Тёмный феникс

Водяная взвесь накрывает морской берег. Солнце светит так ярко, будто приплыло по небосводу прямиком с тропиков. Оно ласково играет на смуглой коже, укрепляя загар, стекается рыжими лучами по водной глади, дарит такое небывалое счастье, что лёгкие сводит от предвкушения. Омега сидит на песчаном пляже, зарываясь босыми ногами в раскалённый песок, глаза спрятал за солнечными очками, чтобы лучше видеть маленького альфу на своих коленях, что пальчиками перебирает песчинки и ищет средь них маленькие камушки, слушая, как редкие волны разбиваются о береговую линию, рассыпаясь каплями по всему периметру. Умиротворение. Так легко и спокойно. Омега полной грудью вдыхает аромат морского бриза, опускает глаза и смотрит на сынишку. Маленький черноволосый альфа кусает губу, стуча ладошками по песку, хмурит забавно свои густые, но тоненькие бровки, и тянется к папиной ноге, поглаживая. Омега смеётся, прочёсывая длинными пальцами чёрные кудри, и наклоняется к сыну, оставляя на пухленькой щёчке лёгкий поцелуй. ― Папа, ― лепечет альфочка и поворачивает голову к родителю, изучая его лицо большими карими глазками, ― а мы пойдём в водичку? Омега на сына без любви посмотреть не может. Он держит на руках свою кровь и плоть, и вновь целует ребёнка, но уже в другую щёчку. Альфочка улыбается широко, показывая беззубый рот (пару верхних зубов уже выпали, а коренные еще вырасти не успели), и шлёпает папе по груди, кивая головой на вновь разбившуюся волну. ― Ты хочешь купаться, солнышко? ― нежно тянет омега, взлохмачивая волосики на чёрной макушке. ― Очень, ― кивает малыш. ― А ты помнишь, что отцу обещал? Ребёнок пару секунд смотрит, облизывая розовые губки-бантики, и тут же сменяет улыбку в больших карих глазах на легкую грусть. ― Что мы дождёмся его и Хосока, а потом только пойдём купаться, ― дуется альфочка, а потом слезает с родительских колен и встаёт на ноги, отряхивая маленькие руки от песка. Папа кивает, гордясь своим малышом. Тот помнит своё обещание, и, несмотря на легкую обиду, проскальзывающую в тоненьком нежном голоске, держит его. Альфочка бегло осматривается, желая скорее на горизонте увидеть отца и старшего брата, а потом громко хлопает в ладоши, привлекая внимание омеги, на секунду засмотревшегося на алые волны. ― Папа, папа, там отец с Хосоком! ― ребёнок счастливо улыбается, хлопает в ладошки и раскрывает глазки так широко, что в карих радужках весь мир отражается. Омега переводит взгляд туда, куда указывает его сын, и поднимается с песка следом за ребенком, улавливая на себе взгляд мужа. Альфа со старшим сыном на руках неспешно идет по береговой линии и что-то увлечённо рассказывает малышу на своих руках. ― Папа, пойдём к ним! ― альфочка хватает родителя за руку и, прикладывая все свои силы, тянет его следом за собой в сторону отца. ― Гук-и, успокойся! ― омега слабо дёргает малыша за ручку, чтобы тот немного поумерил свой пыл, но тот совершенно не обращает на это внимания. ― Папа, быстрее! Омега смеётся, замечая, как самый старший альфа семейства качает головой, явно подумывая о том, чтобы пожурить младшего сына. Хосок на его руках хохочет так невинно и так по-детски, а потом оборачивается и засматривается на младшего братика, тут же спрыгивая с рук отца и принимаясь бежать в сторону папы. ― Гук-и! ― Хосок добегает до младшего брата и заключает его в объятия, целуя в макушку. Пятилетний альфочка с настоящей братской любовью смотрит на старшего, которому семь, и широко-широко улыбается. ― Хосок, хочу купаться! ― Гук-и клянчит и дёргает старшего брата за руку. ― Папа сказал ждать вас. Я дождался. Теперь пойдём в воду! Омега за спинами сыновей цокает, складывая руки на груди, и провожает взглядом двух своих чад, что вприпрыжку бегут к теплой морской воде, где продолжают разбиваться алые волны. Старший альфа медленно обходит мужа со спины, и крепко обнимает, притягивая омегу к себе за талию. Утыкается носом в медовую шею, вдыхает свежий аромат магнолии, давно смешанный с его собственным – фундуком, и целует совсем невесомо, наблюдая, как дети брызгаются, громко смеясь. ― Вот бы это счастье длилось вечно, ― мечтательно тянет омега, укладывая свои руки поверх рук мужа, покоящихся на его талии, и улыбается нежно. ― Оно будет длиться до тех пор, пока я жив, дорогой, ― обещает альфа. ― И солнце будет светить нам до тех пор, пока в нашей семье живёт любовь. ― Обещаешь? ― омега оборачивается, почти встречаясь губами с мужем, и тихо хихикает, замечая на себе взгляд полный счастья. ― Обещаю, ― и оставляет самый ласковый поцелуй на любимых губах. ― Ты соврал, отец… ― хрипит Чонгук, выпуская уже вторую обойму в мишень напротив. На земле стоит полупустая бутылка виски, рядом с ней патроны разбросаны, что каждые десять минут отправляются в магазин, чтобы быть вновь выпущенными в картонное тело напротив, а внутри ненависть. Чона разъедает желчь. У него все нутро сводит, болит неимоверно. Хочется вырезать себе каждый орган, а главное – сердце, лишь бы больше не мучиться, но его всё ещё что-то удерживает от этого безрассудного поступка. В новую мишень летит очередная обойма, разнося по округе звонкие отзвуки выстрелов. Чонгук рычит зло. Хочет выплеснуть всю свою боль лишь бы куда, а перед глазами любимый образ застыл. Медовые глаза, улыбка широкая, красивая, искренняя, волнистые волосы, обрамляющие худое лицо. Альфа стреляет ни в мишени. Альфа стреляет в образ, что видит перед собой. ― Лживая тварь! Кричит. Кричит не жалея связок, потому что до сих пор поверить не может в то, что его первая настоящая любовь, ради которой Чон был готов на все, оказалась одной из крыс. Из всех тех лживых тварей, которых он так презирает. Поверил. Доверился. И получил нож в спину. Глупец. Альфа вновь наполняет магазин, щёлкает предохранителем и поднимает оружие. Целится в мишень. И не может выстрелить. Не может нажать на курок, потому что видит не стандартную картинку бумажного человека с красной точкой на лбу. Видит родное лицо. Видит застывшие в глазах слезы, слышит слова о любви, будто их нашёптывают совсем рядом самым любимым в мире голосом, и сдаётся. Отбрасывает пистолет в сторону, тянется за бутылкой на земле и её швыряет в неизвестном направлении. Не может сдержать свой гнев. Свою слабость сдержать не может. Чонгук садится на землю, обессилив, глаза прикрывает и спиной упирается в ножку деревянной платформы. Глубокий вдох – и лёгкие жжёт. Глубокий выдох – жжёт под рёбрами. Терпеть боль вошла в привычку. Альфа её всю свою жизнь терпит, но такую ему ещё ощущать не приходилось. Она разъедает изнутри. Все органы будто кислотой обливает, и терпеть становится невозможным. В голове вновь всплывают картинки счастливого прошлого. Вот он с папой сидит на тёплом песке и ждет отца с Хосоком, чтобы, наконец, окунуться в прохладную воду. Вот он обнимает брата и вместе с ним бежит вдоль береговой линии. Вот отец клянётся, что все будет хорошо, пока он жив. И вот она ложь. Самая первая ложь в жизни Чонгука. Отец жив, а счастья нет. И солнце не светит. Любви в семье нет. Альфа её обрел, но потерял в неё веру. В одно мгновение просто был разрушен, потому что над городом вечно серая дымка пороха, в воздухе стоит запах крови, в сердце огромная дыра, и папы рядом нет. Чонгук устал быть сильным. Альфа роняет голову на руки и позволяет единственной скупой слезе скатиться по щеке. Одна-единственная слеза, но боли в ней куда больше, чем в самых громких криках без неё. Чонгук не знает, кому верить. Не знает, как теперь вновь себя собрать по частям, потому что единственный, кто не позволял ему сломаться всё это время, теперь никогда больше не будет рядом. Чон сам его лишил такой возможности. Ранил свой драгоценный алмаз. Взгляд без эмоций устремляется вперед. Перед глазами все размыто. Нет сил встать. Альфа перенёс свой рейс до Гонконга на следующую ночь. В эту его единственным желанием была смерть. Смерть Пак Чимина. Человек, разрушивший его жизнь, должен быть разрушен сам. Он должен понести наказание от главного вершителя города, усеянного пеплом и кровью, за невинные смерти, за разбитые души, за всю жестокость, что была обрушена на когда-то солнечное место, находившееся под крыльями семьи Чон. Чонгук сделает для этого всё. Но после того, как найдёт в себе силы собраться по частям назад. Головная боль в висках пульсирует с самого утра. Затылок ломит. От громких звуков в ушах звенит. Тело ватное. Бессонная ночь не прошла следом. Забыться в алкоголе. Но не в наркотиках. Чонгук к этой дряни даже прикасаться не хотел. Смотрел на белый порошок, рассыпанный по прозрачной поверхности журнального столика, а потом с громким рыком смахнул его ладонью, образуя в воздухе белую дымку. Потому что Тэхён ему когда-то сказал, что это ни к чему хорошему не приведёт. Хосок годами твердил, с болью в сердце наблюдая за медленным разложением своего младшего братика, что это – самоуничтожение. Годами старший альфа пытался донести простую истину, а она смогла отложиться в голове только после того, как эти же слова маленький омега повторил. Потому что его Чонгук услышал. От этого становилось лишь хуже. Хуже от того, что альфа, упиваясь алкоголем, топил в нем своё желание вновь прижать хрупкое тело к груди. Нужда в маленьком омеге, что вскружил ему голову своим умением широко мыслить, ведь именно та самая первая встреча осела в гнилой чоновой душе пеплом без возможности избавиться от него. Он стал его сильнейшим наркотиком, с которого невозможно слезть по щелчку пальцев. Чонгуку Тэхёна пустили внутривенно, как вакцину, и давно забытые чувства любви стали её побочными эффектами. Вызвали привыкание. Зависимость. Чонгук ненавидит быть зависимым. Это отвратительное чувство в груди разливается пожаром. Оно альфу злит. Чон сильный, всегда был, никогда не привязывался, потому что попросту не находил в людях то самое, что стало бы толчком. В Тэхёне нашел. Нашел ту искру юношества, которой маленькому Гук-и не хватало самому. Разглядел в омеге того, кого любил больше жизни, и поверить не мог, что его давно истлевшее сердце вновь зажглось и возродилось из пепла. Чонгук в Тэхёне родного папу увидел. Та забота, та искренность, те переживания, что дарил ему девятнадцатилетний омега, вскружили голову. Заставили вновь поверить в то, что среди всей тьмы, окружавшей его на протяжении пятнадцати лет, всё же есть луч света. Дерзкий луч света, что ворвался в жизнь Чонгука и подарил мимолётное спокойствие. Только он же его и отнял. Мысли в голове роем цикад разрушали весь внутренний баланс, что строил альфа долгие годы, и лишь поэтому он с трудом поднялся с постели, вынуждая себя собираться. Холодный душ не пробуждает, как и горячий кофе с коньяком. И ярость где-то там внутри сжирает. Внешне спокойный, угнетённый, а внутри пламя полыхает, желая все сжигать на своем пути. Погода не радовала. Приближался декабрь. Снег, выпавший совсем недавно, растаял, оставив после себя лишь ледяной голый асфальт, при том, что температура колеблется от пяти до десяти градусов. Удивительно тепло для зимы. А Чонгуку плевать. Быть может, он бы и радовался, увези он Тэхёна посреди корейской зимы куда-то в тропики, чтобы омега насладился ярким солнцем, забыл о всех невзгодах и утопал жаркими ночами в любви, но теперь об этом даже думать страшно. Чонгук боится окончательно с ума сойти. В салоне авто слабо пахнет грецкими орехами с медом, и альфа сжимает челюсти до скрипа. Всё. Всё ему напомнает о человеке, сумевшем так быстро проникнуть в скупую душу и разрушить её за считанные секунды. Он себя ненавидит за ту слабость, что перед ним испытывает, и теперь сердце болит невыносимо в двойном объёме. Он любит до дрожи, а пулю всё-таки в себе силы нашел пустить. И оставил истекающего кровью омегу в том холодном ангаре, с которого все началось. Ужасен. Но он вершитель этого бренного города. Значит, сделал всё правильно. Тэхён предал. А предатели гибнут сразу. Закон. Как и то, что никто не смеет трогать то, что принадлежит братьям Чон. Кроме самих братьев. Сыквон не спрашивает об омеге главы всю дорогу, пусть и видит его отвратительное состояние: глаза красные, а под ними синяки огромные залегли; кожа бледная, без того привычного румянца говорит о том, что Чон истощён; губы потрескались, потому что альфа кусал их пол ночи, заливая в себя алкоголь литрами, лишь бы от ноющей боли избавиться. Водитель молча вёз Чонгука к офису компании – разговаривать с боссом в таком его состоянии опасно. Не факт, что он останется жив. Прохладный ветер обдаёт, стоит только Чонгуку выйти из машины и прикурить, подняв голову к серому небу. Оно, как и всегда, плачет, кричит, просит милосердия, но его в этом городе пороха и крови давно уж нет. Здесь царит только морок, поглощающий каждый день всё больше и больше. Он сжирает изнутри, и, наверное, сейчас, это пасмурное небо без единого проблеска света отображает состояние чонгуковой души. Густой дым растворяется на ветру, стоит ему только покинуть рот альфы. Сыквон стоит рядом, понурив голову, и попросту наблюдает за проезжающими мимо автомобилями. Перед Чоном проходят его же сотрудники, низко кланяясь перед своим руководителем, а он на них даже внимания не обращает. Никогда не обращал, потому что Чонгуку зачастую и дела до них не было, а сейчас уж точно. Ему и до себя сейчас дела нет. В груди плещется жажда крови, и он только думает о том, что сорвётся на ни в чём не повинных людях. Невинные люди страдать не должны из-за его личных проблем. А так хочется вновь окунуть руки в алую вязкую гладь. Держится. Бросает окурок в урну возле входа и, наплевав на всех, поднимается в свой кабинет. До ужаса тихо. И вновь пахнет медом. Такой приятный аромат окутывает все вокруг, где бы ни находился омега. А был он везде. Здесь, в офисе, в машине, дома. В сердце. Чонгуку паршиво. У него руки уже трясутся, но он старается игнорировать эту режущую боль под рёбрами. Он впервые хочет, чтобы рядом оказался Хосок. Брат его всегда мог утешить, всегда мог помочь и вправить мозги. Да, он сначала не послушает, огрызнётся в силу своего характера, пустит желчь, чтобы любимый старший братик в ней захлебнулся. Чонгук нарочно сделает больно, но все равно ведь рано или поздно прислушается. А Хосок сейчас далеко. Ему быть здесь нельзя ради его же безопасности. И это одновременно радует и печалит. Чонгук себя никак понять не может. Альфа тяжело вздыхает, снимает пальто, вешая его на плечики, и движется к своему столу. На нем аккуратно сложен лист с навязчивой подписью «Господину Чон Чонгуку», и сердце почему-то пропускает удар. Чон с опаской смотрит на послание, мысленно предполагая, кто его отправитель, и всё же раскрывает, замирая. До боли знакомый почерк. «Я не заслуживаю прощения, знаю. Даже если на то, что я сделал, у меня есть весьма веская причина. Ты любил (любишь?) меня, а я вот так в наглую посмел растоптать твои доверие и любовь. Совершенно не знаю, для чего сейчас пишу эти строки, пытаясь унять дрожь в теле, но хочу, чтобы ты знал, что я пошёл добровольно не потому что ненавижу тебя, не потому что вдруг решил примкнуть к сильной стороне, понимая, что мы…ты в проигрыше… Вовсе нет. Я люблю тебя. Люблю той безумной любовью, о которой мечтал всю жизнь. Лучше альфы в моей жизни и быть не могло. И я никогда тебя не боялся. Ни твоей жестокости, ни крови, в которой твои руки по локоть. Я люблю в тебе всю твою нежность, что ты прячешь, а показываешь только мне. Люблю и то, что ты заботишься так, как никто и никогда. И я не врал, когда говорил, что умру за тебя. Или из-за тебя. Я пишу эти строки перед тем, как пойду к тебе говорить о том, что предал. Ты сейчас, вероятно, хочешь перерезать мне глотку. Вновь… Просто я не сомневаюсь в том, что ты и слушать меня не станешь, а сразу вновь совершишь правосудие, наказав предателя. И мне страшно, Чонгук. Нет… Гук-и… Мой любимый Гук-и. Да, мне страшно. Очень. Настолько, что я подумал уже несколько раз о том, чтобы просто застрелиться и не терпеть всю эту боль. Сдаться, как трус. Но во мне твой стержень. Ты воспитал меня, дал то, что никто никогда не сможет. Силу. Силу идти дальше. Силу прийти к тебе и рассказать об этом. Ведь так поступают сильные люди? Не бегут, как крысы, а идут признавать свои ошибки. Я признаю. Признаю, что виноват перед тобой, Хосоком, Юнги… Перед всеми вами, но я это сделал, лишь потому что люблю. Звучит дерьмово, да? Знаю. Знаю, что это чёртово оправдание. Да его и таковым назвать нельзя, потому что всё это чёртов бред. Такому нет оправданий и никогда не будет, но…если ты хоть раз дашь мне шанс всё объяснить, клянусь, я упаду в твои ноги и буду молить о прощении. В первую нашу встречу я уже думал об этом, знаешь. Чтобы просто упасть тебе в ноги, кланяться и целовать обувь, лишь бы ты меня отпустил. А теперь я не хочу тебя отпускать. Не хочу, потому что без тебя я не смогу. И чтобы ты был рядом, так же целовал, обнимал, показывал всю свою нежность лишь мне одному, я готов с сотнями ножевых и огнестрельных валяться в твоих ногах и целовать землю, по которой ты ходил. Я не подлизываюсь. Знаю, что ты это ненавидишь. Ты ценишь искренность. И я сейчас как никогда искренен. Если я выживу, то прошу лишь об одном одолжении, господин Чон. Дайте мне шанс на то, чтобы я всё объяснил. Клянусь, лгать не стану. А если это последние строки в моей жизни, то знай, что безумно тебя люблю, Гук-и. Люблю настолько, что пошёл на это ради тебя. И умер я за тебя. Как и обещал. Навеки (не?)твой, Ким Тэхён» ― Ты навеки останешься моим, ― хрипит Чонгук, сминая в руках исписанный лист. И вновь одолевает злость. Чонгук так хочет верить, что Тэхен сказал правду. Он ведь никогда ему не лгал. Правда ведь не лгал. Он так долго добивался растопленной корки льда на альфьем сердце, что просто не может сейчас лгать, излагая всю свою душу на чёртовом листе бумаги. У Чона трясутся руки. Он садится в своё кресло и зарывается пальцами в смоляные волосы, сжимая их у корней. Попытка заглушить моральную боль. Тэхён знал, что после своих откровений, у него практически нет шанса выжить. Чонгук не из тех, кто прощает. Особенно предательство любимых его сердцу людей. И омега об этом прекрасно знал. Знал, и всё равно пошёл к своему судье в грехах каяться. Маленький омега стал взрослым мужчиной. Чонгук прикрывает глаза и носом тянет воздух, пытаясь расслабиться. Скомканный лист бумаги лежит на столе, и дуновением ветра слетает альфе на колени. Чон открывает глаза и замечает, что на обратной стороне гораздо мельче написано ещё одно единственное предложение: «Чимин на окраине города в заброшенной психиатричке. Ищи его там». Чонгук сглатывает вязкий ком в горле и не верит своим глазам, промаргиваясь. Текст был точно выведен тем же почерком, что и всё письмо, а значит и его написал Тэхён. Альфа на секунду задумался о том, не кажется ли ему и что это значит. Предавать, чтобы после раскрывать карты. Двойная игра? Желание быть услышанным. Но больше Чон вопросов не задаёт. Ни себе, ни кому бы то ни было. Встаёт и собирает свою охрану, чтобы положить конец всему тому, что начал Пак Чимин. Вершитель наконец-то нашёл свою главную цель. Справедливость должна восторжествовать.