Тёмный феникс

― Я всё ещё с тобой не разговариваю, ― омега настроен серьезно. Он складывает руки на груди и смотрит прямиком в камеру, желая через экран прожечь огромную дыру в своём собеседнике. Хосок тихо смеётся, и эхо его голоса разносится по всей гостиной. Ещё недавно каждый уголок его дома был наполнен голосом и ароматом Юнги, его смехом, а ночами – стонами. Сейчас невыносимо тихо. И без Мина альфе здесь одиноко. С тех пор, как Чон отправил Юнги в Сицилию, а сам остался присматривать за братом, он в доме своём почти не появлялся. Каждый угол ему напоминал о присутствии омеги. Трудно было выносить разлуку, когда Хосок так сильно привязался к юной ранимой душе, сам того и не заметив. Хотелось сорваться. Просто наплевать на всё улететь туда же, лишь бы быть рядом. Но в альфе здравый смысл вовремя пробудился, дал ему понять, что на другом континенте Юнги в безопасности, а Чонгук в городе, где за каждым столбом мог прятаться их общий кошмар. Он нужен брату, как бы тот этого факта не отрицал. Хосок сделал правильный выбор. И глядя на омегу по ту сторону экрана ноутбука, улыбается, потому что видит, что несмотря ни на что, Мин рад его звонку. ― Юнги, прошу тебя… ― Нет, Хосок, ― Мин мотает головой и поджимает губы так, что они практически исчезают с его лица. ― Я…Я понимаю, что ты это делаешь для того, чтобы обезопасить нас, но ты рискуешь собой! ― Я знаю, милый, ― альфа кивает и опускает взгляд на руки, сцепленные в замок на коленях. ― Но поверь, что там, вдали от меня…безопаснее, ― Чон делает глубокий вздох – переводит дыхание. Он подавлен. Подавлен всем происходящим, и сейчас, когда обстановка накаляется с каждой секундой, становится уже невыносимо держать себя в руках. ― Сейчас опаснее, чем было до, Юнги. Гораздо. И то, что творится последние дни… Это невыносимо. ― Что происходит? ― тихо спрашивает омега. Юнги самому страшно. Он смотрит на Хосока, что опустил голову и дышит тяжело – заметно по сильно вздымающейся спине – и терзает себя в сомнениях. Он уже задал вопрос, и лишь после своих слов думает о том, хочет ли действительно знать на него ответ. Юнги морально сильный, Хосок это знает. Но альфа в этом плане сильнее. И если он в состоянии разрушения и самоугнетения, если он настолько подавлен, то Мину и знать не стоит, просто потому что это его разрушит. Он не знает о том, что произошло с Тэхёном, и, узнав, сорвётся в ту же секунду, закатив скандал. Он не знает, в каком состоянии Чонгук и то, что младший Чон уже вторые сутки себя корит, себя ненавидит, себя уничтожает. Юнги не так близок с братом своего альфы, но непременно рванёт узнавать почему несломимый Чон Чонгук – глава сильнейшего клана, феникс в человеческом обличии – вдруг стал абсолютно беспомощным. Хосок не может допустить того, чтобы Юнги накручивал себя ещё больше. Сейчас держать омегу в неведени куда безопаснее, чем всё рассказать, поэтому он вздыхает, поднимает красные от недосыпа и стресса глаза на экран ноутбука и шепчет еле слышно, но так, чтобы Юнги точно услышал: ― Тебе не стоит знать. Омега по ту сторону кусает губу, смотрит с мольбой в слезящихся глазах и прижимает руки к лицу, не желая своих слёз показывать. ― Хосок, пожалуйста… ― Нет, малыш, ― мотает головой, ― пойми, прошу, я…я не могу сказать. Так будет лучше, ― всё тот же еле различимый шёпот. ― Лучше? ― в голосе омеги проскальзывают истерические нотки. Он убирает ладони от лица, являя пару слезинок, что стекают по алебастровым щекам, и шмыгает носом, разглядывая лицо Хосока в мониторе своего ноутбука. ― Лучше для кого? Я сижу здесь, блять, за тысячи километров от своей…семьи, ― неверяще мотает головой Мин. Он всё ещё не может поверить в то, что люди, год назад поймавшие его возле ангара, вселяющие страх и желание сбежать куда подальше, станут его семьёй. Ближе семьи Чон и Тэхёна у Юнги никого нет. И вряд ли когда-то будет. ― Хосок, я уже извёл себя. Ты неделю мне не отвечал ни на смс, ни на звонки. Я не знаю, что происходит с тобой, с Тэхёном, с Чонгуком! Вы там, где этот ебанутый психопат, готовый растерзать вас на куски из какого-то чувства превосходства и нелепой мести. Вы там, где он близко. А я здесь. Далеко. И мне так страшно, потому что вы все молчите. Тэхён второй день не отвечает мне, хотя писал ежедневно, узнавая, как я. Я имею право знать, что происходит! Юнги злится. С каждым своим словом омега повышает тон. Под конец уже почти кричит, сжимая руки в кулаки, лежащие на коленях. Он устал. Устал не меньше всех тех, кто пытается бороться и что-то предпринять, чтобы, наконец, избавиться от Пака. Устал, потому что ни черта не знает, и эта неизвестность его до ужаса пугает. Он просыпается с мыслями о том, что все они уже мертвы, и засыпает ровно с теми же. Невыносимые пытки для хрупкого омежьего сердца. ― Юнги, перестань, ― голос Хосока звучит как отрезвляющая пощёчина. Альфа напряжён не меньше. Мотает головой, потому что тоже уже устал, а спор с Юнги его сейчас к дзену уж точно не приведёт. Наоборот, раззадорит лишь больше. ― Я понимаю твои чувства, понимаю я, блять! ― почти рычит, зарываясь пальцами в густые тёмные волосы. ― И я до безумия хочу, чтобы всё это закончилось, малыш. Хочу прижать тебя к себе и не отпускать, просто наслаждаясь минутами единения вдали от всех преград и опасностей, обрушившихся на нас, но нельзя! Нельзя, блять, Юнги! Я не прощу себя никогда в своей жизни, если с тобой что-то случится! Он поднимает взгляд полный боли и отчаяния на парня по ту сторону экрана и сжимает губы сильно, потому что Юнги плачет. Плачет, стирая тыльной стороной ладони влажные дорожки с раскрасневшихся от слёз щёк, а Хосок даже помочь сейчас ни чем не может. Может просто сидеть за тысячи километров, пялиться в камеру и говорить о том, что скучает и не простит себе, если кто-то посмеет нанести его любимому омеге вред. Потому что он не защитил. Он не уберёг. Не смог обезопасить. Какой же тогда он, черт возьми, альфа? Какой он представитель главенствующей семьи этого гнусного города, если не смог уберечь своего омегу от всех невзгод? Правильно. Никакой. И Хосок от этого вновь себя ненавидеть начинает. Потому что беспомощен. Все, что ему остаётся сейчас – следить за братом, что медленно себя разрушает и корит за то, о чём ещё бедная минова душа не знает. ― Хосок… ― тихий всхлип из динамиков заставляет даже съёжиться. ― Пожалуйста, ― и снова всхлип. Альфа вновь голову опускает, лишь бы слёз больше не видеть. Не видит – смотрит в пол. Но слышит. И так отчетливо, что хочется либо уши себе отрезать, чтобы не слышать ни черта, либо сердце вырвать из груди, чтобы не болело так сильно. ― Нет, Юнги, ― монотонно звучит от Чона. ― Я не могу, прости. ― П-почему? ― голос омеги дрожит. И для Хосока это сродни тупому лезвию в грудине. Отвратительно ноет. ― Я уже назвал тебе причину, ― всё та же монотонность. ― Обещаю, как только всё закончится, а я надеюсь, что осталось ждать совсем немного, я тебе всё расскажу. Обещаю, Юнги. Клянусь. Только… ― он поднимает взгляд, смотрит последний раз в родные кошачьи глаза, что слезами наполнены, и вздыхает, просто наслаждаясь. Вдруг не сможет их больше никогда в своей жизни увидеть? ― …не важно. ― Решает промолчать. И так невыносимо. И так разрывает изнутри агония. ― Мне пора, ― и поднимается с дивана, ― я люблю тебя, Юнги. Очень люблю. Звонок прерывается. Хосок даже не желает услышать ответа от омеги, потому что знает и так, что Юнги его тоже. Тоже любит, тоже очень. Он знает, но слышать этого не хочет, потому что сердце в грудной клетке сожмется так, что начнёт давить на легкие. Альфа задыхаться начнёт и передумает. Передумает ехать к брату, когда тот в таком отчаянии, что и не снилось.

***

В одной руке любимый глок с полным магазином. Корпус ствола переливается подлунным светом. Так и манит спустить его курок. Так и кричит о предстоящих смертях. И об одной кричит, что сердцу больнее всего пришлась. Та, о которой душа плачет. Та самая, что израненной птицей в клетке на большом и ржавом замке сидела. Та самая, что когтями своими свободу себе выцарапывала, что раны бередила, разрывала их, оставляя кровоточить, чтобы один единственный человек смог их залечить. И он смог. И снова сам же разодрал в клочья. В другой руке – полупустой бокал виски. Всего один, больше нельзя, иначе хуже будет. И алкоголь в бокале по стенкам разливается, потому что рука трясётся. Так хочется эту немыслимую боль в синтетике заглушить. Хоть один раз позволить слизистой в ноздрях гореть от того, что наркотик в организм проникает, но альфа себе запрещает. Он пообещал. Пообещал одному маленькому омеге – на деле оказавшимся куда сильнее, чем сам он, – что бросит. Что не станет больше упиваться несуществующей эйфорией, потому что она мимолетна. Она – плод воспалённого дрянью воображения. И он ведь до сих пор обещание держит, потому что знает, что сделает себе лишь хуже, и ни к чему хорошему это не приведёт. Чонгук Тэхёну тогда поверил. Поверил и тогда, когда омега к нему каяться пришёл. Честно признаваться, что да – согрешил. Предал. А когда тот умолял о прощении и клялся, что сделал это ради самого Чонгука – не поверил. Потому что рассудок уже был затуманен. Гнев кровь в венах кипятил. Альфа чувствовал, как она в висках пульсирует, как разрушает, как сам готов взорваться, и оправдания уже не слушал. А теперь вот сидит с пистолетом в одной руке, виски в другой и смотрит на то прощальное письмо, что оставил ему Тэхён. Потому что: «…я это сделал, лишь потому что люблю» «Люблю той безумной любовью, о которой мечтал всю жизнь». И потому что: «Лучше альфы в моей жизни и быть не могло». Чонгук на периферии. У него внутри всё кислотой облито, потому что он мотивов понять не может. «И я не врал, когда говорил, что умру за тебя. Или из-за тебя», ― в его голове набатом звучит. Он никогда в любви Тэхёна не сомневался. Никогда. Всегда верил, даже если отрицал. Потому что сам любит. Любит до беспамятства. И любил. Полюбил еще тогда, когда сутками возле его постели сидел. Но так боялся. Боялся себя и своих чувств, потому что то тепло, что разливалось мёдом по всем органам, обволакивало, утаскивало за собой на дно. И Чонгук так боялся потонуть, лишь поэтому тянул. И так мало времени уделил своему счастью. А теперь это счастье никогда к нему больше не вернётся. Потому что в сердце теперь навеки один омега, что смог его склеить. Смог склеить. Смог разбить. И больше никто и никогда не прикоснётся к нему голыми руками, потому что жжёт невыносимо, даже когда Чон сам пытается до него дотянуться. Другому в нём уже места нет и никогда не будет. Он больше не сможет вытерпеть этот Ад, что пришлось пройти уже во второй раз. На третий даже сильного Чонгука не хватит. Альфа ещё раз смотрит на лист, вновь бегает взглядом по строкам, не понимая, что он сделал не так, а потом сминает его, гневно рыча себе под нос что-то, и швыряет комок в сторону. Стакан с виски со звоном опускается на стол, а рука с пистолетом поднимается. Он готов и больше ждать не намерен. Поднимается с дивана и застывает на месте, когда в отражении в окне замечает до боли знакомый и такой родной силуэт. Не верит глазам своим. ― Нет, ― Чонгук мотает головой и оборачивается, чтобы удостовериться, что с ума не сошел. ― Далеко собрался? ― в голосе ни грамма упрёка, насмешки. Сталь. И ни грамма эмоции. ― Хосок? ― альфа моргает. Часто моргает, пытаясь брата, как пыль, сморгнуть. Чонгук же знает, что старший Чон за тысячи километров. А он вот – стоит, облокотившись о дверной косяк, руки на груди сложил и смотрит так, будто готов своими руками разорвать младшего брата. ― Далеко собрался, спрашиваю, ― альфа отталкивается от дверного проёма, проходит вглубь просторной гостиной и останавливается прямиком напротив Чонгука. ― Что… что ты здесь делаешь? ― у альфы даже рука с пистолетом дрогнула. Он в неверии смотрит на старшего брата, и всё происходящее кажется ему сном, не иначе. ― А ты думал, что я оставлю тебя здесь одного? ― и вновь ни насмешки, ни упрёка. Голос ровный. Не выражающий ровным счётом ничего. ― В таком дерьме? ― И как долго? ― хрипит младший альфа, поджимая губы. Он всё ещё не верит, что Хосок рядом был всё это время. Не может быть такого. Он… лгал? ― Достаточно, ― цокает старший, и подходит к брату ещё ближе. Хосок хватает Чонгука за руку, ту, в которой пистолет сжат до белых костяшек, смотрит и прикрывает глаза, вздыхая. ― Решил найти упоение грешной душе в самоубийстве? Чон-младший от такого предположения вздрагивает. Он дрожит в принципе от присутствия старшего брата. Чонгук впервые перед ним боится. Потому что взгляд, которым его смиряют, прожигает до костей. Чонгук так обычно смотрит на тех, кто перед ним провинился, чтобы страх вызвать. Чтобы его, господина Чона, боялись и уважали. Так сейчас смотрит Хосок. Никогда прежде своего характера не проявляя, теперь стоит перед ним и испепеляет, спрятав руки в карманы классических брюк. Он старший. Он имеет превосходство. Он – единственный, кто мыслит сейчас более-менее здраво. ― Нет, ― Чонгук чуть ли не мямлит, отвечая неуверенно. Альфа впервые страшится сурового взгляда старшего брата. Хосок на него всегда с заботой и любовью смотрел. Да, нотки строгости присущей, но вот так – испепеляюще – впервые. Потому что больше не может смотреть на то, как Чонгук себя разрушает. ― Тогда я не могу понять, почему ты посреди ночи с виски и пистолетом сидишь в темноте в гостиной. ― Хосок, не надо, ― Чонгук убирает ствол в нагрудную кобуру, что прячется под чёрным пиджаком, и поднимает на старшего брата растерянный взгляд. ― Я разберусь со всем сам. Тебе не стоило здесь появляться. ― Ты сдохнуть хочешь? ― старший Чон больше не церемонится. Альфа хватает младшего брата за шею и сжимает пальцами, причиняя слабую отрезвляющую боль. ― Отпусти меня, блять! ― Чонгук рыпается, кулаком бьёт под дых, желая добиться освобождения, но альфа лишь рычит и сильнее сжимает шею младшего брата. ― Отпусти, Хосок! Я сегодня же с ним покончу! ― Тогда и себе место вырой рядом, безмозглый! Чонгук вновь рыпается, вновь пытается Хосока ударить, но старший Чон вовремя перехватывает руку Гука, сдавливая запястье до злостного шипения младшего альфы, а затем отпускает и даёт пощёчину. Сильную. Такую, что глаза слезятся и звон в ушах белым шумом. ― Приди ты, сука, в себя! ― и вновь пощёчина, но уже по другой щеке, чтобы Чонгук наконец перестал поддаваться вспышкам своего гнева с примесью героизма. ― Хватит, Гук! Нет больше времени для глупых игр! Всё, блять! Пойми ты это уже наконец! Больше нет возможности оступиться! Хосок трясет Чонгука за плечи, как в детстве, когда настойчиво объяснял младшему братику, что нельзя в рот брать то, что валялось на земле, а тот ему в ответ моргает. Моргает, потому что ответить не знает что. Его эти хлёсткие удары по щекам в чувства привели, поумерили пыл идти и рвать, наплевав на самого себя, и теперь он молча слушает, что ему брат говорит. ― Ты не пойдешь туда один, Чонгук, ― спокойнее продолжает альфа. Он отпускает брата, понимая, что тот, наконец-таки, угомонился, и отходит от него на пару шагов назад, поправляя полы пиджака. Ладонь колет от двух пощечин, но Хосок старается не зацикливаться на физической боли. Ему моральной сейчас вполне достаточно. ― Я убью его, ― монотонно звучит голос Чонгука. ― Любой ценой, Хосок. Даже если цена – моя собственная жизнь. Альфа качает головой. Понимает – брат неисправим. И могут пройти годы, но Чонгук никогда не сделает шага назад. Его решения – закон. Как для людей под его началом, так и для самого себя. ― Тэхён не одобрит твоего выбора, Гук, ― цокает старший брат, а сам на младшего косится. Его реакцию узнать хочет. И Чонгук замирает. Просто вмиг останавливается – кажется, даже дышать перестает – и смотрит в одну единственную точку, не моргая. Хосок знает – затронул недосягаемое. То, что младший брат прячет глубоко внутри и никогда никому в этом не признается. Любовь к омеге. Безумную, безудержную. Ту, что его распаляет. Ту, что дарит невыносимую боль. ― Тэхён мертв, Хосок, ― в полголоса шепчет Чонгук, медленно поворачивая голову к брату. Боится реакции. ― Благодаря мне, ― добавляет на выдохе еле слышно. Хосок эмоций никаких не выражает, но по его отстраненному взгляду Чонгук понимает – знает. И, наверное, он сейчас в какой-то мере даже благодарен судьбе. Изъясняться с братом и бередить ещё даже незажившие раны желания нет никакого. Старший альфа поджимает губы, смотрит на младшего в упор, не моргая, и говорит в полголоса, будто боится нарушить воцарившуюся тишину: ― Тогда сделай так, чтобы его смерть не была напрасной, ― разворачиваясь, на выдохе выдает Хосок, а затем добавляет, возвращая голосу твердость: ― Я жду тебя внизу. И скрывается за дверью, давая брату возможность хоть немного остудиться. Небо затянуто черной мглой. Нет и единого намека на звёзды, что освещали бы путь. Чёрный мерседес мчится по почти безлюдной улице, рассекая воздух. Чонгук заметно нервничает, и это не скрывается от внимательного взгляда Хосока рядом. Старший альфа и слова не говорит, лишь молча наблюдает за тем, как смыкаются руки на руле, как голова чуть наклоняется в бок, но взгляд сосредоточен. В нём демоны сомнения сеют. Чонгук колеблется. Хосок это колебание видит, поэтому хлопает младшего брата пару раз по плечу и старается улыбнуться. Выходит натянуто – настроение совершенно не то. Но Гук этот жест принимает. В темноте ночи его демоны буквально сжирают. Они жаждут крови. Желают расправы. И сыты они будут лишь восторжествовавшей справедливостью. Заброшенная психиатрическая лечебница выглядит весьма устрашающе, и братья, выйдя из машины, переглядываются, разделяя одну усмешку на двоих. Об этом полуразрушенном здании на окраине города мало кто помнит, и в голову даже закрадывается мысль, что Чимин сделал умный ход, выбрав своим укрытием именно его. Чонгук вот не догадался. С губ младшего альфы срывается истеричный смешок, когда он, выбрасывая окурок в сторону жухлого куста, проверяет наличие оружия под своим пиджаком – тревога никак не отпускает, а затем вместе с братом направляется ко входу. Старые ржавые двери раскрываются с ужасным скрипом, что сделай ты одно неверное движение – рассыпется все здание к чертям собачьим. На первом этаже стоит аромат свежести, но лишь потому, что окна разбиты и сквозь них напрямую просачивается морозный воздух с улицы. Хосок осматривается, медленно ступая по изрядно потрескавшейся плитке на полу, в попытке избежать ненужного шума. Внимание привлекать ой как не хочется. Чонгук держится рядом, изредка поглядывая назад. Темно. На улице поздняя ночь. И освещения как такового нет. Лишь слабый свет фонарей падает в разбитые оконные рамы, позволяя видеть самый минимум. Как будто они кричат: «Я освещу, укажу путь к тому, кого вы ищете!». И Чонгуку кажется, что он эти крики фонарей слышит. Альфа взглядом ведёт по стене, покрытой какими-то больничными заметками, и останавливает его лишь там, где луч света указывает на дверь с лестничными пролётами. Чонгук подходит к Хосоку сзади, толкает брата в плечо, чтоб тот на него внимание обратил, а затем головой кивает в сторону той самой двери. ― Выше, ― подтверждает догадку младшего брата альфа. ― Кабинет главврача? ― Вряд ли этот ублюдок будет отсиживаться в палатах для психов, ― фыркает Гук. ― Кабинет главврача. ― Третий этаж, кажется, ― продвигаясь к выходу на лестничную площадку, неуверенно произносит Хосок. Чонгук задерживается у самого прохода, глазами пробегаясь по изношенной временем табличке с местонахождением тех или иных кабинетов, и, когда замечает, что нужный им кабинет действительно находится на третьем этаже, кивает брату. На лестнице по-прежнему пахнет морозной свежестью, но уже с нотками медикаментов. Чонгук больницы терпеть не может. И дело вовсе не в том, что это место и этот отвратительный запах напоминает ему те бессонные ночи, что он провёл возле кровати Тэхёна. Он никогда себе в этом не признается. От одного запаха воротит. Младший Чон хмурится, шипя себе под нос, но уверенно поднимается вверх, по пути вынимая пистолет из кобуры. Он должен быть готов. Пусть не морально, так хоть физически. Сегодня альфа намерен положить конец своим страданиям. Найти упоение своей душе, жаждущей расправы и мести за ту боль, что была ей причинена. Второй этаж сразу же проходят мимо, останавливаясь у входа на третий. Хосок сглатывает тяжело. Он сам твердил Чонгуку, что пора отбросить страхи, прийти в себя, наконец, вернуть взгляду его былое хладнокровие и сталь, что одним рывком разрывает плоть на мелкие куски. Но самого что-то там внутри гложет. Чонгук смотрит перед собой, в одной руке сжимает пистолет, а второй нажимает на дверную ручку. Он вдыхает полной грудью, потому что здесь пахнет кровью. Аромат, что дарит Чону небывалый прилив сил. Он облизывается, в миг забывая о всех своих демонах, что душу израненную гложут. Потому что они нашли другую кормушку. Запах крови их кормит. Чонгук любит смерть. Он ей живет, верша правосудие, и этот металлический аромат, заполнивший каждый уголок третьего этажа, для него – отрада. ― Он здесь, ― шепчет младший альфа, когда Хосок обходит его стороной и из кобуры на бедре вынимает свое оружие. Любимый кольт, подаренный отцом на совершеннолетие. Тогда самый главный и старший альфа семейства считал, что бразду правления кланом примет его старший сын. Только он и не подозревал в тот момент, когда торжественно вручал старшему ребёнку его первое оружие, что младший окажется куда хладнокровнее, сильнее и опаснее Хосока. Он был приятно удивлен. Но только Хосоку никогда не мешало это взяться за огнестрельное и разгромить пару мишеней, пробив с десяток отверстий прямиком в голове. Хосок убивал, но каждый раз его совесть не позволяла жить спокойно, разъедая изнутри. Поэтому не смог стать главным. В Чонгуке жалости нет. И совесть его крепко спит, не доводя до исступления каждый раз. А Хосок рядом. Он, как тень, что всегда нашёптывает верные решения, не в силах их исполнить сам. И крепче этой братской связи нет ничего. Альфа оборачивается, кивает младшему брату, замечая звериный оскал в его взгляде (хищник вновь проснулся, вновь жертву себе нашел), и одной рукой указывает на направление, где, по всей логике, располагается кабинет главврача. Холодно. В этом здании чертовски холодно, и Чонгук чувствует, как немеют его пальцы, крепко сжавшие глок, да только жар от аромата крови, разливающейся по телу, распаляет. Хосока греет вновь та страсть и желание эту кровь проливать в брате. Поэтому, когда в конце бесконечно длинного коридора с множеством палат и кабинетов терапии они замечают табличку «Главный врач. Лин Сухён», переглядываются. Нашли. Рвение, обуздавшее двоих, в секунду затихает. Кажется, что и сердца альф замерли одновременно. За спиной слышатся шаги. Глухие, но эхом разбивающие звенящую тишину. А затем голос, что оба так ненавидят, режет слух своей наигранной радостью: ― Боже, братья Чон! Вдвоём! Какая встреча! ― играя аккуратными бровями, скалится альфа напротив, сложив руки за спиной. ― Я так скучал по вам. Кстати, рад видеть Хосока живым. ― Пак… ― Чонгук от злости почти дрожит. Альфы разворачиваются, встречаясь взглядом с Чимином. А он у него как всегда сияющий. Только сияние это безумное. Определенно. ― Я прогадал, когда дал команду подорвать штаб к чертям, ― смеётся он заливисто, будто анекдот рассказывает. Чонгук с Хосоком вновь переглядываются и теперь делят эту злость на двоих. ― Как там малыш Джин-и? Не сильно горюет по умершему мужу? ― на пухлых губах омерзительная усмешка, и у Чонгука почти дёргается рука, чтобы всадить меж них пулю. Его Хосок останавливает, сжимая предплечье. ― Ты расплатишься за каждую невинную жизнь, что отнял! ― рычит Чонгук. У альфы терпение на исходе, и лишь рука брата сдерживает от опрометчивых решений. Потому что вот он – тот, кто на протяжении стольких лет сеял в городе хаос. Тот, на чьих руках крови больше, чем на руках его главного вершителя. Все смерти, что подарил Чон, справедливы. Каждый, кто так или иначе, был отправлен в Преисподнюю главным, провинился, и заслужил наказания. Пусть и не столь гуманного. Гуманность – вовсе не о Чон Чонгуке. Но он и не убивает попросту. Он сохраняет баланс меж угнетёнными и угнетателями. А Пак лишь кровью питается, и его ничуть не волнует, есть ли на его жертвах хоть какая вина. Чонгук в его городе не позволит такого безрассудства. Только его источником не станет он сам. ― Тогда расплата должна ждать и тебя, Гук-и, ― приторно нежно Чимин растягивает губы в улыбке и руки прячет в карманы своих брюк. Всем видом своим говорит о том, что не боится. ― Ты отнял немало жизней, чтобы вот так сейчас говорить о том, что расплаты заслуживаю лишь я. ― На твоих руках кровь невинных, Пак, ― шипит Хосок. У старшего альфы терпение тоже на исходе. Он менее гневен, чем младший брат, но одно присутствие ненавистного ему человека, заставляет кровь в жилах кипеть. Себя сдерживать тоже становится сложно. ― А на твоих разве нет? ― насмешка и взгляд будто презирающий. ― Каждая смерть на моих руках абсолютно справедлива, ― цедит Чонгук сквозь сжатые зубы. Рука сильнее сжимает оружие, и, кажется, что оно вот-вот сломается от хватки. Альфа силы не жалеет. Ему её выместить вместе с ненавистью хочется на одном единственном человеке. ― Тэхёна тоже? ― Пак выгибает бровь, скалясь, и Чон в одно мгновение в лице меняется. Ему словами, будто ножом, по сердцу резанули. Вонзили и по часовой стрелке прокрутили, разрывая ткани так, что ошмётки в разные стороны разлетаются, а кровь хлыщет, не останавливаясь. Чонгуку от этой невыносимой боли волком выть хочется. Рычать и клыками вгрызаться в плоть, чтобы противник ту же агонию, что внутри него, на себе прочувствовал. Хосок рядом и вовсе руку от младшего брата убрал. Больше не сдерживает, зелёный свет даёт, потому что всю боль его понимает и принимает. Он знает, каковы его чувства, и буквально на себя все это жжение в груди перенимает. Невыносимо с такой болью жить. Чонгук, сжимая челюсти до скрипа, что даже желваки дёргаются в опаснейшем оскале, делает шаг вперед, и, наконец, позволяет себе направить ствол на того, кто даже не дёргается, улыбаясь всё так же широко, будто не ему сейчас готовы пустить пулю промеж глаз. И альфа в сотый раз убеждается. Перед ним псих, что со смертью в игры играет. Что совершенно не понимает её значимости. ― Не смей его имя произносить своим поганым ртом! ― Чонгук рычит. Почти что кусается. У него в глазах животная страсть. Страсть к убийству. К крови. К визгам чужим от пыток, что он уготовил. ― Ты так защищаешь предателя, Гук-и, ― откровенно смеётся Чимин. В глазах огонёк нездоровый плещется. ― Как же так вышло? ― Закрой свой блядский рот, пока я в него не засунул дуло, чтобы пробить твою омерзительную голову пулей! ― и снова рык. Устрашающий. За спиной Чонгука и Хосок себя неуютно чувствует. Он ощущает, как вся ненависть разливается, выплескивается за края, начиная фактически уничтожать всё вокруг. Слышится щелчок предохранителя. Чонгук больше не шутит. Игры, и правда, кончились. Он готов к схватке, потому что зверя, что спал внутри, больше нет сил сдерживать. Он рвётся на свободу, чтобы чужой плотью полакомиться. ― Нельзя так реагировать на правду, ― цокает Пак, а сам руки из карманов вытаскивает, пока Чонгук, ослеплённый гневом, не замечает его действий. ― Или неужели этот маленький омега так затуманил тебе рассудок? ― Заткнись, Пак! ― Хосок делает шаг вперед. Старший альфа тоже больше не медлит. Снимает свой кольт с предохранителя и палец на спусковом крючке держит, готовый в любую секунду отомстить. Отомстить за брата, что всю свою сознательную жизнь с ужаснейшей болью в груди живет, дыша еле-еле, потому что вся эта боль на лёгкие давит, вынуждая просто существовать. За омегу, что вовсе и не виноват в том, что произошло. Тэхён лишь жертва обстоятельств, что сломанный, приполз на коленях, моля о помощи. Хосок помог, чем смог, и брата в случившемся винить не может, лишь потому что раны его разбередили, пустив крови по лёгким, вновь заставляя захлёбываться. Хосок, как и Чонгук, сейчас так же расправы жаждет. ― Смотрите-ка, Хосок, ты за братика вступаешься? ― усмехается Чимин. ― Как трогательно. Я бы заплакал, если бы мог пустить слезу наигранно, но увы, я такой отвратительный актер, ― вновь смех. Нездоровый. ― Знаете, я так долго за вами наблюдал, и ваши вечные разногласия с тем, что я вижу сейчас, вовсе не вяжутся. Правду говорят, что братья Чон между собой могут грызться, как собаки, но готовы друг за друга убить. Поражён, признаюсь, ― Пак зубы заговаривает. ― Был бы жив мой папа, то, может, и у меня был брат, за которого я готов был испепелить каждого, но, как жаль, что судьба распорядилась иначе, подарив моей семье таких ублюдков, как семья Чон, что разрушила мне всю жизнь! Братья и глазом моргнуть не успевают, потому с лица Чимина в одно мгновение исчезают все эмоции: и ухмылка, и взгляд игривый, и смех этот ужасно-противный прекращается, сменяясь льдом. Кажется, что от взгляда этого и стены ледяной коркой покрылись, и холоднее стало раза в два. Чимин делает короткий шаг назад и направляет на братьев оружие, теперь показывая, что и он готов. ― Ты обиженный жизнью ребёнок, Пак, ― фыркает Хосок. ― Смерть твоего любимого папочки ничто иное, как обстоятельство. Никто и не подозревал в тот день, что его машина вместе с водителем с обрыва упадёт. ― Правда? ― рычит альфа, облизывая кончиком языка нижнюю губу, будто кровь с неё слизывает и наслаждается. ― Твоя мерзотная семейка знала всё, Чон. ― Ты считаешь, что наши родители виноваты в этом? ― откровенно насмехается старший. ― Мне так жаль тебя, правда. Вся эта дрянная общественность понавесила на нас ярлыков убийц, что ради своего же благополучия, устранила конкурентов на место главенствующей семьи этого города. ― Вы всегда были так циничны, ― не сдаётся Чимин. У альфы своя правда. ― И именно эта циничность вас и сгубила. Посмотрите, где вы теперь? ― А где теперь ты, Пак? ― хмыкает в ответ Чонгук. ― Ты желаешь добиться справедливости? ― Я желаю вернуть то, что по праву моё! ― Даже страшно предположить, что это, ― цокает старший Чон. ― Город! ― Чимин почти кричит, рыча так, как и Чонгук недавно. ― Этот блядский город мой! И всегда им был! Семья Пак с самого его основания была главенствующей! Она поставила его на ноги, она зародила здесь всё, что имеет общество! ― Боль, страх, запах пороха и крови? ― скалится Гук. ― Это вы зародили? ― Иерархию. ― В Фениксе нет никакой иерархии, ― издаёт смешок Хосок. ― Этим городом изначально владели две семьи, Чимин. И я спешу напомнить тебе, что между нашими и твоими родителями никогда не было вражды. ― Откуда бы вам знать! ― Чимин дергается и мечется, переводя дуло с одного Чона на второго, будто выбирая, в кого первого пустить пулю. ― В отличие от тебя мы со своими родителями всегда хорошо общались, ― хмурится Чонгук. ― Раз, по твоим словам, наша семья так желала сместить вас с пьедестала, что даже устроила автокатастрофу, в которой погиб твой папочка, то ответь мне на вопрос, кто собирал по всему городу деньги на лечение твоего отца, когда у того обнаружили рак? Кто, блять, был готов отдать всё, лишь бы этот ёбанный город не был усеян могилам его владельцев раньше времени? ― Ты слишком наивен, ― мотает головой Хосок. ― Пойми уже наконец, что всё, что так прочно засело в твоей голове и разожгло в тебе огонь ненависти, не более, чем людская молва. ― Вы не переубедите меня! ― Ты правда считаешь, что в этом есть смысл? ― Чонгук делает короткий шаг вперед, взглядом упираясь в ствол в руках Пака. ― У нас нет цели переубедить тебя, Чимин. Наша цель – отправить твоё жалкое тело туда же, где покоятся твои родители. Чимин рычит. Он больше слушать не желает. Альфа делает первый выстрел, но не в Чонгука, что стоит почти возле него, а в брата, что за его спиной. Увернуться выходит с трудом. Пуля проходит по касательной, задевая плечо альфы. Хосок сдерживает в себе крик, выдавая лишь глухое рычанье, и, собрав все силы, кивает Чонгуку, что подорвался к нему. ― Всё в порядке, ― цедит он, прикладывая ладонь к глубокой царапине, откуда сочится кровь. Чимин, не теряя возможности, пока братья вновь друг за друга взялись, разворачивается и стремительно убегает в сторону лестниц. Чонгук с Хосоком, и слова друг другу не сказав, молча срываются за ним. По полупустым коридорам разносится громкое эхо, сбивает с толку, смешивая шаги, но силуэт Пака вовремя мелькает в дверном проёме. Чонгук кивает Хосоку, что идёт возле него, и альфы бросились вдогонку. Лифты в заброшенном здании давно не работают, поэтому, как только братья замечают, что Чимин ринулся в сторону последнего четвёртого этажа, отправились за ним. Спуститься с него вниз уж точно не получится так просто. На лестничной площадке вновь слышатся выстрелы. Чимин, быстрее братьев добравшийся до двери, ведущей на четвёртый этаж, выпускает пару пуль, в попытке попасть хоть в одного, но каждая из них пролетает мимо. Одна в бетонной стене застревает, а вторая об металл лестничной перилы ударяется, отлетая в противоположную сторону. Чимин рычит себе под нос, явно недовольный неудачей, и разворачивается, чтобы вновь двинуться дальше, вглубь четвёртого этажа, но как только он открывает дверь, Чонгук не медля целится в ногу, простреливая голень. ― Ублюдок, сука! ― Пак на секунду замирает, хватаясь рукой за прострел на ноге, но тут же подскакивает, чтобы бежать дальше. Хосок мельком взглянул на Чонгука, чтобы убедиться, что тот не ранен, и получив кивок, означающий, что он в целости, сжал крепче кольт в руке. Чимин далеко убежать не сможет. Именно поэтому Чонгук целился именно в ногу. Его меткости можно было позавидовать, он с лёгкостью мог пустить пулю тому в башку, но желание причинить как можно больше боли взяло верх. С ухмылкой альфы последовали по коридору. Четвёртый этаж темнее предыдущих – сюда свет фонарей достает с трудом, поэтому Чонгук, что идёт впереди, внимательно смотрит под ноги, но не потому что боится споткнуться, а лишь для того, чтобы в сумеречной темноте разглядеть следы крови на грязном полу. Альфа наклоняется, вглядываясь в «путеводную нить» получше, и хватает с пола давно проржавевший скальпель, убирая его в нагрудный карман пиджака. И снова склоняется с прищуром, чтобы разглядеть, куда ведёт кровь. Он чувствует её аромат, как хищник облизывается, и движется прямиком в самый дальний угол. Дальше Чимину идти некуда. И это прекрасно понимали все. Кровь маленькими каплями, еле заметными, указывала путь к последнему лестничному пролёту, что вёл прямиком на крышу. ― Он же понимает, что с крыши он не выберется тем более? ― хмурится Хосок, когда открывает дверь с побитыми стёклами и замечает, что кровавая дорожка действительно тянется наверх. ― Мне плевать! ― фыркает Гук, следуя наверх за братом. ― Эта мразь в любом случае в живых сегодня не останется. Хосок с братом не спорит. Кивает, соглашаясь, и мелкими шагами двигается вперёд к последней в этом здании металлической двери. Она совершенно не отличается от той, что на входе, но менее ржавая. Тот же скрип разрезает звенящую тишину – никто не желает издавать лишних звуков. В лицо сразу бьёт морозный воздух, и будь Чонгук тут раньше, точно бы поёжился от холода, но у альфы внутри злость кипит, согревая каждую клеточку тела. Темно. Они почти что движутся на ощупь, но теперь дорогу освещает слабый лунный свет. Алым оттенком, будто предчувствует, что кровь прольётся, она освещает дорогу к парапету. Братья неспеша направляются прямиком к нему. ― Выходи, Пак! Игры кончились! ― скалится Чонгук. Альфа оглядывается по сторонам, пытается понять, в какую сторону именно успел завернуть Чимин, но в ответ он слышит всю ту же тишину. Порывы ветра треплют полы пальто, волосы в глаза бросают, но Чон их назад отбрасывает, головой встряхивая. ― Ты не спрячешься, ― продолжает он, тень желая выловить. ― Некуда бежать, смирись. Чонгук останавливается у электрической будки, оборачиваясь на Хосока, что с другой стороны её обходит, и делает предупредительный выстрел в воздух. Пуля рассекает воздух, улетая прямиком за парапет, что в паре метров от будки, и альфа тут же осматривается. Тень шевелится в самом дальнем углу, куда лунный свет не достаёт. Чонгук ухмыляется, вылавливая брата, что из-за будки вышел, и кивает ему указывая направление. Из тени выстрел раздаётся. Чонгук машинально хватает Хосока за грудки, чтобы упасть прежде, чем свинец пронзит кого-то. С грохотом альфы валятся на промёрзлую бетонную площадку. Чимин, выловив момент и превозмогая боль в голени, подрывается с места и пытается выбежать с крыши, но Хосок, увидев силуэт Пака, успевает схватить свой кольт с земли и точным выстрелом попасть альфе в бедро. Чимин с диким рёвом опускается на землю, хватается за раненное бедро, выпуская из рук оружие. Чонгук тут же поднимается, из нагрудного кармана скальпель подобранный вынимает, и подходит к альфе, вонзая ржавое лезвие в плечо. ― Сука! ― Пак визжит от боли, пытается развернуться, но Чонгук ногой толкает его в спину, заставляя грудью упасть на холодный бетон. ― Добегался тварь! Чон с размаху острым носом ботинка бьет Чимину по рёбрам, и, не давая расслабиться, из плеча вынимает скальпель, вонзая его в другое плечо. Хосок за его спиной молча наблюдает за происходящим. Он к такой жестокости за долгие годы привык, но в нём самом её почти что нет. Только Чонгук способен причинять ужаснейшую боль и с садистским удовольствием наблюдать, как чужая кровь проливается. Он это полностью младшему брату поручает. — Ты проиграл, Пак! — с нескрываемой улыбкой, Чон сильнее вгоняет в чиминово плечо лезвие, а потом резко дёргает за рукоять вниз, разрезая. Из глаз брызжут слёзы. Чимин дышит тяжело, потому что от обилия боли перед глазами всё плывет и лёгкие плавятся. Он признавать своё поражение не желает, но когда Чонгук вытаскивает из порваной плоти скальпель и пальцем давит на разрез, он готов выть от боли. — Ты этим н-ничего не д-добьёшься! — сжимая челюсти, Пак находит в себе силы подняться. Альфа руками упирается в пол, на колени кое-как встает и голову назад поворачивает, встречаясь с гуковым взглядом. А тот темнее ночи. Поглощает. Себе подчиняет. Потому что вот он – король этого города. Только он в праве решать, кому жить, а кто и вздоха больше не достоин сделать на его земле. Перед ним все должны на колени вставать и умолять о пощаде. А Чимин отказывается. Сопротивляется. Не даёт себя сломать. Всё ещё упирается. Чон склоняется над жалким, по его мнению, альфой, хватает за шкирку, будто тот – провинившийся котёнок, и рычит со всей злобой, что скоплена в нём, Чимину в лицо: — Я не собираюсь ничего добиваться, кусок дерьма, — и бьёт головой о бетон, вырывая из груди болезненный стон. — Я здесь, чтобы просто напомнить тебе одну простую вещь: никто не смеет трогать то, что принадлежит братьям Чон! — и вновь удар. Такой, что слышится хруст сломанной переносицы. — Ни семью, — очередной удар, — ни близких людей, — ещё один, — ни этот блядский город, — и вновь, — потому что он, сука, — Чонгук склоняется ещё ближе и аромат крови вдыхает как аромат самых сладких цветов этого мира, что окрылять способен, — всегда был лишь наш. Лишь мой. — Ненавижу тебя, — из последних сил рычит Пак. У альфы уже перед глазами всё плывет, образы размытые, а голова будто тисками сдавлена от невыносимой боли. Дышать сложно – нос сломан, а носоглотка собственной кровью наполнена. Он полностью поражён. Вот так вот просто смог сдасться из-за собственной глупости. — Ничтожество! Чонгук плюёт в чиминово лицо, и одним движением свободной руки проходится ржавым лезвием по горлу, заставляя навсегда замолчать. Захлебнуться в собственной крови, как и обещал. Безжизненное тело мешком падает на промёрзлую поверхность, а Чонгук из руки выпускает ржавое орудие убийства и рукой кровавой утирает лоб, оставляя на коже алые следы как трофей. Всё кончено. Альфа оседает на пол, сжимает руки в кулаки – гнев всё ещё плещется в груди, – и смотрит перед собой, не веря собственным глазам. Столько лет страха наконец-то окончены. Главный враг повержен. Свобода обретена. Но всё ещё что-то гложет. Что-то покоя не даёт. И Хосок это видит по тому, как младший брат дышит тяжело, моргая часто. Старший Чон подходит ближе, присаживается возле брата на корточки, убрав оружие в кобуру на бедре, и одну ладонь опускает на плечо Гука, сжимая. — Это конец, Хосок, — шепчет Чонгук, поднимая взгляд на альфу. — Всё кончено. — Я ничуть в тебе не сомневался, — хлопает по плечу он. — Ты сделал всё правильно. Чонгук молчит с полминуты. Просто смотрит на тело того, чьей смертью так давно грезил, освещённое алым светом луны, и сглатывает, поднимаясь. Рука Хосока сползает с его плеча – альфа поднимается следом, – и остается висеть в воздухе, потому что именно она у него ранена. — Распорядись, чтобы от тела и следа не осталось, — в миг меняясь в лице, монотонно просит младший альфа. — Хорошо, — кивает Хосок и из кармана достает мобильный. Но набрать нужный номер он не успевает. На экране высвечивается одно короткое сообщение. Хосок смахивает его, поглядывая на закурившего Чонгука, а затем подходит к младшему брату со спины и вновь руку на плечо кладет, жмурясь от слабой боли. — Поехали. Нам пора.