Тёмный феникс

Пустая трасса, тишина в салоне авто, разрываемая изредким рычанием мотора, когда нога вжимает педаль газа в пол, дрожащие руки, в крови перепачканные. «Всё кончено», ― в голове набатом бьёт, заставляя её разрываться на части. Всё кончено, а, значит, долгим годам страдания тоже настал конец. Но спокойствие так и не приходит. Гложет изнутри. Лицо горит. Кажется, что кожу чужая кровь разъедает, что ядом была всё это время. Чонгук поднимает взгляд – мелькают верхушки высоток. Он настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как на горизонте замелькал город. Здания сменялись одно за другим, но альфе на них было плевать. Ему безумно хотелось домой. В родные объятия, которых он никогда больше не сможет ощутить на своей коже. Как и касания, что дороже золота были и чувство спокойствия дарили. Он никогда не услышит больше смех, согревающий замёрзшую душу, никогда больше в глаза не посмотрит, что дарили покой. Чонгук больше не хочет домой. Чонгук хочет к Тэхёну. И за ним он готов отправиться куда угодно, лишь бы рядом. Лишь бы быть вместе. Даже если место, в котором им суждено вновь встретиться – Преисподняя. Чонгук – каратель. Он свою миссию исполнил. Пред ним грехи свои признали, пред ним на колени пали, как и положено. А он решил, что грехи те непростительны. Больше ему здесь делать нечего. Мысли одна за другой заполняли голову, от них диким волком выть хотелось. Да только Хосок рядом будто спасательным кругом был. Альфа просто сидел и молча вёл машину, но Чонгуку казалось, что он всех его демонов держит на коротком поводке, не позволяя сорваться. И он даже не знает, благодарить брата или же наоборот. Но ответа он не находит. Даже тогда, когда машина останавливается напротив госпиталя. Чонгук медленно голову поворачивает и понимает, что привело старшего альфу именно сюда. ― Плечо? ― без особого интереса спрашивает Гук. Но только не потому что ему дела нет до состояния брата, а потому что он вымотан настолько, что сил на какую-либо эмоцию попросту не хватает. Хосок коротко кивает, тут же прикладывая ладонь к всё ещё сочащейся кровью ране, и кивает на дверь. ― Пошли, ― тон, не требующий пререканий. Чонгук спорить не желает. У него совершенно на это нет сил. Он молча выходит из мерседеса, припаркованного у самого входа, и короткими шагами следует за Хосоком. Альфа кивает девушке у стойки регистрации и стремительным шагом направляется к лифту. Младший Чон и не сопротивляется. Просто желает поскорее закончить со всем этим и домой вернуться. Второй этаж встречает небывалой тишиной и ненавистным запахом медикаментов. Чонгука за ночь чуть не выворачивает дважды. В груди вновь всё сжимается от неприятных воспоминаний, связанных с одним единственным омегой, что весь его мир с ног на голову перевернул, что в него жизнь вдохнул и заставил поверить в то, что где-то внутри самого Чона живёт та самая частичка света, что он давно похоронил рядом со своим папой пятнадцать лет назад. До дрожи в теле хотелось отсюда уйти. Но ноги сами несли его к двери в самом конце коридора с матовым стеклом. Хосок, что перед ним шёл, даже не оборачиваясь, осторожно эту дверь открывает, но пропускает первым Чонгука, заставляя того буквально задохнуться. Родной аромат лёгкие прожигает, превращая в пепел. Чонгук смотрит перед собой, не веря глазам. Головой мотает, не зная, на чём сосредоточиться: на брате, что рядом с ним стоит и не выражает ни одной эмоции на побледневшем лице, или на омеге, что, равномерно дыша, спит. Ему всё происходящее сном кажется. Бредом. Будто подсознание воспалилось и подкидывает картины, которые он желает видеть. Быть может, он и вовсе на каталке лежит и в бреду ворочается, создавая для себя комфортные воспоминания. Те самые, когда Тэхён впервые здесь оказался и точно так же с осунувшимся побледневшим лицом лежал, защитив собой своего господина, тем самым в верности поклявшись. Быть может, Чонгук и вовсе мёртв. Не смог себя спасти, а теперь для него нашёлся свой собственный каратель, что мучает, заставляя в грехах покаяться. В груди режет ужасно, будто кинжал кто-то вонзил и специально тупым лезвием плоть рвёт, вынуждая мучиться. Нет, не может быть правдой. Только виденье настолько реалистичное, что альфа слышит прерывистый писк аппарата, что пульс отслеживает, так отчетливо, будто его ему в голову поставили. Оглушает. Или это сердце так бьётся сильно, заполоняя гулкими ударами каждый квадратный метр маленькой палаты. Не может поверить. Чонгук медленно поворачивает голову к брату, смотрит на него через пелену перед глазами, моргает часто, будто пытается это видение сморгнуть, избавиться от него, чтобы больше не ощущать невыносимую боль, но…не исчезает. Ничего не исчезает. Ни палата, ни писк аппаратов, ни Хосок, что, сложив руки на груди, смотрит в ответ, ни омега на больничной койке. Реальность. ― Он жив, Чонгук, ― хриплый голос разрезает пространство, глушит посторонние звуки, потому что эта фраза сильнее грома. ― Я успел его забрать из ангара в ту ночь. Ещё бы двадцать минут – и до госпиталя он бы не доехал. Чон младший стоит и теперь не моргает вовсе. Всё ещё думает, что сон. Всё ещё желает проснуться, только бы больше не сходить с ума наяву. Но Хосок к нему руку протягивает, кладёт на плечо, сжимает слабо, будто бы говорит о том, что «вот, погляди, видишь, это всё происходит по-настоящему!». Он снова смотрит на Тэхёна, видит, как равномерно вздымается его грудь, и губу прикусывает до крови, чтобы не закричать в голос. ― Спасибо, ― Чонгук шепчет. Боится потревожить сон омеги, и опять возвращает взгляд на альфу рядом с ним. Хосок по-прежнему ни одной эмоции не выражает, кажется, что все мимические мышцы онемели в раз. И взгляд ледяной по телу мириады мурашек пускает, потому что в нём то ли осуждение, то ли презрение. Чонгук не уверен – старший брат прежде на него никогда так не смотрел, но так смотрел он сам на тех, чьи решения не одобрял. Хосок решение младшего брата не одобряет. ― Не меня благодарить будешь, ― холодно цедит альфа, ― и даже не Бога, ― взгляд на омегу переводит, ― а его. Он знал, на что шёл. Но смелости нашёл признаться. И, ни слова больше не сказав, оставляет брата на съедение собственной совести, покидая палату. Чонгук слышит, как за спиной закрывается дверь, и вздрагивает, потому что вновь любимый аромат бьёт по лёгким так, что голова кружится. Альфа больше не сдерживается – делает короткий шаг вперед, и… …опускается на колени, склоняя голову. Потому что не имеет права стоять на ногах, когда пред ним его каратель. По щеке стекает слеза. Одна за одной, превращаясь в несдерживаемый плач. Терпеть больше сил нет. В груди жжёт невыносимо. Чонгук поднимает взгляд, глазами находит любимое лицо, а рукой тянется к чужой, что всё тепло его хранит. Но стоит пальцам коснуться костяшек, как тело дрожь пробивает. У Тэхёна руки холодные. Те, что всегда дарили небывалое тепло, разливая его внутри, теперь холоднее льдов Арктики. Чонгук сжимает его ладонь в своей руке, гладит большим пальцем костяшки, пока солёные капли разбиваются о кафель, и смотрит снизу-вверх, судорожно сглатывая. Он жив. У альфы сердце бьётся немыслимо. Готово вот-вот грудную клетку разорвать. Желает на свободу вырваться, потому что безумно хочет в родные объятия. Потому что именно сейчас, в эту самую секунду Чонгук возродился из пепла. Вспыхнул ярким пламенем горьких слёз, озарил собой всё вокруг, и теперь сидит, расчёсывая перья, пока за руку держит того, за кого бы свою жизнь отдал, не раздумывая. Ведь так сделал Тэхён. И глядя на то, как подрагивают пышные чёрные ресницы, как причмокивают бледные губы, Чон Чонгук, тот, для кого слова «предатели гибнут сразу» - закон, готов вырезать себе язык, лишь бы никогда их больше не произносить. Потому что он готов поклясться, что в тот момент, когда омега открыл глаза, он готов простить ему всё, ведь смотрят они сонно, но с нескрываемой лаской и любовью незыблемой, что он никогда в своей жизни не ощущал. ― Ч-Чонгук? ― хрипло шепчет Тэхён и в руке своей сжимает чужую. У него всё перед глазами плывёт, и за Чона он хватается будто за спасательный круг. А Чонгук не дышит, потому что попросту забыл, как это делать. Не верит своим глазам, что смотрят в затуманенные напротив, не верит ушам, потому так отчетливо слышать родной хриплый голос, что по имени зовет, в бреду невозможно. Альфе кажется, что он вовсе с ума сошел. Чонгук на коленях подползает ближе – ему нет дела до того, что полы грязные, и так навалялся на бетонном заброшенной психиатрической клиники, – и, склоняясь, сухими губами касается холодной кожи на тыльной стороне ладони Тэхёна, тут же мурашками покрываясь. ― Спи, ― шепчет он дрожащим голосом. Слёзы всё ещё предательски катятся по щекам, являя слабость сильного человека. Но ему плевать. Он сейчас свои грехи замолить пытается, потому что виноват. Потому что согрешил. Солгал. И себе, и папе. Себе – в том, что предательств не прощает, и верность превыше всех человеческих чувств. Но разве есть место глупым правилам, что сам для себя установил, когда желание вырвать сердце из груди становится невыносимым? Когда внутри всё огненной лавой обожжено из-за чувства собственной никчёмности? «Я проебался, Чонгук», ― услышал альфа от Тэхёна в ту ночь. Только проебался вовсе не Тэхён. Проебался Чонгук, когда поверил в его наглую ложь. И папе – в том, что ради своего омеги сделает всё, как тот ради отца делал. Но слова своего альфа не смог сдержать, потому что болезненный вид, капельница в правой руке, перебинтованный торс и взгляд с мутной пеленой буквально кричат о том, что Чонгук проебался. ― Ты…п-плачешь? ― и вновь хриплый голос тишину разрывает. Тэхён пытается присесть, но Чон с колен в секунду встаёт и слабо на грудь ему давит, аккуратно укладывая обратно. ― Спи, Тэхён, пожалуйста, спи… ― вторит себе под нос как мантру. «Спи, потому что я не готов сейчас ни к чему в этой чёртовой жизни», ― добавляет следом на задворках сознания. Не готов ко взгляду с пеленой, что разъедает, не готов к голосу хриплому от долгого сна, не готов к тому, чтобы в здравом уме свои слёзы показывать, не готов к Тэхёну. Чонгук ни к чему, мать твою, не готов. Когда-то Хосок предложил брату развеяться, а тот ответил угрюмым «пеплом по ветру». Чонгук действительно этим пеплом развеялся, и собрался с огромной болью назад, вспыхнув ярким пламенем. И это пламя в груди никак не остынет. Всё ещё безбожно жжёт. Ему бы в ледяной воде утопиться. Быть может, так легче станет. Но Тэхён снова шепчет, руку не отпуская: ― А ты останешься со мной? ― просит. Почти умоляет – Чонгук по интонации понимает, но молчит, не зная, что ответить. ― Пожалуйста, Гук-и… И Чонгук сдаётся. Не может вынести такого давления. Его состояние – пороховая бочка. Организм переутомлён, голова свинцовая, и тело будто на кресте распято – каждое движение в тягость. Душа окончательно растерзана. Поэтому сдаётся. Поэтому кивает, нехотя холодную руку отпускает и на кресло в самом углу палаты садится, наблюдая сквозь слёзы, как омега закрывает глаза и засыпает в считанные секунды. Чонгук засыпает следом.

***

Солнечные лучи пробиваются сквозь неплотно занавешенные шторы. Они скользят по светло-бежевым стенам, пробегаются по мраморному полу и, наконец, достигают лица. Дразнят, щекочут ресницы, играются, вынуждая просыпаться, потому что пора. Омега еле открывает глаза, не сразу осознавая, что произошло и где он находится. Он промаргивается, сбрасывая пелену перед глазами, смотрит в потолок пару минут, разглядывая люминесцентные лампы, а затем неспеша приподнимает голову, шипя. Боль пульсирует в висках, поэтому Тэхён медленно опускается обратно, встречая мягкость подушки. В памяти всплывают нечёткие картинки. Чонгук. Тэхён вспоминает альфу, его слёзы и то, как он пред ним на коленях сидел, шептал что-то. Но диалог их в голове заглушается противным писком, будто кто-то белый шум включил. Помнит лишь то, как просил Чона остаться, помнит, как он на кресло в углу палаты упал без сил. Ким молча переводит взгляд на то самое кресло, но там и следа Чонгука нет. Приснилось? Картинка одна за другой в голове всплывают, но они почти сразу же растворяются, когда омега пытается напрячься и воспроизвести их. Видимо, ничего из того, что он видел, не было. И он не знает, радоваться или просто вновь уснуть, чтобы больше никогда в своей жизни не проснуться. Наверное, больше всего Тэхёну сейчас нужен был Чонгук. Его ночные видения, вероятно, из-за наркоза, были настолько реальными, что он каждой клеточкой своего тела ощущал присутствие альфы рядом. И рука всё ещё хранила его прикосновения. Тэхён переводит взгляд на свою правую руку и сжимает её в кулак. Она не онемела – он все прекрасно чувствует, а значит, и касания не были фантомными, как воспоминания прошлого. Он запутался. Тело кажется ватным, но Тэхён находит в себе силы, чтобы аккуратно присесть, стараясь не напрягать мышцы живота, а потом более ясным взглядом ещё раз обводит палату. В точно такой же он лежал, когда в первый раз поймал собой пулю. Защищал Чонгука. И хочется смеяться, потому что ироничность ситуации просто медленно сводит с ума. Второй раз Тэхён тоже поймал пулю, потому что Чонгука защищал, пусть и стрелявшим был сам Чон. Глупо до безумия. Конечно, омега понимал, что рассчитывать на милость не стоит. Сам знал, на что шёл. И ни в коем случае не боялся смерти. Тэхён сам себе неоднократно твердил о том, что за альфу жизнь отдаст. Он был готов. И будет всегда. Усмешка на губы заползает сама. Ким опускает взгляд на свои руки, сцепленные в замок, и слабо мотает головой. Хочет все эти мысли из головы прогнать к чёртовой матери, потому что важно сейчас лишь одно – он жив. Жив, и это главное. В памяти вновь всплывают картины, но уже абсолютного прошлого, в котором Хосок Тэхёна на своих плечах выносит из злосчастного ангара и, нарушая все возможные правила дорожного движения, везёт омегу в больницу, лишь бы успеть спасти. Успел. И Тэхён безумно ему благодарен. Сколько прошло дней с того момента, сколько он находился без сознания – Тэхён не знает, но очень хочет. Не проходит и пятнадцати минут с его пробуждения, как дверь в палату открывается. Тэхён задерживает дыхание, то ли боясь, что в палату Чонгук войдёт, то ли просто, чтобы вновь убедиться в том, что это не плод его воображения, но в палату уверенными шагами входит Хосок, спрятав руки в карманах классических брюк. Омега улыбки сдержать не может, завидев альфу, поэтому растягивает губы и смотрит с нескрываемой радостью. ― Долго спишь, ― смеётся Чон, подходя ближе к Тэхёну. ― За два дня не выспался? ― Два дня? ― хмурится Ким. ― Ты два дня без сознания был, Тэхён, ― альфа ласково улыбается и присаживается на край кровати, стараясь не задеть капельницу. ― Лишь вчера мне врач сказал, что ты пришёл в себя. Но уснул сразу же. ― Боже, ― омега мотает головой, всё ещё ощущая лёгкое покалывание в затылке, а потом поворачивается к окну, ― а сейчас который час? ― Третий час дня. ― И правда, долго, ― вновь хмурится он, прикусывая губу. На долгую минуту повисает молчание. Тэхён не знает, что спросить, потому что вопросов накопилось столько, что и суток не хватит, чтобы на все получить ответы. Хосок в свои мысли погружается. ― Спасибо, ― вдруг совершенно тихо тянет Ким, поворачиваясь к альфе лицом. ― Спасибо, что спас, Хосок. Я у тебя в долгу. Фактически жизнью обязан. ― В долгу говоришь? ― альфа на секунду задумывается, а потом улыбается слабо, хмыкая. ― Не рассказывай Юнги о том, что произошло с тобой. Я не хочу, чтобы он переживал, хорошо? Ему будет легче, если он об этом знать не будет. И Тэхён мог бы поспорить, ведь вряд ли найдёт в себе силы утаить подобное от лучшего друга, но Хосок действительно прав. Юнги будет куда спокойнее, если для него этого листа в жизни Тэхёна не будет. ― Он через три дня возвращается домой вместе с отцом, ― кивает альфа, будто сам себя в этом убеждает. ― Через…три? ― не веря своим ушам, вторит омега. ― Не рано ли? И Хосок в ответ на его вопрос щурится, кусая губу. Тэхён смотрит с опаской, все ещё надеясь на то, что ему послышалось. Он ведь не память потерял и прекрасно знает, что в городе всё ещё не безопасно. Но альфа наклоняется чуть вперёд и шепчет, будто секрет рассказывает: ― Все кончено, Тэхён, ― Хосок тянется к его руке, той, что в видениях младший Чон гладил, и сжимает слабо, поднимая взгляд на взволнованный напротив. ― Чимина больше нет. Он нас никогда больше не потревожит. Слова Хосока бьют по ушным перепонкам. Тэхён хмурится, бегает взглядом, полным непонимания, по лицу альфы напротив, пытаясь найти лазейку, чтобы из сна продолжительного выбраться, но всё тот же самый противный писк аппарата отслеживания напоминает, что все происходящее реально. ― Но…как? ― Я расскажу тебе об этом, ― заверят Чон, ― но чуть позже. Не хочу сейчас нагружать твою голову тем, что уже не имеет значения. Хосок и правда не хочет. Тэхён достаточно настрадался, и альфа чувствует его волнение до сих пор, что усилившимся естественным запахом меда по палате разнеслось. Волновать сейчас уставшего, измотанного омегу не было никакого желания, особенно когда ему предстоял серьёзный разговор с тем, кто уже минут двадцать по этажу слоняется из стороны в сторону и своим угрюмым видом со взглядом, полным желания убивать, пугает персонал госпиталя. ― Я пойду, мне пора, ― спокойно улыбается альфа, поднимаясь с больничной койки, и вновь так, чтобы не задеть капельницу. ― Загляну завтра, договорились? ― Да, конечно, ― кивает Ким. ― Спасибо, что пришел и… Но договорить Тэхён не может – в палату медленными шагами входит тот, кто вызывает в груди немыслимую бурю, и это отчётливо видно по всё тому же аппарату отслеживания жизнедеятельности в графе пульс. Участился. Чонгук неспешным шагом и, взгляда не поднимая на по-прежнему бледное лицо омеги, подходит к старшему брату, что-то шепчет ему на ухо, что остаётся тайной для самого Тэхёна, а потом вместе с ним подходит к двери, выпроваживая Хосока, перед этим похлопав старшего альфу по плечу. Маленькая комнатка, именуемая сейчас личным Адом, причём для обоих, погружается в тишину. Тэхён смотрит на свои руки, что сложены на бедрах, скрытых мягким одеялом. Чонгук стоит буквально в метре от кровати, спрятав руки в карманы чёрных классических брюк, и он совсем не хочет признавать того, что специально надел костюм, чтобы Тэхён не увидел его измождённости, а сконцентрировался на опрятной строгой одежде. Только ему до этого дела нет. Он всё ещё смотрит на свои руки и вдохнуть лишний раз боится, потому что помнит тот всепоглощающий гнев и оскал ненависти на альфьем лице, помнит, как в любимых глазах, в кровавом океане которых омега всегда тонул и не желал спасения, плескались огни ярости, грозящей всё вокруг испепелить. Помнит громкие слова, коими был пронзён подобно стрелам с острыми наконечниками, помнит всю нестерпимую боль, что испытал за чёртов час, пока его избивали, увечья наносили и выбивали дурь, не желая слушать глупых оправданий. «…потому что люблю». А любить было мало. Мало было этих трёх слов, что прежде разжигали огонь настоящей жизни в груди, а потом испепеляли этим же огнём, оставляя каждый орган покрытым сажей, а на дне души – пепел. Поэтому Тэхён всё ещё не смотрит. Потому что не уверен, что то, что ночью было – и то ли сон, то ли от сильного наркоза галлюцинации – реальность. Не может быть уверенным в том, что перед ним и правда Чон Чонгук в слезах сидел, голову склонив, на коленях пред ним стоял и умолял спать дальше, пряча всхлипы за шумным дыханием. Не может быть правдой. Но, чёрт возьми, было. И сейчас, в ту секунду, когда альфа делает три шага и вновь становится на колени, взяв в свою ладонь тэхёнову, понимает, что окончательно сошёл с ума. ― Прости меня, ― голос альфы дрожит. Тэхён слышит эти хрупкие мелизмы, что его обычной стали неприсущи, и смаргивает, будь она проклята, слезу, потому что не может поверить в происходящее. Он ведь не надеялся на прощение. Знал, что будет. Пошёл на это. И ничуть не жалеет. Не ждет того, что Чонгук выслушает, поймёт и простит. А он вот – стоит перед ним на коленях и сам извиняется неизвестно за что, заставляя Тэхена головой мотать в разные стороны, губы в тонкую полоску сжимать и слёзы горькие глотать. ― Встань, ― хватаясь крепче за тёплую руку, просит отчаянно. ― Встань пожалуйста, Чонгук. Прошу тебя. Но его будто не слышат, потому что в ответ ему твердят что-то снова своё: ― Я не должен был. Не должен был верить тебе… И в этот момент у Тэхёна, что как раз-таки слышит и слушает сейчас, пытаясь совладать с собой, рушится весь мир. Его хрупкие остатки, что склеил Хосок, предоставив хоть толику возможности вновь дышать и говорить, сейчас попросту обратились в прах, когда Чонгук на него глаза поднимает и сжимает хрупкую ладонь, уже горячую от прикосновений, потому что тело всегда готово вспыхнуть от родного чужого тепла. И во взгляде этом столько свинца, что он давит, пережимая глотку, заставляя задыхаться. Во взгляде этом боли целый океан, и жалости, и отблески ярости, и смирение… В одних лишь глазах – бездна, что до краёв наполнена эмоциями. И прочитать их все невозможно. Но Тэхён самые яркие видит. ― Чонгук, мне жаль, ― сквозь сдавленную глотку хрипит, и даже если это ощущение фантомное, но дышать попросту невозможно. ― Прости, если… ― Не должен был верить тебе, когда ты говорил, что предал, ― вновь повторяет альфа, позволяя осколкам, ставшим прахом, вновь возродиться. ― Я знаю, что ты никогда бы этого не сделал. Ты ведь любишь меня, правда? А Тэхён отвечает: ― Правда, ― и всё-таки заставляет альфу встать с пола, чтобы тот спокойно присел на край кровати, где Хосок сидел. Омега вздыхает тяжело, пока второй ладонью слёзы с щек стирает, а потом смотрит на Чонгука взглядом, полным любви. ― Позволишь все объяснить? Пожалуйста… ― Ты ведь просил об одном шансе, ― вспоминая письмо омеги, кивает альфа. ― Я слушаю. Ему вообще-то уже всё равно. Он ещё вчерашней ночью дал себе обещание, что простит. Простит всё, потому что даже и думать не хочет о том, что Тэхён мог предать. Не мог. Прекрасно это знает. Не мог. Но так хочет услышать всю историю. И потому Тэхён, скрепя сердце, рассказывает о том, как поздней ночью приехал в родительский дом, как увидел смерть единственных свои родных людей, что руками Пак Чимина была подарена им, о том, как находясь в прострации даже не слушал, что альфа ему говорит, но услышав рядом слова «Чонгук» и «смерть» совладать с собой не смог. Согласился, ненавидя себя, потому что бы потерю единственного любимого альфы не смог бы пережить. Сам бы себя в могилу унёс, поступив куда эгоистичнее, чем вышло на самом деле. Рассказал о том, что дом родительский сам приказал сжечь, потому что никогда бы порог его не смог переступить после всего того, что пережить пришлось. О том, как любит, тоже рассказал, не в силах слёз сдержать, потому что Чонгук напротив него сидит и каждое слово слушает внимательно, боясь пропустить хоть одно. ― Всё закончилось, Тэхён, слышишь? ― шепчет Чон, пока прижимает к губам ладонь омеги и целует каждую костяшку, каждый палец, даря немыслимое количество любви. ― Обещаю, я больше никогда и никому не позволю причинить тебе боль. Даже себе. И слово своё Чонгук непременно сдержит. Потому что пасть на колени и молить о прощении обещал Тэхён. А в итоге пал Чонгук, утопая в чувстве нежности, что дарят ему день изо дня.

***

И вновь солнечные блики будят с утра пораньше. Тэхён, укрывшись одеялом с головой, отворачивается от окна, подставляя назойливым лучам обнажённую спину – пока он ворочался, одеяло сползло чуть ли не к ягодицам – и морщится, где-то на задворках сознания понимая, что всё-таки придётся вставать. Он мычит что-то невнятное, но определённо жалуясь на ранний час, и поворачивается обратно, устремляя взгляд в потолок. В теле ощущается небывалая лёгкость, несмотря на то, что уснуть удалось лишь под утро, еле выпутавшись из крепких рук, что ласкали нескончаемо. Голова лишь слегка гудит, но омега промаргивается, сбрасывая сонную пелену с глаз, а потом нехотя поднимается, накидывая на обнажённое тело шёлковый халат, и выходит из спальни. В коридоре приятно пахнет жаренным беконом – видимо, домработница успела приготовить завтрак, – поэтому Тэхён, не раздумывая, спускается на первый этаж, сворачивая прямиком в сторону кухни. ― Доброе утро, ― здоровается он, заприметив у кухонного гарнитура женщину, что что-то помешивала в сковороде. ― Доброе утро, господин Ким, ― она разворачивается, оставляя приготовление завтрака на секунду, и кланяется в уважительном жесте. ― Завтрак будет готов минут через десять. Омлет с беконом и варёная спаржа. ― Отлично, спасибо, ― он кивает, и подходит к барной стойке, чтобы взять оттуда чистый стакан, а потом из кувшина налить воды. ― А Чонгук где? ― Господин Чон отъехал по делам час назад. Обещал к завтраку вернуться. ― Что ж, ясно, ― допивая залпом остатки воды, вздыхает Тэхён. ― Тогда, как вернётся, передайте ему, что я принимаю ванну, хорошо? ― Да, конечно, ― вновь услужливо кивает женщина-омега и отворачивается. Тэхён со звоном опускает стакан обратно на барную стойку и возвращается на второй этаж. Ванная комната светлая, с джакузи прямо посреди комнаты. Ким, подходя и выворачивая оба крана, чтобы вода текла тёплая, вспоминает, как целый месяц после его возвращения домой, он каждое утро нежился в теплой воде, с разбавленной в ней пеной для ванн с ароматом лотоса, и улыбается так широко, как никогда прежде. Целый месяц прошел. И целый месяц ушел на то, чтобы восстановить их хрупкие отношения, теперь закрепив их статусом главной и самой влиятельной парой Феникса. Чон Чонгук – глава клана, и его правая рука (любимый омега) Ким Тэхён уже целый месяц живут, забыв обо всех проблемах, просто наслаждаясь упущенным временем друг с другом. Тёплая вода приятно обволакивает тело, когда Тэхён забирается в джакузи, сбросив шёлковый халат к ногам. Он прикрывает глаза, облокачиваясь на спинку, и просто расслабляется, слушая, как на первом этаже звенит посуда и хлопает входная дверь. Сразу ясно – альфа вернулся домой. Тэхён слышит отголоски разговора Чона с домработницей, а потом прислушивается – тяжелые шаги доносятся совсем рядом. Дверь в ванную открывается – Тэхён специально её не закрыл, – и внутри появляется Чонгук, широко улыбаясь и держа руки за спиной. ― Я думал, ты будешь спать дольше, ― хмыкает альфа, подходя ближе и присаживаясь на бортик ванны. ― Я бы с радостью, но настырное солнце решило иначе, ― Тэхён смотрит прямиком на Чона, пальцами перебирая мягкую пену. ― Выспался? ― Нет. Мне кое-кто старательно не позволял уснуть, ― усмехается омега, облизывая кончиком языка нижнюю губу. Чонгук на его слова лишь наклоняется вперед и утягивает в лёгкий утренний поцелуй. Тэхён мокрыми пальцами зарывается в густые тёмные волосы на затылке альфы и притягивает к себе настолько близко, что Чон почти что сваливается в воду, но вовремя успевает подставить одну руку, избегая падения. ― Нет, малыш, сегодня утренние процедуры без меня. Я в душе уже был, ― смеётся Чонгук, наконец, отстраняясь, ― но у меня для тебя кое-что есть, ― а потом из-за спины вторую руку достаёт, являя небольшой букет розовых пионов. Тэхён, кажется, готов умереть. Он смотрит сначала на цветы в руке альфы, затем на Чонгука, а потом хватает его за руку и вновь к себе притягивает, даря новый целомудренный поцелуй. ― Спасибо большое, ― шепчет Ким, но цветы из рук не забирает, потому что знает, что их в воду необходимо поставить, и желательно без пены и самого Тэхёна в ней, ― но…с чего вдруг? ― Я не могу сделать приятно своему омеге? ― ухмыляется Чон и поднимается с бортика, встряхивая головой чуть влажные от рук омеги волосы. ― Мойся быстрее и спускайся. Позавтракаем, и поедем на встречу с Хосоком и Юнги. ― Они позвали нас к себе? ― удивляется Тэхён, наблюдая за тем, как Чонгук подходит к двери. ― Пригласили в кафе. ― Тогда зачем нам завтрак? ― Боже, Тэхён, не будь таким поверхностным, ― вновь тихо смеётся альфа. ― Жду тебя внизу через десять минут. После плотного завтрака, во время которого Тэхён всё же возмущался по поводу его проведения в случае поездки в кафе, машина всё-таки останавливается напротив знакомого всем кафе, и Чонгук с Тэхёном за руку входят в привычное место, сразу за дальним столиком замечая Хосока, Юнги и Джина, что смеялся громко, видимо, над шуткой. Но стоило младшему альфе Чон подойти ближе, Джин окинул его презрительным взглядом, и вернулся на свое рабочее место. ― Все ещё не может смириться со смертью Намджуна, ― отстранённо цедит Хосок, когда младший брат и его омега садятся напротив. ― Я его понимаю, ― вздыхает Тэхён. ― Я бы…тоже не смог смириться со смертью Чонгука, ― и смотрит на альфу болезненным взглядом. ― Никогда. ― Как его дела в целом? Рассказал? ― интересуется Гук, нагло забирая у старшего брата кружку с его холодным американо, чтобы сделать пару глотков. Хосок и не возмущается. ― Сказал, что выставил кафе на продажу, ― помешивая латте, слабо улыбается Юнги. ― Не хочет больше находиться в городе, где его ничто и никто не держит. Собрался возвращаться домой. ― Ему там будет лучше, ― соглашается младший Чон. ― Здесь…всё слишком давит. Особенно на него. ― На самом деле, я даже рад за него, ― оборачиваясь на омегу, что с клиентом общается, отвечает Хосок. — Он заслужил отдых от этого дерьма. — Мы тоже, — улыбается Юнги. После того, как он вернулся назад, улыбается вообще слишком часто, пусть и с Хосоком первую неделю после возвращения почти не разговаривал. Но примирительный ужин со страстной ночью помогли конфликт уладить, и теперь никто больше не прячется по углам, радуясь жизни, пока тело Пака, развеянное по ветру пеплом, не соберётся обратно. — Может, на неделю улетим отсюда? — вдруг предлагает Чонгук, просматривая краем глаза на Тэхёна. — Например, во Францию. Или, быть может, на острова? — Думаю, стоит, — соглашается старший Чон. — Юнги? Омега тут же оборачивается и вновь улыбается, да так широко, что, кажется, ярче солнца. — Я только за! — восклицает он. — Я порядком подзаебался. — Понимаю, — хмыкает рядом с Чонгуком Тэхён, получая одобрительный кивок от альфы. — Значит, через пару недель, когда я улажу все оставшиеся проблемы с кланом, мы летим на заслуженный отдых. Потому что страха больше нет. Потому что и проблем больше нет. Потому над вечно хмурым Фениксом вновь засияло солнце.