За море Русское. Между Соколом и Орлом

Весь остаток ночи и следующий день Гориславка провела подле наставника, врачуя запущенные раны, отпаивая его и приучая к пище. Два дня спустя, превозмогая слабость и боль во всем теле, он стал есть самостоятельно, через неделю надсмотрщики решили, что он достаточно окреп и может начать вместе с другими невольниками отрабатывать хозяйский хлеб. Люди амира аль-бахра трудились, не покладая рук, занимаясь снаряжением и погрузкой кораблей, и рабы-христиане, сопровождаемые свирепой стражей, приходили на пристань еще затемно и задерживались там до глубокой ночи, выполняя самую тяжелую и грязную работу. Лютобор не возражал и не просил о снисхождении. И напрасно потирали от удовольствия руки приспешники кирия Ибрагима, желавшие насладиться картиной унижения эль Барса. Все незаслуженные попреки и оскорбления он принимал с безразличным спокойствием схимника или философа. И вместо того, чтобы жаловаться или бунтовать, с немалым старанием продолжал выполнять возложенные на него обязанности, с помощью нелегкого труда восстанавливая силы и возвращая телу подвижность. Временами он еще успевал помогать тем, кого он считал слабей, включая Гориславку. Другое дело, что подобное усердие не сулило кирию Ибрагиму ничего хорошего, ибо в отношении амир аль-бахра Лютобор имел свои и весьма недвусмысленные планы. — У меня пока и на этом корабле хватает дел, — сообщил он как о чем-то само собой разумеющемся и давно решенном Торопу с Гориславкой, едва они поделились с ним планами побега. — Как же я уйду, с дорогим хозяином за его гостеприимство и прошлые дела не рассчитавшись? Да и братьям-единоверцам стоит помочь обрести свободу и домой вернуться. Если Господу Всеблагому есть хоть немного дела до нас, а в этом я не сомневаюсь, в таком большом походе, как нынешний, нам просто обязан представится шанс. Наша задача его не упустить и с толком воспользоваться. Хотя после пережитых лишений русс напоминал разве что тень себя прежнего, в его переливчато-самоцветных, сейчас глубоко запавших и обведенных черными тенями, глазах вновь появился блеск, которого Тороп и его названная сестра с самого Преслава не видели. Наставник возвращался к жизни, смыслом которой была борьба, и никакого значения не имело, что вместо доброго меча он носил на руках кандальную цепь, а в качестве дружины хороброй располагал лишь двумя преданными отроками и кучкой запуганных рабов. Цепь, конечно, украшение не из приятных, но она больше нужна для хозяев и надсмотрщиков, чтобы хоть немного успокоить вечно гложущий их страх. Да и защитить она способна разве что от безотчетных, слепых и отчаянных порывов, а в том, что касалось выдержки и хладнокровия, тут Лютобор мог даже стоиков переспорить. Что же до новых товарищей, еще в самые первые дни своего выздоровления, заново привыкая дышать, двигаться, смотреть и говорить, он сумел заслужить всеобщее уважение и пробудить в отчаявшихся, опустившихся людях человеческое достоинство и волю к борьбе. Вместе с желанием бороться и жить Хельги Лютый Борец вновь обрел способность складывать песни на любом из языков, которым достаточно хорошо владел, наполняя новым содержанием и смыслом предания старины, и его голос, пусть далеко не такой звучный, как прежде, неизменно находил дорогу к людским сердцам. Напоминая потомкам эллинов о подвигах Ахиллеса, странствиях Одиссея и битвах Александра Великого, рассказывая лангобардам и другим германцам о деяниях змееборца Зигфрида и героев Вальхаллы, нередко обращаясь к Святому Писанию, он отыскивал такие истории, в которых, упавшему удавалось подняться, а потерпевшему поражение обратить его в победу.  — Не думал, что еще хоть раз в своей жизни услышу предания родной земли! — внимая нетленным стихам Гомера, которого наставник знал наизусть, украдкой смахивал непрошеную слезу с перебитого плетью носа молодой афинянин Деметрий.  — Да еще в узилище неверных! — восхищаясь деяниями Карла Великого и Роланда, вторил ему лангобард Айстульф, простодушный, как дитя, рыжеволосый великан, от макушки до пят покрытый конопушками. — Что толку слушать предания?! Действовать надо! — сверкал огненным карим глазом из-под отросших до подбородка косматых, как у медведя, вихров киприот Прокопий. Командовавший прежде дромоном в чине друнгария, попав в плен под Фамагустой, он не мог смириться с неволей и уже не первый раз заводил речь о побеге. — Чего проще! — расправлял он широкие плечи, сила в которых, несмотря на тяготы и невзгоды, нисколько не уменьшилась благодаря постоянной работе у весла. — Как только выйдем в море, твои отроки помогут нам расклепать цепи, скинем команду этого негодного Ибрагишки в море, а там рукой подать как до Италийских владений басилевса, так и до земель императора!  — Именно так мы и поступим, — соглашался с ним Лютобор. — Вопрос только, когда и где. План, конечно, хорош, но лишь на первый взгляд. Если даже затея удастся, и никто из неверных не поднимет тревогу, прежде, чем мы сумеем достигнуть Регия или Салерно, нас атакуют все корабли эскадры эмира, и оставшихся в живых расчалят на реях в назидание другим.  — Но такой исход может ожидать нас где угодно у любых мусульманских берегов! — возмущался Прокопий, не замечая смертельной бледности, покрывшей лицо Деметрия и других невольников, которым прежде не доводилось участвовать в походах и боях. — Или изведав мук распятия на собственной шкуре, ты, северянин, утратил мужество и другие качества, благодаря которым тебя на Крите прозвали Александр?  — Мне семь лет назад уже довелось пройти через подобную казнь, — безмятежно улыбнулся русс, показывая потрясенному Прокопию на запястьях и ступнях следы от хазарских гвоздей. — Но мужества это мне, к счастью, не убавило. О нем тебе, думаю, смогут поведать если не покойный царь Иосиф, то ныне здравствующий басилевс, с которым мы встречались совсем недавно. Что же до наказания за попытку бунта, то возле берегов Египта и Сирии в условиях войны мы имеем куда больше возможностей этой участи избежать. Если Джаухар собирает такую армаду, что решил задействовать даже людей эмира, он рассчитывает на особенно теплый прием, а я не уверен, что кирий Ибрагим — такой человек, который способен проявить выдержку и стойкость в сражениях. Насколько я его помню по Криту и насколько я наслышан о его нынешних подвигах, делам славы и чести он всегда предпочитал грабеж на берегах и желательно в одиночку, чтобы делиться не пришлось. Как только он оставит эскадру и вернется к любимым кромешным делам, мы его и призовем к ответу, а дальше пусть нас рассудят Небеса.  — Но до этого мы все протянем ноги! — подал голос до сих пор не избавившийся от тучности невольник по имени Исидор.  — А как же святые отшельники и столпники, которые, удаляясь в пустыню, питались только манной небесной и сушеной саранчой? — строго глянул на него рыжеволосый Айстульф. — Бери с них пример, и Господь тебя не оставит! Надо сказать, что между лангобардом и ромеем, которые на Италийской земле довоевались до того, что оба угодили к неверным в плен, пару дней назад случился серьезный спор о хлебе насущном и вопросах веры Христовой. Следы этой душеспасительной беседы были еще свежи на помятых физиономиях у обоих. Толстяк Исидор, облеченный прежде достоинством патрикия, привыкший проводить жизнь в различного рода излишествах, страдал от голода особенно жестоко. В тот вечер он попытался присвоить себе скудный ужин соседа, мальчишки-рыбака из Генуи. Ратовавший за справедливость Айстульф решил вступиться за земляка, в качестве средства вразумления используя свои здоровенные кулачищи. — Собака ромейская! — вцепившись Исидору в бороду, мутузил он патрикия по чем ни попадя. — Мало мы вас в Аппулии и Калабрии били! На что годится ваш Константинопольский патриарх, коли его прихожане отъедают такое брюхо? — Да это вашего патриарха Римского анафеме предать мало, — достаточно неумело отбивался патрикий, пыхтя и пытаясь вырваться. — Возомнил о себе невесть что! Разве может человек, плоть от плоти Адама, стать настолько безгрешным, чтобы ответ держать напрямую перед Господом, минуя церковь, отрицая исповедь, что прочим христианам строжайше запрещено?!  — Кто бы говорил об исповеди?! — не унимался Айстульф. — Да в греческой церкви исповедь вообще не может считаться тайной, ибо ваши священники, точно языческие жрецы, имеют и жен, и детей. У мужа от супруги какие могут быть секреты? А что известно женщине, то ведомо всем.  — Зато германские священники, лишившись женской любви и заботы, удовлетворяют свою плоть самыми извращенными способами! — вслед за Исидором вступили в спор о вере Прокопий с Деметрием. Конфликт, разрастаясь все больше, привлек внимание надсмотрщиков. И явно не обошлось бы без плетей или чего похуже, если бы не Лютобор. — Хватит! — сказал он негромко, но все почему-то замолчали. — Постарайтесь себе уяснить. Здесь и сейчас нет франков и ромеев, язычников и христиан! Есть только хозяева и невольники. Вот скинете цепи, вернетесь домой и хоть до Второго пришествия отношения выясняйте. А здесь у нас общий враг, и пока он не повержен, мы все друг другу братья! А ведь к этому времени он уже знал, что Русский Сокол и лучшие мужи его дружины после голодной зимовки в Белобережье пали от рук печенегов хана Кури, которых скорее всего подослал ромейский басилевс.  — Если тебе настолько не хватает пищи для поддержания сил, — снисходительно глянул Лютобор на пристыженного патрикия Исидора. — Возьми лучше у меня. Надо сказать, что и полагавшаяся рабам мизерная доля пропитания, и немногие блага, которые удавалось добыть и передать, не вызывая подозрений, Торопу и Гориславке, железной волей Лютобора, как и в дни Доростольского сидения, распределялись по справедливости или попадали к тем, кто действительно нуждался. Себя самого к последним, несмотря на все Гориславкины протесты, еще до того, как справился с недугом, он перестал причислять. Верные отроки помогали своему наставнику как могли. Выслушав с кислой, недовольной физиономией решение кирия Ибрагима о том, что новичкам на первых порах найдется место только на нижнем ряду весел среди рабов и их надсмотрщиков, названные брат с сестрой, несказанно обрадовавшись в душе, постарались извлечь из этого положения всю возможную выгоду. В первые же дни, перезнакомившись со всеми, отроки для начала сошлись с самыми свирепыми и бесчестными из надсмотрщиков, сумев к каждому из них найти подход. Одного из лиходеев, запойного пьяницу, который отличался изощренной жестокостью в изобретении наказаний для провинившихся, Тороп и Гориславка усердно снабжали запретным пойлом, пока тот не сверзился с лестницы и не сломал себе шею. С его подельником, заядлым игроком, по очереди развлекались за тавлейной доской, пока тот, лишившись всего достояния, не сбежал на другой корабль. К тому же, названные брат с сестрой сумели получить доступ к приготовлению и распределению пищи после того, как Тороп излечил от тяжкого недуга корабельного скрибана или ключника. Бесчестно обкрадывая своего господина, негодяй не только вполовину урезал скудное довольствие невольников, но и кормил их сплошной тухлятиной, которой в конце концов отравился и сам. Мерянин кое-как выходил его, но бестрепетно прописал лечебное голодание и очищение кишечника, от которых бедняга, проявивший на пути к исцелению немалое усердие, совсем ослабел. — Тебе лучше оставаться в постели, — сочувственно глядя на его жалкую, согбенную фигуру, нахмурился как-то Тороп. — Кто тогда исполнит мою работу?  — Разве у кирия Ибрагима не хватает людей?  — Есть, но все они такие разбойники и воры! Никому нельзя доверять! Гориславка, которая у них за спиной чистила на обед кефаль, не забывая угощать рыжего мурлыку Пирата, довольно-таки громко фыркнула. А мало чем отличавшийся сейчас по виду от обиженных им невольников бедняга ключник, доверительно глядя на Торопа, продолжал:  — Вот если бы ты, мой друг, согласился помочь. Таким образом, один из вопросов оказался решен, и о лежалой муке, плесневелом хлебе и гнилых овощах окованные цепями обитатели нижней палубы начисто забыли. Ну а уж получив доступ к кладовой, отроки достаточно быстро добрались и до кухни. И, конечно же, раз ступив на вымощенные во избежание пожара кирпичом плиты пола этого небольшого, но оборудованного таким образом, чтобы без помех готовить горячую пищу в открытом море и при любом волнении, помещения, Гориславка закрепилась там надолго, обосновавшись возле корабельного очага, точно у родной печки-каменки. Готовила она хорошо, местные яства, вроде любимых кирием Ибрагимом сладостей и различных изысков, основу которых составляли дары моря, освоила, шутя. А уж такую простую еду как ячменные лепешки, чечевичную похлебку и кикеон (местную разновидность тюри или киселя), наряду с вяленой рыбой составлявших основу питания рабов и рядовых матросов, готовила так, что их не стыдно было бы подать на стол самого халифа или басилевса. Члены бариджи только дивились, откуда это чумазый степной дикарь, соплеменники которого, по утверждению ромеев, едят своих гнид, знает толк в приготовлении любимых блюд обитателей берегов Средиземного моря. Что же до невольников, то многие из них утверждали, что такой вкусной кормежки они не всегда видели и до того, как попали в полон. Даже патрикий Исидор вынужден был признать, что теперь его изнеженную особу кормят почти что сносно. — Вы мне так совсем команду разбалуете! — в шутку пенял отрокам наставник, словно он уже владел кораблем.

***

Хотя в дни войны за Крит на палубу гурабов Лютобор чаще поднимался, используя абордажные крюки и канаты, во время жестокой рубки борт в борт в огне и дыму, устройство этих морских властелинов он неплохо знал и даже несколько раз стоял у правила судов, взятых на меч.  — Добрый корабль! — удовлетворенно приговаривал он, пытливым взглядом знатока проникая от галерей для лучников до киля морского ворона амира аль-бахра, определяя прочность ребер скелета и балок надстройки. — На таком не только ходить по Средиземному морю гораздо, но можно отправиться даже за пределы Геркулесовых столбов! И Хаджи Яхъя, как я погляжу, все такой же, как и прежде. Десять лет назад даже при встречном ветре за ним не мог угнаться ни один дромон басилевса, как он чуял волну и малейший воздушный поток. Именно это умение во время разгрома под Ираклионом и спасло его дорогому рафику жизнь! То-то старый лис Ибрагим не пожалел времени и серебра, чтобы своего незаменимого кормщика из рабства спасти! Надо сказать, наставник, сам прирожденный мореход, обладал чутьем не худшим, нежели эбеновый Хаджи. Даже со своего неудобного места на нижней палубе гураба в опасной близости от корабельного ростра и в неприятном соседстве с гальюном из зловонного закутка, куда и солнечные лучи-то никогда не проникали, не забывая, впрочем, наполнять помещение банным жаром, он безошибочно чувствовал малейшие изменения ветра и ритм плещущей в борт волны.  — Зачем ты вмешиваешься? — недоумевал друнгарий Прокопий и другие товарищи воеводы по неволе, когда он за очередной полезный совет в награду получал зуботычину. — Эти неверные и сами как-нибудь разберутся, как им управиться со своим кораблем.  — Просто я не хочу, чтобы мы отправились до срока на дно вместе с этой магометанской посудиной! Он и в самом деле спас их всех: и христиан, и их мусульманских обидчиков, когда предугадал приближение жестокого шторма у финикийских берегов, которое при всем своем опыте не заметил Хаджи Яхъя. Хотя ни кормщик, ни амир аль-бахр и не подумали его за это поблагодарить, а, спускаясь на нижнюю палубу, Хаджи демонстративно не смотрел в сторону кровника дорогого рафика Ибрагима, к советам русса он предпочел прислушиваться. Надсмотрщики теперь глядели на Лютобора почти с суеверным страхом, считая его чуть ли не колдуном, благоговейно ловили каждое его слово и опасались задирать. Что же до Хаджи Яхъя, то он как-то раз обмолвился о том, что единственный человек, в чьи руки в этих неспокойных водах он бы безбоязненно доверил гураб своего друга и господина, это беззаконный ас-сакалиба Искандер Барс, а кирий Ибрагим не посмел ему возразить.  — Пожалуй, этот негодяй стоит того серебра, которое я за него заплатил, — сплюнув за борт, сверкнул зелеными разбойничьими глазами амир аль-бахр.  — Можно подумать, что большая часть этой суммы не вернулась обратно к нему! — услышав эти слова, проворчал Никон Фракиец, с нескрываемой ненавистью поворачивая тяжелое весло.

***

Для наставника и его отроков работорговец, пожалуй, представлял сейчас даже большую опасность, нежели все надсмотрщики и сам кирий Ибрагим. Много раз бывавший и в Преславе, и в Доростоле, Никон, конечно же, узнал Торопа и достаточно быстро догадался об отнюдь не мужском естестве Гориславки.  — Это та самая девка, которая в Болгарии к тебе липла! — довольно осклабившись, сообщил он Лютобору. — Она еще родинку на правой щеке имела! Из таких, которые с родинкой, получаются наиболее страстные и чувственные наложницы! — лыбился он. — Вот кирий Ибрагим обрадуется, узнав, кого он в команду взял!  — Пойди и расскажи! — равнодушно глянул на него русс. — Может быть, за это он удвоит твою порцию похлебки, и ты протянешь на пару лет дольше, чем другие рабы! Неужели ты надеешься, что он даст тебе свободу. Ты прекрасно знаешь, он не сделает этого, даже если ты произнесешь милое его сердцу «Аллах Акбар». Не стоило тебе по возвращении в Регий тратить серебро, покупая рабов-мусульман. Никон и сам это прекрасно понимал, однако сидеть смирно, никому не делая или, хотя бы, говоря, гадостей, по самому складу своего характера просто не мог. Злая шутка амир аль-бахра удалась на славу, хотя и не совсем так, как рассчитывал старый пират. Трудно сказать, чего Лютобору стоило терпеть рядом с собой более мерзкого, нежели клоп или пиявка, Фракийца, но своего раздражения русс с его железным самообладанием не выказал ни разу. Что же до Никона, то, будучи человеком низким по натуре, он и других людей мерил своей мерой и, не способный постигнуть величие души Лютобора, гробил свою печень и селезенку, отравляя их ядом ненависти все больше возраставшей с каждым днем. Его ограниченный ум никак не мог постичь, почему к руссу относятся с уважением не только товарищи невольники, но и те члены бариджи, которые, как Хаджи Яхъя, еще не забыли слова «долг» и «честь», а паче яхонтов и злата любили море и суровое воинское ремесло. Никона не переносил никто, включая корабельного кота, который к Лютобору ластился почти с таким же доверием, как к Гориславке, при любом удобном случае норовя забраться на колени или принести охотничий трофей. Бывшего же работорговца рыжий Пират старался если не цапнуть, то напакостить ему как-нибудь иначе. Разумные обитатели обеих палуб мечтали о том, чтобы Фракийца утопить и желательно в нужнике. И дело было даже не в том, что в исполнении Лютобора любая немудрящая работа превращалась в высокое искусство, тогда как рыхлый, неприученный к труду Фракиец только пыхтел, обливался потом, но все выполнял кое-как. Просто даже пираты амир аль-бахра, люди, чья совесть имела нередко весьма причудливое обличье, без особой симпатии относились к доносчикам и предателям, а работорговец всю свою жизнь только тем и занимался, что предавал и продавал. К тому же его бесконечные жалобы и сетования могли бы лишить терпения самые милосердные небеса. На долю Лютобора выпадала большая их часть.  — Ты безмозглый, упрямый ишак! — обливался бессильными слезами досады Никон, узнав, что русс отказался от предложенного ему отроками побега. — Да что я говорю? Ты просто слабоумный! Какое тебе дело до всех этих людей? — картинным жестом обводя нижнюю палубу гураба, вопрошал он. — Вместо того, чтобы рвать пупы на благо этого бесчестного разбойника, — слово «бесчестный» в его устах звучало просто неподражаемо, — влача его неповоротливую посудину к побережью Африки, мы могли бы уже достигнуть Калабрийских берегов.  — Где ты обязательно постарался бы передать меня и моих товарищей в руки стратига тамошней фемы или продать в рабство! — насмешливо парировал русс.  — Но ты затеваешь бунт, а это противно законам людским и Божьим! Каждый человек должен принимать ту долю, которую ему даровал Господь. Даже оказавшись в цепях, он продолжал оставаться работорговцем, много лет всеми доступными ему средствами от кнута с колодками и до Слова, державшего в повиновении тех, кого рассматривал как товар.  — Вот и принимай, — пожал Лютобор плечами. — А мы свою долю постараемся немного подправить. И все же воевода понимал, что чудовище, доставшееся ему в товарищи у весла, следует как-то обуздать, и сделать это лучше всего, используя единственное чувство, заменяющее Никону все ценности и идеалы, а именно его непомерную жадность и жажду наживы.  — Послушай, — как-то раз поманил к себе работорговца русс. — Если нам удастся осуществить наш замысел, возможно часть команды Ибрагима мы захватим живыми. Представляешь, какую прибыль ты сумеешь получить, если продашь их своим соотечественникам?!  — Почем я знаю, что ты не обманешь? — поскреб всклокоченную, давно нечесаную бороду на облитой потом физиономии Никон. Хотя в его голосе слышалось недоверие, глаза уже зажглись голодным блеском, а способный лишь к вычислениям мозг занялся подсчетом грядущих барышей.  — Слово Хельги Хельгисона! — свысока глянул на него Лютобор.

***

 — Но наставник, ты что, на самом деле намерен исполнить обещание, данное этому мерзавцу?! — не в силах поверить своим ушам, переспросил Тороп, когда они вместе с руссом оказались рядом на погрузке, передавая в трюм, какие-то корчаги и тюки.  — Я дал ему слово, — почти не двигая губами, невозмутимо ответил Лютобор, продолжая, как это велели правила, смотреть только на свои занятые работой руки и на руки соседа. — Почему бы и нет. В команде этого корабля, думаю, найдется достаточно людей, которые заслуживают провести остаток жизни в цепях! А там уж, как Господь рассудит!  — Не проще ли, чем связывать себя словом, отправить этого негодяя на дно? Не знаю, как насчет всего мира, но на этом корабле без него точно стало бы легче дышать!  — Не проще! — выразительно глянул на него русс. — Именно такого поступка и ожидает от меня амир аль-бахр. А я вовсе не хочу, чтобы из-за негодного Фракийца мы с тобой получили по сорок, а то и восемьдесят плетей, а Горишка превратилась в подстилку для орды похотливых скотов!  — Но ведь Никону нельзя ни на миг верить!  — Конечно! — согласился наставник. Потому необходимо за ним наблюдать денно и нощно!

***

Надо сказать, что паче несносного Фракийца, Лютобора беспокоил печенег Исрафил, то есть личина, которую выбрала Гориславка.  — Не спорю, твоя названная сестра умеет сочетать отвагу и осторожность, к тому же неплохо знает степные обычаи и язык, — делился с Торопом воевода во время одной из редких минут, когда им удавалось без помех переговорить. — Но существуют такие тонкости, которые можно постичь, только прожив среди этого племени не один год. Конечно, на кораблях кирия Ибрагима ходят в основном критяне и сицилийцы, однако в войсках халифа ал-Муизза, особенно среди мамлюков, немало огузов и других тюрок. Его опасения оказались отнюдь не напрасны, и поволноваться за ученицу и названную сестру им с Торопом пришлось. Другое дело, что Гориславка, которой в свое время удалось провести самого наставника, с честью выдержала и новое испытание. По прибытии в Кайруан, гураб кирия Ибрагима удостоил своим посещением сам великий визирь Джаухар. Одного взгляда на этого человека, сумевшего из рабства подняться на самые вершины власти, оказалось достаточно, чтобы понять, что его прозвище ас-сикили, если и стоит толковать как ас-сакалиба, то явно не потому, что великий военачальник по происхождению славянин. Его властное, холеное лицо с крючковатым носом и полными губами, обрамленное угольно черной бородой, было не просто загорелым, но смуглым от природы. Да и карие, цепкие, оценивающие глаза имели явно полуденный разрез. — По мне он и на сицилийского грека не очень-то похож, — не особо таясь, высказала вслух свои наблюдения Гориславка.  — Я думаю, он принадлежит к числу потомков Тогармы. Причем, явно происходит из рода Белых хазар, — предположил наставник, которому тоже удалось разглядеть прославленного полководца. — Насколько я помню, арабы называют ас-сакалиба всех выходцев из земель к Полуночи от моря Хвалисского вне зависимости от того, к какому народу они принадлежат.  — Вот и не верь после этого россказням о том, что прадед сеида халифа ал-Муизза великий вождь правоверных Убайдаллах аль-Махди на самом деле был сыном иудея из Саламии, — задумчиво поскреб в затылке Тороп, во все глаза, разглядывая Джаухара. И в это время их с Гориславкой позвал амир аль-бахр. — Вот это тот самый печенег, о котором я говорил, — подобострастно тараторил кирий Ибрагим, пока Гориславка, вернее Исрафил, с почтительной робостью склонялся перед великим визирем в глубоком поклоне, на степной манер призывая на его главу милость ыдук Иер-Суб, священной Земли-Воды. Возможно, если бы Джаухар действительно родился и вырос на берегу Итиля или на его месте оказался хан Камчибек или какой иной из представителей семи кангарских племен, обман бы раскрылся, и девица угодила в большую беду. По счастью, родители знаменитого покорителя магриба, в самом деле, происходившие из окрестностей хазарского Семендера, покинули пределы каганата задолго до рождения своего выдающегося отпрыска, потому об обычаях народов Великой Степи Джаухар знал только понаслышке. Он благосклонно выслушал кирия Ибрагима, хвалившего нового члена бариджи, а затем расщедрился и подарил «печенегу» свиток со своими любимыми сурами Корана и несколько серебряных монет.  — Конечно, твой переход в ислам свершился совсем недавно, однако я надеюсь, ты станешь хафизом и принесешь Веру Пророка в твою родную Степь! — напутствовал новообращенного великий визирь. Хотя Гориславка наказу следовать не собиралась, свиток она сохранила и не без гордости показывала Хаджи Яхъя и другим членам бариджи, умевшим читать. Что же до серебра, то в первом же порту она обменяла его на еду для наставника и других рабов.  — Бедняга никак не отъестся после осады Доростола! — терпеливо пояснял воинам амир аль-бахра, желавший отвести от названной сестры подозрения, Тороп. — Все припасы делает, боится, что опять придется голодать!  — Не в коня корм! — заметил зашедший на гураб к приемному отцу Чурила-Исмаил, несколько уязвленный тем, что внимания великого Джаухара удостоился какой-то там немытый печенег. Тороп по-свойски начал балагурить, рассказывая известную байку про кентавра, который имел два желудка, человечий и лошадиный, и потому мог одинаково насыщаться и мясом, и сеном, а Гориславка сопровождаемая требовавшим от нее ласки и угощения полосатым Пиратом, неслышной тенью скользнула на корму, где располагалась корабельная кухня и кладовые. Несмотря на то, что Исмаил ас-сакалиба с трех шагов не узнавал в печенеге Исрафиле давно оплаканную им двухродную сестру, встреч с молодым пиратом Гориславка старалась избегать, и вовсе не из страха разоблачения. Она с видимым интересом слушала рассказы горбоносого здоровяка Баязида или ворчуна абу Мехмеда, совершенно искренне превозносивших достоинства своего вождя, однако, увидев юношу на пристани или приметив его молодцеватую фигуру на носу хеландии, до самого вечера ходила мрачнее тучи. Узнав же о том, что именно молодой кирий Исмаил, руководствуясь незнамо какими соображениями, подал своему приемному отцу мысль заменить кровному врагу казнь унизительным и тяжким рабством у весла, девушка только по-кошачьи фыркнула: — И что я теперь должна этому предателю в ноженьки поклониться? — По всей видимости, этот парень не так плох, как может показаться с первого взгляда, хотя запутался в жизни основательно, — мягко, но настойчиво увещевал девушку Лютобор. — Судьба обошлась с ним чересчур сурово. Не каждый способен выдержать испытание неволей, — выразительно указал он на свои натертые цепями натруженные руки. — Не выбрасывай его из своего сердца, как знать, может быть, наступит такой день, когда его удастся вернуть.