За море Русское. Между Соколом и Орлом

В Триполи к ним присоединились союзники, которых Тороп увидеть меньше всего ожидал. Дело в том, что маркграф Барселоны Боррель, заключив с эмирами Кордобы перемирие и продлив торговый договор, в знак добрых намерений не только разрушил ряд приграничных укреплений, но и решил отправить под знамена ислама отряд воинственных норманнов, прежде сражавшихся против ромеев в войске императора Оттона. Конечно, Кордобские Омейяды, утратив в борьбе с Фатимидами большинство своих африканских владений, не питали особо дружественных чувств к халифу аль Муиззу и великому визирю Джаухару. Однако нынешний поход, оттягивающий основные силы фатимидов в сторону, противоположную их последнему оплоту в Африке крепости Сеуту, и, к тому же, направленный в конечном итоге против неверных ромеев, воспринимался ими как благо, на что и рассчитывал дальновидный маркграф. Не случайно в Кордобе северяне встретили почти такой же теплый прием, как на Сицилии и в городах Магриба. Сделав недолгие остановки в Кайруане и Палермо, они нагнали флот Джаухара у ливийских берегов. Хотя ни один самый длинный и многовесельный из урманских морских змеев не мог бы тягаться не только с арабским вороном, но даже с греческой хеландией, драккары, также как и шейти, были незаменимы в разведке и для действий на мелководье. Что же касалось урманских дружин, то в пешем строю, не говоря уже об абордажной схватке, стойкостью и отвагой с ними могли потягаться лишь их соотечественники или рабы из славян, составлявшие ядро пехоты халифа ал-Муизза. Другое дело, что у Ливийских берегов урманы, наводившие ужас на земли франков, были почти такой же диковиной, как чернокожие мавры в портах Британии и Селунда. Неудивительно, что помимо воинов Джаухара встречать их вышло почти все население Триполи. Глядя с палубы ворона кирия Ибрагима на эти статные и маневренные корабли со штевнями, украшенными мордами диковинных чудищ и круто выведенными бортами, с горделивым пренебрежением хищника, скользившие по волнам гавани мимо гигантских куркур и неповоротливых заураков, Тороп испытывал двойственные чувства. Уж больно эти грозные владыки северных морей напоминали находящиеся с ними в прямом родстве русские ладьи! Да и сами урманы, не очень-то отличавшиеся от славян статью и лицом, в этом чужом полуденном граде выглядели едва ли не вестниками с родной земли. Немало храбрых выходцев с берегов моря варяжского служили в дружине русского князя, и всех их Тороп помнил как несравненных бойцов и верных товарищей. Стоило вспомнить кметей Сфенекла и Икмора, рубаку Торгейра и, конечно, названного брата Инвара, любимого ученика наставника, с которым бок обок прошли весь хазарский поход. Однако доля хирдмана и прихоти Лебединой дороги нередко закидывали отчаянных викингов в войско каганата или в пешие тагмы басилевса. И с этими ребятами приходилось общаться на языке мечей. Не стоило даже сомневаться, в походе Джаухара, особенно в морских боях, сплоченные, знающие воинское ремесло урманы, несмотря на их малочисленность, еще зарекомендуют себя грозной силой, способной на равных противостоять не только захватившим Сирию разбойникам-карматам, но и клибанофорам Цимисхия. Но если они вздумают заступить дорогу наставнику, препятствуя осуществления его замысла, Тороп в общении с ними вспомнит не Торгейра и Сфенекла, а Фрилейфа свея, первого хозяина, начертившего неповторимый узор плетью у него на спине. Штевень драккара, шедшего первым и принадлежавшего, судя по всему, предводителю морской дружины сэконунгу, украшало изображение клекочущего ястреба или орла. Подле этой горделивой птицы, красуясь нарядным доспехом и поясом с драгоценным дамасским набором, приличествующим вождю, стоял высокий молодой воин редкостной стати. Телосложением напоминая громовержца Тора, каким его описывали урманские скальды, красотой лица он мог поспорить со светоносным Бальдром. Его упругая и гладкая кожа загорела на африканском солнце до цвета медной руды, словно специально для того, чтобы оттенить ясные, глядевшие открыто и с достоинством глаза синевы индийских сапфиров. Разве что выгоревшие на солнце густые волосы цвета белого золота вместо того, чтобы виться красивыми кольцами, торчали жесткими, непослушными вихрами. В общем, если этот парень не находился в родстве с загадочными альвами, то, несомненно, напоминал одного из них. Даже Гориславка, для которой в этом мире существовал только один мужчина, не сразу сумела отвести от молодого вождя восхищенный взгляд.  — Он на Лютобора похож, — пытаясь скрыть смущение, проговорила девушка. — Каким я его впервые увидала. — И лук твоего отца, думаю, ему дался бы без особых усилий, — заметил Тороп. — Посмотри на его собственный. Можно подумать, прежде принадлежал Одиссею или Гераклу. Мерянин хотел сказать что-то еще, но в это время урманские ладьи подошли совсем близко, и он еле сдержался, чтобы не закричать от радости и удивления:  — Да ведь это же наш Инвар! А я только что про него вспоминал!  — Тот самый? — Гориславка вопросительно подняла нарисованную бровь. — Который еще мальчишкой вместе с наставником сражался за Крит, а потом в битве под Итилем самого Ратьшу Дедославского мечом чуть не до смерти поразил? Тороп кивнул.  — Так ведь он, вроде как, со своим дядькой в Нормандию отправился, после того как не сумел возлюбленную в толпе воинов узнать и от меча уберечь. Печальную историю трагической любви молодого урмана, в чем-то перекликавшуюся с ее собственной, Гориславка знала едва не наизусть. Тем более что и соратники по болгарскому походу, и наставник вольно или невольно сравнивали ее то с Инваром (когда девушка, еще под личиной Горислава начинала свое служение, Лютобор видел в ней замену талантливого ученика), то с его несчастной возлюбленной.  — Ну мало ли, какие превратности и обстоятельства за столько времени могут приключиться в жизни? — проворчал Тороп. — Ты вон тоже пять лет назад явно не мыслила, что когда-то достигнешь Африканских берегов. Гориславка усмехнулась, потом вновь бросила взгляд на Инвара, и на ее лице отразилась печаль. — Так это он что, теперь, как брат мой Чурила? — страдальчески глядя на мерянина, жалобно спросила она. — Говорили же, что он святое крещение чуть ли не в Константиновом граде принимал!  — Не думаю, — Тороп нахмурился, — Боюсь, наоборот — как мы. Ибрагим ал Хандак убил его отца незадолго до падения Критского эмирата. Инвар поклялся отомстить. В любом случае нам следует встретиться с ним и обо всем разузнать. Такая возможность представилась пару дней спустя, пока в ожидании подхода других кораблей суда стояли в порту Триполи, а люди, кроме рабов, отдыхали и развлекалась на берегу. Хотя, в отличие от Палермо город уже около двухсот лет принадлежал арабам, недалеко от пристани и в нем отыскалось развеселое заведение, подозрительно похожее на кабак приснопамятного кирия Трифона. А поскольку почти весь урманский хирд и добрая половина бариджи направились именно туда, вождям ничего не оставалось, как последовать их примеру, чтобы, так сказать, присмотреть за своими людьми. В общем, едва переступив порог, Тороп на правах земляка и закадычного собутыльника оказался в тесной и теплой компании Исмаила ас-сакалиба и Хаджи Яхъи. Вскоре к ним присоединился и Инвар, желавший поближе познакомиться с будущими соратниками. Хотя молодой урман, конечно, узнал прежнего товарища, виду он не подал, продолжая весело болтать с Исмаилом и, в особенности, Хаджи Яхъей, с которым на Крите если и не рубился борт в борт, то, в любом случае, воевал под разными знаменами. Впрочем, о своем участии в том походе он предпочел умолчать, как и не стал называть нареченного и родового имен, словно крылом ангела-хранителя заслонившись именем крещеным, на франкский лад звучащим как Клод. Эти обстоятельства обнадежили Торопа, вселив уверенность в правильности предположений. Насколько мерянин понял, сразу по возвращении из хазарского похода, возмужавшему отроку Лютобора и его дяде Харальду пришлось отстаивать Нормандию от притязаний франкского короля Лотаря и графов Анжуйских и Шартрских. Вынужденные отражать атаки на нескольких направлениях одновременно, сражавшиеся с отчаянной храбростью, норманны несли тяжелые потери.  — Только вмешательство датского властителя Харальда Синезуба и посредничество Парижского герцога Гуго Капета помогло нашему графу Ричарду Храброму сохранить свои владения и титул! — не стал таиться урманский вождь. Имевшему, несмотря на молодые годы, немалый боевой опыт Инвару на новом месте удалось отличиться в бою и обратить на себя внимание норманнского герцога и датского короля. Да и на властителя франков Лотаря, надо думать, впечатление он тоже произвел.  — Франки застали нас врасплох в бухте Томбелена и Мон Сен-Мишель и в час отлива сумели оттеснить к самому берегу, пытаясь отрезать от кораблей, — с позволения своего молодого вождя рассказывал его кормщик, носивший подходящее для человека такого рода ремесла прозвище Эйвинд, Счастливый ветер. — Отступить к воде мы уже не могли. От самого устья Куэнона до островов простираются зыбучие пески. Там овцы тонут, не то что несколько сотен воинов в полном вооружении. Сил на прорыв тоже уже не имели. Битва нас обескровила, и ран на теле никто не считал. Сплотившись в стену, мы пытались защитить нашего герцога Ричарда: как внук Хрольфа Пешехода он один имел право владеть нашей землей и управлять ей по своему усмотрению. Вместе с тем, мы все понимали, что долго нам не продержаться, и отчаяние сковывало наши сердца. И в это время наш сэконунг, выйдя вперед, так, чтобы его видели франки, начал снимать с себя подкольчужник и броню.  — Он что, пошел сдаваться? — Не понял Исмаил. — Или, оттягивая время, сделал вид?  — Может быть, он решил попытать счастья в зыбучих песках? — предположил Хаджи Яхъя. — Я слышал, из этого лабиринта смерти все же можно найти выход.  — Я просто вспомнил, что у нас в старину воины в решающий бой шли с открытой грудью, привлекая милость богов! — бесстрастно улыбнулся Инвар.  — Мы тоже вспомнили этот обычай! — кивнул Эйвинд. — И потому, когда он обнажил свой меч, намереваясь в одиночку атаковать армию франков, последовали его примеру. Стоял холодный ноябрьский день, пронизывающий ветер нес нам в лицо дождь с мокрым снегом. Но мы не чувствовали ни холода, ни ветра, не пригибались к земле при виде смертоносных стрел. Мы мчались вперед, точно одержимые, мы видели дочерей Одина, спешивших на битву, и наших предков, салютовавших нам из Вальхаллы. И когда мы приблизились на расстояние броска копья, франки дрогнули и подались назад!  — Они прежде много слышали о безумных норманнских берсерках, а в тот день увидели их воочию! — усмехнулся Инвар, которого в прежние годы наставник хвалил именно за присущее и ему самому умение в пылу жаркой битвы сохранять хладнокровие и ясность рассудка.  — Когда терять нечего, к чему броня! — согласился с викингами ученик Торгейра Исмаил.  — Мы сумели сломить их дух и таким образом выиграть время! — пояснил Инвар, который, как и Лютобор, никогда не рисковал ради риска. — Вскоре начался прилив и на его волнах подошли ладьи Харальда Датского. Франкам ничего не осталось как отступить. В скором времени при посредничестве Парижского графа Гуго Капета, чья сестра была замужем за герцогом Ричардом, заключили мир. Многие из датчан, пришедших с Харальдом Синезубом, перешли в христианство и остались служить внуку легендарного Хрольфа. Те же, кого по-прежнему одолевали жажда славы и охота к перемене мест, отправились под знаменами императора Оттона, оспаривавшего италийские земли у басилевса. Инвару, который тоже решил попытать счастья в Италии предложили возглавить хирд отчаянных бойцов. — Жаль, что мы не встретились в дни этой войны! — посетовал Исмаил, слушавший рассказ Инвара едва не с завистью. — Мой приемный отец как раз подумывал, а не одолжить ли ему несколько кораблей германцам!  — Не о чем сожалеть! — махнул рукой Инвар. — Единственная опасность, подстерегавшая там, умереть со скуки! Эти лангобарды и калабрийцы совершенно никудышные бойцы! Исмаил слегка обиделся, ибо иных противников пока почти не знал, а вниманием Инвара завладел Хаджи Яхъя, которого больше интересовали подробности недавней, хотя и недолгой службы норманна графу Барселоны. Молодому сэконунгу удалось побывать во многих городах Кордобского халифата и даже посетить его столицу. Хотя ученый мавр никогда не видел берегов Испании, передававшиеся в его семье от отца к сыну рассказы о великолепии Кордобы и ее несравненной Меските с колоннами из розового порфира, которая своим убранством, говорили, превосходила не только все постройки мусульманского мира, но и золотую Константинопольскую Софию, глубоко запали в его душу. — Мне трудно сравнить их, — вежливо улыбнулся Инвар, — ведь я всего лишь воин, а не поэт. По мне так нет зрелища прекрасней и величественней горы Святого Михаила и прибрежных дюн моей Нормандии в час, когда начинается прилив.  — Если они тебе так милы, зачем ты их в таком случае покинул? –решил поквитаться за никудышных бойцов языкастый Исмаил. Инвар ответил вполне в его духе:  — Как я уже говорил, в Нормандии нынче наступил мир, и продлится он, хочется надеяться, достаточно долго. На этот раз, похоже, даже король Лотарь и граф Тибо Шартрский осознали, что лучше дать норманнам причитающиеся им земли, нежели терпеть их набеги. Мир — это, конечно, прекрасно, но такая жизнь не про меня. Хочется не мелких дрязг, а какого-то большого дела. И товарищи мои думают также. А поскольку и император Оттон, и Святослав из Гардарики заключили мир с басилевсом, предложение графа Барселоны пришлось нам как раз по душе!

***

Вскоре, выпив совсем немного, здешнее вино разочаровало путешественников, оказавшись слишком приторным, Исмаил и Хаджи Яхъя отправились восвояси, а Тороп, проводив их, под благовидным предлогом вернулся в кабак. Инвар ждал его на прежнем месте.  — Ты что здесь делаешь? — почти не таясь, напустился он на мерянина, едва тот переступил порог.  — То же самое я хотел спросить тебя!  — Ибрагим из Хандака убил моего отца, — посуровев, напомнил молодой урман. — Я дождался часа, чтобы ему отомстить, а заодно покарать его за смерть нашего с тобой наставника! Судя по всему, весть о том, что, знаменитый на все Средиземноморье, ал Барс попал в руки своего кровного врага, дошла и до далеких Испанских берегов. Вот только не все знали продолжение.  — Исполнить обет мщенья — святой сыновний долг и им не стоит пренебрегать, — с серьезным выражением на лице кивнул Тороп. — Что же касается Лютобора, он пока и сам готов за себя постоять. Мерянин заказал им обоим еще вина и вкратце поведал о событиях последних месяцев. Инвар одновременно радовался и негодовал:  — Лучший единоборец и воевода всего русского войска в жалких оковах раба на пиратской галере!  — На его долю выпадали и не такие испытания. Кроме того, он надеется рано или поздно сделать этот корабль своим!  — Как же много я пропустил! — Инвар тряхнул непослушными волосами цвета прибрежных дюн. — Если бы не присяга моему герцогу, который послал нас под знамена Оттона, я бы сразу после заключения мира отправился в Болгарию к Святославу и вам! Молодой сэконунг немного успокоился и приободрился, потому мерянин решил, что пора переходить к обсуждению плана совместных действий. Однако в это время к их столу, закончив партию в тавлеи, приблизилась, не упускавшая ни слова из разговора, Гориславка. Хотя девушка только накануне нанесла на лицо жуткий ритуальный узор и, вымыв голову, переплела наново полдюжины своих печенежских кос, щедро смазав их оливковым маслом, Инвар всего этого маскарада, казалось, не заметил. В шумной суете порта, в нестройном гвалте грязного кабака он слышал единственный голос — голос своего сердца, и оно не могло обмануть. Лицо его приобрело знакомое Торопу страдальческое, но, вместе с тем, счастливое выражение, ибо боль, которую он испытывал, доставляла ему радость, перенося в блаженные дни, когда любил и думал, что любим.  — Войнега! — произнес он имя погибшей под стенами Итиля, так и не подарившей счастья ни ему, ни себе, но, похоже, все еще не забытой им девушки, и Гориславка улыбнулась в ответ. Она уже привыкла к тому, что участники хазарского похода пытаются сравнить ее с удалой красавицей, в жилах которой текла княжеская кровь. Как и названная сестра Торопа, Войнега не хуже многих воинов владела мечом, подобно Гориславке, некоторое время таилась даже от близких, надев мужское платье, как и дочь охотника сгорала в пламени неразделенной любви. На этом, однако, сходство заканчивалось, и начинались различия. Гориславка бросилась грудью на острие копья, чтобы защитить избранника, пытавшегося спасти от расправы ни в чем не повинных людей. Теперь рисковала головой, стремясь не только помочь ему вырваться из плена, но и возвратить к домам и семьям полторы сотни обреченных. Войнега, поверив лживым клятвам и хмельным ласкам, обрекла гибели и разорению целый град. Прозрев, она мучительно и долго искупала свою вину, мечтая о том, как отомстить. Гориславка, так и не познав сладости любовных утех, тем не менее, сумела заслужить уважение не только возлюбленного, но и всех его товарищей. Ступившая на путь бесчестия Войнега едва не пережила ад, когда, пресытившись ею, любовник отдал ее на поругание распоясавшимся хмельным дружкам. Впрочем, главное различие состояло в том, что сердце Войнеги пленил Ратьша Дедославский, в то время как избранником Гориславки оказался Хельги Хельгисон.  — Войнега, — повторил Инвар. Похоже, он окончательно забыл, где и почему находится.  — Меня зовут Гориславка, — с участием глянула на него девушка. — Послушайте, — решил вернуть обоих из их невероятных и опасных странствий Тороп. — Не пяльтесь, пожалуйста, друг на друга, как парочка слюнявых мужеложцев! Имя, которое только что прозвучало, в баридже кирия Ибрагима, кроме меня и наставника не знает никто! Гориславка вновь надела удобную ей маску безразличного ко всему степного дикаря Исрафила, Инвар сделал большой глоток вина, отгоняя наважденье.  — Это та самая девушка, которую теперь поминает в молитвах боярыня Мурава? — осторожно, чтобы не обидеть собеседницу, уточнил он у Торопа. — Ученица наставника, едва не отдавшая за него жизнь? Ни мерянин, ни Горишка не ответили на его вопрос:  — Боярыня Мурава?! — переспросили они разом, решив, что ослышались. — Где и когда ты видел ее?  — В Барселоне, пару месяцев назад незадолго до отплытия, — словно о чем-то само собой разумеющемся, поведал Инвар. — Они с дядей Харальдом и детьми решили ждать моего возвращения там. Он глянул на недоуменные лица товарищей, и его собственные светлые, совсем выгоревшие брови поползли наверх:  — Наставник разве не получил его письма?  — Он уже полгода оплакивает жену и детей, — сурово пояснил Тороп. — Иначе ни за что не оказался бы снова в цепях! Как оказалось, ладья Харальда Олафсона, на которой находились Мурава и оба ее мальчугана, прошла мимо устья Дуная едва ли не в тот самый день, когда Хельги Хельгисон получил страшную для него весть. Не просто так родной дядя Инвара носил прозвище Альв или Эльф. Он очень вовремя оказался по каким-то торговым делам в Киеве в ту пору, когда бояре и горожане, чьи близкие ушли со Святославом в Болгарию и на Царьград, узнав о вероломстве ромеев, решили возложить ответственность за случившееся, на всех без разбору христиан. Опытному воину Харальду с немалым трудом удалось не только уцелеть самому, но и спрятать на урманском подворье тех, за чью жизнь он считал себя в ответе. — Харальд успел вывести всех! — заверил товарищей Инвар. — И дядьку Нежиловца, и Малика и раненых, которых боярыня в своем доме досматривала. Его хирдманам, понятное дело, пришлось потрудиться, особенно, когда выносили калек и лежачих. Малика, а также Люта с Вышатой, чтобы не приметили язычники, спрятали в большие корзины, боярыню и вовсе завернули в шкуру Черного вдовца. — Воистину, твой дядя Харальд в своих странствиях забредал в пределы Эльфхейма и приобщился у его премудрых обитателей ведовства! — восхищенно тряхнул светлыми вихрами Тороп. — И как он только решился!  — Мурава Вышатадотир меня исцелила от ран, которые любой другой лекарь счел бы смертельными! — напомнил товарищам Инвар. — А наставник на Крите мне и вовсе отца и старшего брата заменил. В осажденный Доростол Харальд, имевший при себе не так уж много людей, пробиваться не решился. Как еще встретил бы подобного союзника озверевший язычник Святослав. К тому же он не ведал, там ли сейчас находится Лютобор. Весть воеводе он все-таки послал. Ее взялся отнести какой-то купец, ведший дела с руссами. То ли болгарин, то ли грек, но, по всей видимости, так и не донес.  — Его звали то ли Николай, то ли Никита, — пытался припомнить Инвар ускользнувшее из памяти имя, — по прозванию Фракиец.  — Никон?! — в один голос воскликнули Гориславка и Тороп.  — Твой дядя отдал послание человеку, который передал наставника в руки кирия Ибрагима, — пояснил мерянин.  — Я повешу этого мерзавца на его собственных кишках! — вполне в духе печенега Исрафила пообещала названная сестра.  — Погоди! — удержал ее от необдуманных порывов Тороп. — Кажется, это неплохой шанс еще крепче припугнуть негодяя!

***

 — Я не спрашиваю тебя, почему ты так поступил, — прижав жалкого, дрожащего, обливающегося ледяным потом Никона к смоленому борту и засунув кулак ему под ребра, спокойно и внятно говорил Тороп. — Твари, подобные тебе, живут по законам, отличным от законов людских. Но я предупреждаю, если ты попытаешься стакнуться с кирием Ибрагимом или еще какое предательство замыслишь, я расскажу наставнику все, и посмотрим, сколько времени после этого продлится твоя жизнь. Что же касалось Лютобора, его чувства Тороп словами точно не взялся бы передать. — Лют так расстроился, потеряв свою лошадку, что едва не побежал назад. Харальд пообещал, вместо деревянной купить ему живую и по приезде в Барселону сдержал обещание, — поздно ночью, когда все уже давно спали, а Гориславка стояла на страже, шепотом рассказывал наставнику Тороп, стараясь не упустить ни одну даже самую мельчайшую деталь. — Инвар говорит, что для своего возраста мальчик очень уверенно держится в седле и пытается самостоятельно править.  — С ума сойти! — только и сумел вымолвить наставник. — Боярыня Мурава очень переживает за него, да разве его удержишь, он такой сорванец! Он не только бегает и лазает по деревьям лучше своих сверстников, но и на воде уже держится также хорошо, как и его мать. Лютобор позволил себе недоверчиво хмыкнуть. Происходившая из древнего минойского рода мореплавателей, боярыня без страха преодолевала течение Днепра и Итиля. — А как же маленький Вышата? — осторожно, чтобы не спугнуть дивную грезу, ибо в реальность происходящего он, похоже, еще не поверил до конца, поинтересовался он.  — Радует усердием и послушанием, — охотно доложил Тороп. — Малыш уже выучил все буквы и читает по складам.  — В четыре-то года?  — А еще он просто обожает смотреть, как боярыня Мурава готовит лечебные снадобья и даже пытается ей помогать.  — Стало быть, и это ремесло из семьи не уйдет, — заключил Лютобор. Он громыхнул цепью, творя крестное знамение. Готовое вырваться из груди от волнения сердце каждым новым ударом выражало благодарность Творцу за явленную милость. — Мурава правильно поступила, доверившись Харальду, — проговорил русс, завершив молитву. — Теперь я перед ним в долгу. Только является ли Барселона местом достаточно безопасным? Все-таки испанская марка — это буфер между франками и маврами.  — Насколько я понял из рассказов Инвара, Граф Боррель пытается расширить свои владения не за счет завоеваний, а с помощью переговоров и предпочитает обмениваться с маврами товарами и мудростью, — заверил наставника Тороп. — К тому же, после того, как боярыня приняла у его супруги сложные роды, повелитель Каталонии оказывает ей всяческое покровительство: осыпает серебром и дорогими подарками. Однако госпожа тратит большую часть этих денег, выкупая из неволи русских воинов, попавших в плен под Преславом и Доростолом. Многие из них вступили в дружину Инвара, чтобы и помочь ему в его святом начинании. Остальные присягнули на верность Харальду и охраняют покой боярыни в Барселоне.  — Милосердие всегда было главной добродетелью моей Муравушки! — кивнул Лютобор.  — А еще там есть епископ Вика Ато. — продолжил Тороп. — Ему боярыня помогает переписывать и переводить греческие рукописи. В благодарность он дает обоим мальчикам уроки арифметики: Вышату хвалит за его успехи, а Люта ругает за непоседливость.  — Похоже, кое-кому придется в свое время поучить послушанию, — улыбнулся Лютобор. Его душа, вновь обретя крылья, мчалась сквозь морской простор на свидание к родным и любимым, в сотни раз быстрее окрепшего к середине зимы крылатого зефира, который подгонял корабли флота Джаухара к Египетским и далее к Палестинским и Сирийским берегам. Едва оттолкнувшись от мыса Эт-Тиб, она уже достигала каменистых склонов горы Тибидабо и холма Мон-Табер, к которым быстроходный корабль Инвара сумел бы доставить Лютобора менее, чем за четыре недели. Скажи он хоть слово, Инвар отложил бы на потом долг, который собирался предъявить Ибрагиму ал Хандак, пренебрег бы всеми возможными опасностями, и Тороп с Гориславкой помогли бы ему. В конце концов, в Болгарии им случалось проделывать и более рисковые операции, да и побег Анастасия из плена, когда наставник вынес его из хазарского лагеря, а затем спрятал на борту новгородской ладьи в мешке с рисом, тоже мог кое-чему научить. Один человек — это не несколько сотен. Вот только остальным невольникам кирия Ибрагима в таком случае пришлось бы проститься даже с той почти призрачной надеждой на возвращение домой, которую заронил в их сердца Лютобор. И как бы он тогда предстал перед Муравой и что бы сказал сыновьям?  — Я дал этим людям слово, — с усилием проговорил он, обводя, свыкшимися с почти постоянной темнотой глазами нижнюю палубу гураба и скамьи, на которых пытались найти отдых в тяжелом забытьи полторы сотни рабов-христиан. — И я должен его сдержать.

***

— Иного я и не ожидала, — улыбнулась Торопу Гориславка, когда он поведал ей о решении наставника, и мерянину показалось, что в голосе девушки прозвучало облегчение. Они поднялись на верхнюю палубу, и в свете масляного фонаря Тороп разглядел, что ее щеки мокры от крови и слез. Как и тогда в Доростоле она расцарапала себе лицо, чтобы избыть терзавшую ее боль. Пока Тороп, возвращая наставника к жизни, рассказывал тому о детях и жене, Гориславка тонула в огненном рве, барахталась в яме с ядовитыми змеями и скорпионами. А ведь всего несколько седьмиц назад в узилище Палермо она почти поверила, что ее недостижимая мечта сумеет осуществиться! Господь услышал ее мольбу: и братец Чурила, и боярыня Мурава с детьми отыскались среди живых, а бедной Гориславке теперь оставалось только исполнить свой страшный обет. Людям из бариджи кирия Ибрагима они сказали, что Исрафил, отведав здешнего вина, с непривычки свел слишком короткое знакомство с зарослями верблюжьей колючки. Однако Инвара им обмануть не удалось.  — Похоже, и на этот раз у меня есть счастливый соперник, — бросив всего лишь взгляд на измученное лицо Гориславки, вздохнул бедный урман. — И с ним не сведешь счеты, как с Ратьшей Дедославским. И все же та тонкая, незримая нить, протянувшаяся от молодого воина к девушке и обратно, не думала исчезать и только с каждым днем становилась все прочнее. Во время жестоких боев у побережья Сирии и Палестины, когда им удавалось оказаться рядом, Инвар, как прежде наставник или Радонег, считал своим долгом бесстрашную и иногда слишком безрассудную воительницу оберегать, не спрашивая ее, нуждается ли она в его опеке или нет. Когда же сэконунгу и Гориславке доводилось встретиться за тавлейной доской или во время дружеской пробы сил, весь мир, казалось, переставал для них существовать. Уединившись в запутанном лабиринте тавлейных ходов или отгородившись от остальных хитрой паутиной, сотканной двумя искусными клинками, они вели неспешный, задушевный разговор, без единого слова узнавая друг друга лучше, нежели сотни праздных болтунов, и получая от общения видимое удовольствие. И если остальным членам бариджи, включая Чурилу, Инвар не раскрывал и половины своих истинных умений: последнее дело до времени показывать врагу, на что ты способен, то с дочерью охотника разговаривал как на исповеди, обнажая самое сокровенное, приглашая заглянуть в заветные тайники души. Что же до Гориславки, то, вынимая из ножен меч или выстраивая защиту на черно-белом, как сама жизнь, игральном поле, она устремлялась в битву, точно в последний раз, пытаясь хитроумными ходами или верным клинком заслониться от захватывающих ее все сильнее, чувств.  — Твой суженый примчит за тобой из-за моря на олене волн, — в смятении повторяла девушка понятые много лет назад, возможно, превратно слова своей вещей сестры. Она находила на носу или у правила драккара высокую, статную фигуру Инвара и улыбалась, вспоминая его непослушные светлые волосы, которые так хотелось поправить, сулившие счастье, сапфировые глаза. Потом спускалась на нижнюю палубу ворона кирия Ибрагима в душный, смрадный мрак, где вместе с другими страдальцами, почти добровольно влачил свое тяжкое бремя наставник. Останавливала взгляд на его исполосованной плетьми, согбенной над веслом спине, выпирающих ребрах, покрытых вздувшимися жилами, исхудавших руках. Разве имела она право его сейчас оставить, могла ли себе позволить даже вогрезить о другом! И значения не имело, что для Лютобора каждое дуновение попутного западного ветра, долетавшее до нижней палубы гураба, ощущалось теперь как ласка или поцелуй любимой жены. Нежные объятья боярыни и счастливый смех сыновей оставались пленительной грезой, мечтой туманного грядущего, а забота Гориславки помогала ему преодолевать тяготы плена здесь и сейчас. Присвоивший магометанское прозвание вестника Рождества, Тороп сопереживал Инвару и, как мог, хранил наставника и названную сестру. Иного ему не оставалось: свою любовь он не уберег. Он балагурил и отсыпал соленые шутки, развлекал команду забавными и откровенно глупыми историями, бражничал с Инваром и Исмаилом в портовых кабаках. Однако, неся в одиночестве ночную вахту или лежа без сна в смрадной духоте нижней палубы гураба, он вспоминал наливные губы и фиалковые глаза. В тяжких, неспокойных снах эти глаза смотрели с укором, нежные щеки, пленившие его милыми ямочками, побледнели и осунулись, и в белокурых волосах появилась преждевременная седина. Тороп гнал прочь наважденье, пытаясь провалиться во мрак глубокого забыться, но вновь просыпался оттого, что, пролетавшие над палубой чайки окликали его голосом Каломелы, изливавшей душу слезной жалобой на горькую судьбу, а штормовой ветер в снастях рыдал точно дитя, которому не суждено увидеть отца. Слезы бессилия закипали в его глазах, а молитва превращалась в отчаянный стон. Не пытаясь отыскать забвение в вине или в объятьях случайных подруг, как советовал Чурила (останавливала мысль об их с Каломелой ребенке, которому незнамо сколько еще придется носить обидное прозвище бастард, зачем обрекать на эту участь других детей), он давал себе зарок освободить наставника, а потом потратить хоть весь остаток жизни, но отыскать след возлюбленной и малыша. Увы, неумолимый Зефир, серебристые крылья которого крепли с каждым днем, нес гураб амир аль-бахра и другие корабли флота Джаухара ас-Сикили к египетским и сирийским берегам навстречу золоту и славе, как рассчитывали члены бариджи или к свободе, как надеялись рабы. А каким чаяниям и надеждам суждено было сбыться, ведал только Всемогущий Господь.