чон. ― Где ты был?! У альфы желваки дёргаются, вена на шее вздувается, он скрипит зубами, но Тэхён по-прежнему невозмутим. Он специально тянет время, не отвечает на вопросы альфы, ждёт чего-то. Неизвестно чего. В груди всё ноет. Паршиво до ужаса. Чонгук о нём волновался, не спал – под глазами большие синяки залегли, – губы бледные, искусанные. Альфа места себе не находил, и сейчас, когда его омега так близко, он так далеко. Тэхён себя ненавидит. Сам себе пулю в висок пустить хочет, когда Чонгук к нему тянет руку, а он вновь шагает назад. ― Тэхён… ― зовёт его Чон, всю боль в голос вкладывая. ― Что случилось? ― Н-не надо, ― мотает головой омега. ― Поверь, ты не хочешь меня трогать. Чонгук хмурится, сводя густые брови к переносице. Вновь делает короткий шаг к Киму – он от него. Бежать. Тэхён понимает, что нужно бежать, но закалка, которой сам понахватался от альф, не позволяет. Он стоит, мотая головой, как в бреду, а на лице нет ни единой эмоции. Выглядит жутко. ― Что с тобой сделали, малыш? ― хрипит Чон, а Тэхён вздрагивает. К нему альфа так впервые обращается. Он слышал от него лишь «детка», произнесенное больше в насмешку из-за возраста. А это мягкое, пропитанное нежностью, заботой и любовью «малыш» рвет изнутри. Как будто Чон издевается, как когда-то издевался над людьми Ина, своими руками оставляя шрамы им на лице большим ржавым кинжалом. Сейчас у альфы вместо кинжала нежные слова, а вместо людей Ина – он сам. Тэхён моргает часто. Пытается слёзы застывшие в глазах сморгнуть, вздыхает глубоко и кусает губу изнутри, потому что снаружи они и так все потрескавшиеся и искусанные. ― Пак… ― шипит альфа. Догадался. А как иначе? Чонгук знает, что Тэхён может строить из себя сильного, но каждый раз при встрече с Чимином шарахается его как огня. ― Ублюдок! Альфа на пятках разворачивается, хватает с журнального столика пистолет, что омега даже не заметил, и уверенными шагами движется на выход из гостиной. ― Куда ты? ― Тэхён паникует. Паникует где-то внутри. Опять же, внешне не показывает. Просто движется следом за Чоном, чтобы остановить. Потому что Чонгук взбешён. Он взбешён тем, что думает будто его мальчика тронули, будто кто-то посягнул на его, кто-то опорочил тело, предназначенное лишь для него, лишь для Чонгука. Только всё далеко не так. ― Я вышибу этому сукиному сыну мозги! Я заставлю его захлёбываться в своей крови! Я вырежу его чёртов поганый язык и отрублю руки, если только он посмел коснуться тебя! ― разъяренно кидает альфа. И Тэхён больше не выдерживает. Он не может молчать, потому что его никто не трогал. Он не может больше молчать, потому что все обвинения в адрес Чимина ложные. Не может молчать, потому что сердце обливается кровью при осознании, что Чонгук за него идет вновь вершить судьбу, а Тэхён стоит и не может смелости найти признаться, что вершить судьбу нужно именно его. ― Стой! ― Тэхён хватает его за руку, пока не поздно, и разворачивает рывком на себя, тут же отдёргивая свою ладонь от ладони альфы. ― Я сам к нему пошёл. И опускает голову вниз. Не может смотреть в глаза так нагло. ― В смысле? ― Чон хлопает глазами, сильнее сжимая в руке оружие. ― Я сам к нему пошел, Чонгук, ― кивает Тэхён, желая себе в эту же секунду язык вырвать. ― Я… предал тебя. Звучит как оглушительный выстрел. Тэхён не смотрит на Чонгука. Боится гнева. «Прошу, прости меня! ― умоляет в глубине разбитой души. ― Он вынудил меня! Я бы никогда не позволил себе предать того, за кого готов, не думая, жизнь отдать!» Молитвы не услышаны. Не будут, потому что Тэхён их не озвучивает. Смотрит пустым взглядом на альфу – нашел силы голову поднять – и прожигает своей уверенностью в сказанном. Рассыпаться на атомы хочется, лишь бы не видеть боли в родных глазах. А кровавый омут вскипает. Омега отчётливо видит, как багровые реки в виде капилляров растекаются по глазному яблоку, и вся эта ярость вот-вот выплеснется на него. ― Что? ― Чонгук не верит его словам. Он этому маленькому омеге поверил. Открыл свою душу, сердце преподнес, а теперь поверить не может, что тот так просто об этом говорит. ― Да, Чонгук, ― кивает Тэхён, а самому так хочется закричать об обратном, броситься в родные объятия, закрыть глаза и заплакать. ― Я рассказал Чимину обо всех твоих планах. Он всё знает, Гук-и. Гук-и… Опасный приём. Самый худший из всех. И Тэхён об этом знает. Знает, что в таком ключе режет Чону слух, заставляет его себя возненавидеть и в слова поверить. И всё ради того, чтобы задержать. Лишь бы жив остался. ― Нет… ― в неверии мотает головой. Чонгук и слышать о подобном не желает. ― Да, Гук-и. Я три дня находился с Чимином, поэтому ты не смог меня найти, ― ложь. Самая настоящая ложь. Ужаснейшая, мерзкая, отвратительная. Просто ложь. Тэхён Чонгуку лжёт, когда клялся быть ему верным. Он смотрит в его глаза, желает, чтобы альфа уловил в них крик о помощи, чтобы поверил, что так нужно было, что Тэхён ни разу не предатель. Но в одно мгновение всё меркнет, потому что Чон кивает куда-то за спину омеги, и его оглушают ударом по голове альфы из охраны. Лишь перед тем, как отключиться, он слышит любимый голос, что шепчет ему: ― Как же ты мог…

***

Голову ломит. Она трещит по швам, готовая вот-вот разорваться к чертям собачьим, но Тэхён терпит. Напротив него альфа стоит и не знает, что теперь делать. Абсурдность ситуации сейчас просто зашкаливает. Ким долго выдержать не смог. Стал вымаливать прощения. Не смог больше терпеть оскорбительных слов в свой адрес, не смог вот так вот гореть заживо от кровавого взгляда, что был прикован только к нему. Омегу не слушали. Даже не собирались. А прошло уже достаточно времени, с того момента, как он оказался в месте, откуда всё началось. Их место встречи изменить нельзя. — Ну давай же! — кричит остервенело омега, слабо рыпаясь на и так разваливающемся стуле. — Прикончи меня, и дело с концом! В складском помещении, доверху забитом огромными коробами, металлическими клетками, пластиковыми контейнерами, давно уже стоит запах гнили. И речь не о протухших изделиях, что, возможно, и хранятся в этих ящиках и контейнерах. Речь о прогнившем омеге. На него сейчас альфа смотрит так, будто готов собственными руками вырвать тому сердце и раскромсать на миллиарды атомов. Чтобы не осталось ни единой частицы, напоминавшей когда-то о незыблемой любви. — Я тебе верил… — еле слышный шепот, и альфа отворачивается к стене. Смотреть на избитое собственными руками такое красивое родное лицо просто невыносимо больно. Больнее, чем само предательство. — Чонгук… — Я тебе верил, Тэхён, — обрывает альфа омегу и, не поднимая головы, устало смотрит на свои ноги. — Тебе верила вся, блять, семья. Весь клан! — голос дрожит, пальцы до хруста костей сжимают глок. Прошло сорок минут. Сорок блядских минут, а Чонгук так и не решался выстрелить промеж глаз предателю. Всё что-то пытается вытянуть, избивает, наносит увечья, хоть и сам не менее изувечен. Смотрит в родные глаза, наполненные болью, злостью, отвращением, обидой; очерчивает взглядом ссадины на лице, рассечённую бровь, сломанный нос, разбитые губы… Тэхён не заслуживает всего этого. Каждой сраной царапинки, от которой суровый, безжалостный, хладнокровный глава клана Чон Чонгук старался его оберегать, как самый драгоценный бриллиант этого ёбаного мира. Помещение погружается в тишину. Оба молчат. Чонгук кусает губы, щёлкает пальцем по предохранителю, еле сдерживает свои чувства, готовые в эту же секунду вырваться ураганом наружу; Тэхён просто боится что-то говорить. Он наизусть знает главное правило клана Чон: «Предатели гибнут сразу». Но прошла уже сорок одна минута, а Ким по-прежнему жив. — Хённим? — слышится за воротами склада голос водителя. Чонгук и Тэхён одновременно устремляют на него взгляд. — Простите, хённим, но пора ехать. Отлёт через полчаса. — Ещё раз потревожишь меня, пока я не закончил свои дела, окажешься следующим! — рявкает Чон, и бета лет тридцати пяти с коротким «Простите» скрывается из виду. Тэхён ухмыляется, несмотря на дичайшую боль, разрывающую организм на кусочки. Такого Чонгука он любил, даже когда сам находился на волоске от смерти. Хотя чего уж там, по факту, он уже покойник. — Да, Чонгук, я знаю, что ты мне верил, — хрипит Тэхён, а после сплевывает накопившуюся во рту слюну вперемешку с кровью на бетонный пол, давно пропитавшийся чужой кровью. — И ты можешь сказать, что я предал вас всех, но… — Какое, блять, но? — Чонгук резко подрывается с места и вплотную подходит к омеге, расставляя руки по обе стороны от него. В лёгкие тут же закрадывается родной аромат мёда и ванили. Аромат истинной любви. Им обладал единственный омега в мире. Его омега. — Какое ещё «но», Тэхён? Голос вмиг оседает, становится тихим. Почти сводится к шепоту. Чонгуку тяжело. Пиздец как тяжело осознавать, что предателем оказался тот, кто был для него целым миром. Каждым чёртовым вздохом кислорода среди этого смога выгоревшего до тла города. — Я это сделал для тебя же, Гук-и, — Тэхён не спеша поднял взгляд. Перед глазами — бездонный океан. Кроваво-красный бездонный океан, в котором когда-то омега утонул впервые. И тонет до сих пор. — Нет, Тэхён, — Чонгук отрицательно мотает головой, желает выбросить все отвратные мысли из своей головы, но ничего не выходит. Звенящая тишина, треск люминесцентных ламп, мерзкий запах крови переплетающийся с ванильно-медовым ароматом: всё это давит на голову, заставляя её раскалываться на мелкие частицы. — Ты сделал это для себя. Тебе было плевать на семью, на друзей, на меня… Ты насрал мне в душу, Тэхён. Омега почти не дышит. То ли разбитый нос не позволяет в полной мере вдыхать необходимый кислород, то ли отбитые легкие мешают, то ли просто уже нет желания жить. Зачем ему та жизнь, в которой любимый человек его ненавидит? Но он находит силы, чтобы смотреть на Чонгука. Чтобы сдержаться и не закричать о том, о чём приходится молчать ради безопасности. Ради того, чтобы Чонгук жил. — Я обосрался… — грустно вздыхает Ким. — Хотя нет. Я проебался, Чонгук. Реально проебался, — Тэхёну самому смешно от своих слов. Хочется кубарем повалиться на пол и забиться в истерике, биться головой об стену и проклинать себя. А ещё лучше просто раствориться в воздухе и умчаться куда-то вдаль порывами ветра. Лишь бы родные карие глаза не смотрели с ненавистью и осуждением. — Я ненавижу себя за это… — он чуть ли не плачет — голос предательски дрожит — но держится особняком: Чонгук учил его не показывать слабость, учил быть сильным и идти с гордо поднятой головой до самого конца, каким бы он ни оказался. — И ты не поверишь мне, я знаю. Но прошу, выслушай, — Тэхён сжимает окаченелыми от холода пальцами подлокотники. Чонгук даже не смотрит на него. Не хватает смелости, чтобы вновь взглянуть в глаза любимого омеги, меж которых придется всадить пулю. Ким принимает это как разрешение продолжить. — Они не знают, что я рассказал тебе о своём же предательстве. Это сейчас сыграло тебе на руку. Ты уже час возишься здесь со мной, потому что любишь. Я вижу, как ты мечешься и не можешь направить на меня дуло. — Тэхён не слепой. Конечно, он видит. Он чувствует. Он знает. Он ценит. — А это значит, что мои люди успели разминировать твой самолет. Иначе бы до Гонконга ты бы не долетел. Благодарности не надо. Это мой предсмертный подарок. Чонгук медленно поднимает глаза и запускает пятерню в свои давно отросшие пряди. Он сжимает челюсть так, что сводит скулы. А Тэхён молча смотрит и ждёт. Он знает, что этот тяжёлый взгляд несёт в себе все самые скверные чувства в мире. И Тэхён заслужил их ощущать. Заслужил то, что Чонгук почти час выплескивал всю накопившуюся злость на него. — С чего мне тебе верить? — сипло спрашивает альфа, а самому кричать хочется. — Хотя бы ради того, что между нами бы… — Ты уничтожил всё, что между нами было, Ким Тэхён! — Чонгук зол. Альфа рычит и хватает омегу за лацканы темно-синего пиджака, давно залитого кровью. — Ты всё уничтожил… И снова тихий шепот, отвратительная тишина, и гул собственного сердца. Дышать тяжело. Ноги сводит. Губы немеют. Перед глазами мутная пелена. — Прости меня, Гук-и, — шепчет Тэхён. — Прости. — За прожитые мною годы я сделал лишь один вывод… — …никогда и никому нельзя доверять, — омега слабо усмехается — всё лицо буквально онемело, но стоило напрячься, как тело прошибало высоковольтным разрядом — и прикрывает глаза. — Я помню. — Я совершил огромную ошибку в своей жизни, когда поверил тебе. Чонгук отпускает лацканы и со всей силы сшибает стул ногой, на котором сидит заложник. С грохотом (альфе даже кажется, что это внутри его омеги рассыпаются кости) Тэхён летит на пол и ударяется головой о бетонный пол. Острая боль проходит раскалённым металлом по венам. Омега жмурится и хрипит, в очередной раз сплёвывая кровавую слюну. Чон смотрит с остервенением. Яростью. Бездонный кровавый океан буквально заставляет захлебнуться, когда Чонгук присаживается возле Тэхёна на корточки и плюёт ему в лицо. — Мразь, — шипит альфа и рука, как и всегда обрамленная дорогими кольцами, направляет глок в голову любимого омеги. Сильные пальцы еле касаются курка. Вот-вот нажмут. Тэхён с ужасом смотрит на то, как хладнокровно Чонгук смеряет его взглядом, в последний раз успевает уловить блеск в любимых глазах, прежде чем по складу разносится глухой выстрел…