За море Русское. Между Соколом и Орлом

К смотринам у графа Каломела готовилась так тщательно, словно речь шла о возможности брака с ним. Она с хлебным мякишем и уксусом мыла, частым гребнем расчесывала превратившиеся за месяцы плена в бесформенную грязную паклю волосы, вычищала из-под ногтей землю, оттирала пемзой забывшие еще в дни странствий с богумилами об обуви, ноги. Маленький Торопушка тоже впервые в своей жизни узнал, что такое купание и ему, кажется, понравилось.  — Пусть привыкает к воде! — пошутила Мурава, — Вырастет, станет, как его отец, в походы за море ходить. Потом боярыня подобрала для своей дорогой гостье, как называла она бедную полонянку, скромный, но опрятный наряд и, сопровождаемые графской охраной, молодые женщины отправились во дворец. Каломела не могла скрыть волнения, она понимала, что от того, какой выбор сделают граф и его супруга зависит не только ее судьба, но и жизнь ее сына. Впрочем, подспудно она уже догадывалась, что бессердечному епископу Цезарию ее в любом случае не отдадут. Всемогущее Провидение даровало ей в этом чужом краю встречу с той, чей образ для Торопа и его товарищей, включая Гориславку, был овеян почти таким же сияющим ореолом благодати, как фигуры праведников и святых. Супруга Хельги Хельгисона боярыня Мурава незримо присутствовала в охваченных огнем стенах Преславского дворца. О ней вспоминал ученый ромей Анастасий и другие лекари, которые, врачуя особо тяжкие раны всякий раз представляли, как бы такой ситуации поступила она. Ее именем сотники и десятники Хельгисона поднимали в атаку уцелевших воинов своего вождя. Да и кто знает, не ее ли заступничеству, выраженному в неумолкаемой усердной молитве, были обязаны жизнью те, кто сумел вырваться из огненного и стального кольца. Увы, своего любимого и единственного она отмолить так и не смогла. Даже до этого берега Средиземного моря дошла весть о том, что воевода оказался пленен и был передан в руки бесчестного кровного врага неверного сицилийского пирата Ибрагима аль Хандак.  — Не понимаю, как это могло произойти! — сокрушалась молодая женщина, когда тщательно подавляемое с помощью усердной молитвы и заботе о близких горе вырывалось наружу. В день, когда она узнала о гибели любимого, в ее роскошных черных волосах появилась большая седая прядь. — Если он сражался в Болгарии, как мог оказаться в магометанском Палермо? Да еще после того, как ромеи заключили с руссами мир… — Доподлинно мы не знаем! — хмурил в морщинах высокий лоб Харальд. — Немало воев и воевод попало в плен во время последней битвы под Доростолом. Большинство из них ромеи обменяли на своих, но, как обычно, не всех. Видимо, не разобравшись, или наоборот, желая отомстить за свои немалые потери, Хельгисона отдали работорговцу, который и отвез его на расправу кровному врагу.  — После убийства княжича Улеба я не удивлюсь, если и в этом преступлении замешан наш Светлейший князь! — качал многотрудной головой дядька Нежиловец.  — Зря мы все-таки не отправились в Доростол, — пытаясь повернуть время вспять, вздыхала боярыня.  — Не для того я тебя с детьми из рук киевских язычников вырывал, чтобы передать из них самому лютому и свирепому, — напоминал несчастной женщине Харальд. — К тому же, разве нас туда бы пустили? Нам и так составило немалых трудов объяснить людям друнгария Льва, что мы не соглядатаи русского князя! — Да и что бы мы там делали с малыми детьми в осажденном граде, — добавлял дядька Нежиловец. — Люту с Вышатой, думаю, вполне хватило голодной зимы того года, когда печенеги стояли под стенами Киева. Сколько они, бедные, натерпелись, пока подошел с дружиной Претич. Да и наше нынешнее бегство. Конечно, все обошлось, Харальду мы теперь по гроб благодарны, только Вышата до сих пор по ночам просыпается, когда почует запах гари. Каломела его понимала. Этот жуткий удушливый смрад преследовал ее с того самого дня, когда крыша подожженного ромейским снарядом дома рухнув, похоронила заживо мать. Но тогда под стенами Преслава стояли беспощадные враги. Каким дурным зельем следовало опоить трудолюбивых, здравомыслящих людей, чтобы они с вилами и топорами полезли на прежних друзей и соседей? Какие семена зла в их души посеять, чтоб они сами выпустили на свободу, беспощадный и дикий огонь. — Они потеряли близких под Аркадиополем, — оправдывала горожан Мурава, — а тут узнали о новом предательстве. Поневоле начнешь виноватого искать. — Если бы эти бездельники за родных переживали, — сердито ворчал дядька Нежиловец, — убедили бы бояр молодого Ярополка рати Светлейшему дать, да и сами воевать в Доростол отправились! А то, значит, как братьям да отцам подсобить, то они все хворые да недужные и внука Рюрика слушать не обязанные. Нам, дескать, и в Киеве хорошо. Светлейший, теперь и вовсе не указ. Задумал править в Болгарии, так пусть там и остается. Да и какой такой Светлейший. Не хотим знать иного князя кроме Ярополка, — не скрывая раздражения, передавал старый воин высказывания, которые слышал и в княжеских хоромах, и просто на улицах Киева. — Зато как кромешничать да прибрать к рукам имущество соседа, добытое в походе потом и кровью, тут всю хворь как рукой сняло! Ближе к лету до Барселоны дошли известия о том, что те же бояре, которые вместо того, чтобы помочь Русскому Соколу собрать новую рать, направили гнев раздраженных затянувшейся войной горожан на дома приверженцев веры Христовой, также бездушно предали и своего князя. Хотя ослабевшую во время голодной зимы в Белобережье дружину Святослава на днепровских порогах атаковали печенеги хана Кури, мало кто сомневался, что если за этим не стоял Цимисхий, который все силы империи вновь кинул на борьбу против неверных, то постарались приближенные Ярополка. Молодой княжич по матери приходился внуком венгерскому хану Тякшоню, а после Аркадиополя печенеги со своими давними степными врагами сумели примириться и главы некоторых племен смотрели Ярополку в ладони, точно верные псы. — Да понятно, без киевских бояр, замысливших крамолу против Богом данного князя, тут дело не обошлось! — воинственно шевелил поросшими бородавками носом дядька Нежиловец. — Как это возможно, пока Светлейший с дружиной в Белобережье, обложенный со всех сторон печенегами, ремни варил да конские головы глодал, Свенельд по землям степняков сто возов добра вывез! — И воев Большого полка вывел! — не желая судить старого воеводу, добавила боярыня. — Не важно! — махнул рукой дядька Нежиловец. — Главное, что опять, как после Бердаа и похода Рюрикова сына на Царьград, Свенельдовы люди разжились и казной, и портами, а мы, — запахнул он полы добротного мятля с Харальдова плеча, — как и кмети Игоря — босы да голы! Мурава и сама в глубине души, похоже, тяготилась необходимостью жить, всецело полагаясь милость чужих людей: — Да какая я теперь боярыня и, тем более, госпожа! — тая в уголке нежного рта печаль, улыбалась молодая женщина. — Ни дома, ни казны, ни мужа! Спасибо Харальду и его заботам, да еще добрые люди пока не брезгуют повитухой к себе приглашать. Об утраченном в Киеве имуществе она, впрочем, не плакала, жалела только о запасе лекарственных трав да о книгах. — Тогда ведь времени и рук на все не хватало, — кротко улыбалась она. — Приходилось выбирать, то ли спасать раненых и больных, (их язычники хотели предать смерти только за то, что осмелились у ромейской ведьмы, как они меня называли, лечиться), то ли выносить красный товар да свитки и мешки с травами, которые, как известно, дело наживное. Наиболее ценные лечебные инструменты, а также любимые украшения Мурава все-таки захватить успела, потеряв по дороге лишь нагрудную привеску, подаренную мужем по случаю рождения первенца. — Я несла на руках Вышату, — рассказывала боярыня, — а тут еще Лют, вырываться стал: вспомнил про лошадку, которую ему отец из дерева вырезал, чуть в огонь не кинулся, а Вышата, бедный, не мог понять, почему наш дом горит, а мы вместо того, чтобы тушить, — убегаем. Харальд, когда нас на урманском подворье укрыл, грех на душу взял, старыми богами поклялся, чтобы своих сородичей под беду не подвести. Меня да детей с Маликом на ладью среди поклажи вынес. Никогда не думала, что Черный Вдовец сослужит мне еще одну службу, — улыбалась она, показывая здоровенную медвежью шкуру, на которой любили играть ее сыновья, а также был не прочь вздремнуть пардус. — Семь лет назад я вытопленным из его туши жиром Хельги после хазарского плена отпаивала, во время нынешнего погрома на этой шкуре кого-то из раненых несли. Как Харальдовы люди до пристани под наблюдением язычников оголтелых шли, я все боялась, что Малик зарычит или Вышата заплачет. Но все, слава Богу, обошлось. А сколько безвинных в городе за веру Христову пострадали, я и сосчитать боюсь! Словно во времена языческого Рима! — В Доростоле, говорят, творились вещи и похуже, — хмурился дядька Нежиловец. — Светлейший лютовал, как какой-нибудь Нерон или Адриан отступник! Надо же было как-то поганым волхвам объяснить его неудачи в Болгарии. Вот они и придумали, что де Перун гневается на присутствие в войске сторонников ромейской, а стало быть, вражеской веры. Хотя под Итилем и Саркелом за князя и Русь христиан сражалось не меньше, нежели нынче. — Победителей не судят! — пожал плечами Харальд. — И все же, если бы нам удалось проникнуть в болгарскую крепость, Хельги нашел бы способ, как уцелеть! — стояла на своем Мурава. О судьбе Торопа ни боярыня, ни ее спутники ничего не слышали. Однако они почти не сомневались, что верный кметь так или иначе разделил судьбу наставника и вождя. — Если бы он остался жив и свободен, обязательно мать своего ребенка разыскал, — вздыхал Нежиловец, смахивая с кончика изрядного носа непрошенную слезу. — Но мы договаривались встретиться в Середце, а меня отправили в общину богомилов, которые живут уединенно в горах и сторонятся других людей, — пыталась ухватиться хоть за призрак надежды Каломела. — О чем ты, милая, говоришь! Твой избранник, чай следопыт! — шевелил своим мясистым носом старик. — Знаешь, в какие укромные и потаенные места они с Хельги забирались, хазарских, а потом ромейских лазутчиков выслеживая! Помяни мое слово, если он не мыкается где-нибудь в неволе, не лежит порубанный пострелянный в обозе с ранеными, то, стало быть, его и на этом свете нет. Или он мне не крестник! Каломелу почтенный старец величал доченькой, а боярыня полагала ее чуть ли не сестрой.  — Я обязана твоему Торопушке! — вспоминая о событиях, произошедшие около семи лет назад в далеком хазарском граде, поясняла она. — Поэтому считай, что и ты, и твой малыш моя семья. Свое намерение защищать избранницу верного отрока своего мужа от любых притеснений и бесчестных притязаний Мурава не скрывала. Поэтому помимо охраны графа во дворец их сопровождали бесконечно преданные боярыне освобожденные руссы и урманы из дружины Харальда Альва. Сам потомок Ястреба, едва увидев раскрасневшуюся после бани принаряженную Каломелу, едва услышав ее историю, едва взяв на руки завернутого в чистое полотно Торопушку, тут же проникся к девушке симпатией, впрочем, не совсем бескорыстной.  — Надо бы ее с моим Инваром познакомить, — без лишних обиняков высказал он свои чаяния. — Ладная девочка, милая, пригожая и не какая-то там смоква бесплодная! После всего одной ночи такого сына родить. — Так там, чай, и отец — лучший стрелок во всем русском войске! — не преминул напомнить дядька Нежиловец, который знал Торопа еще сопливым мальчишкой, начинавшим свое служение у покойного отца боярыни.  — Инвар тоже не хуже многих владеет и луком, и мечом! — махнул привычной к правилу ладьи рукой Харальд, — И его долг о вдове побратима позаботиться! Каломела знала, что племянник Харальда молодой вождь морской дружины, как и Тороп, проходивший выучку у Лютобора, несколько седьмиц назад отправился со своими людьми под знамена неверных, чтобы свершить долг мести за наставника и своего отца, убитого пиратом из Хандака еще во время войны за Крит.  — Господь, конечно, велит нам прощать, и отцы церкви учат, что кровная месть — обычай варварский и недостойный христиан! — словно убеждая саму себя, делилась с подругой Мурава. — Я тоже понимаю, что душе моего Хельги в ее воздушных мытарствах больше помогут усердная молитва и совершаемые в память о нем добрые дела. Но, насколько мне известно, — в ее синих глазах зажглась грозовая зарница, — Ибрагим из Хандака — не просто военачальник неверного сицилийского эмира, но и бесчестный морской разбойник, о злодеяниях которого на Крите вспоминают с содроганием и по сей день! Конечно, есть Высший суд и Божественная справедливость… — Но если ожидать их свершения, погибнет еще множество невинных людей! — закончил за нее дядька Нежиловец. — Я лишь, переживаю, — вздыхала Мурава, — хватит ли у Инвара сил? — Понятно, что задача не из легких, — соглашался с боярыней Харальд. — Халиф ал Муизз, намереваясь завоевать Сирию и вернуть под знамя ислама Антиохию, собрал несметное войско, а Ибрагим аль Хандак имеет под своим началом около десятка кораблей. Только ведь и у моего Инвара людей немало, да и в военном деле он точно не новичок. Коли он не ходил в Болгарию со Святославом, это вовсе не означает, что он все это время без дела сидел!  — Да уж больно он у тебя отчаянный! Пожалуй, почище Хельги! Да упокоит его душу Господь! — качал головой дядька Нежиловец. — Вон как он под этим вашим Томбеленом против целого войска франков без доспеха вышел!  — Главное — получилось! — улыбка Харальда приобрела оттенок довольства и мальчишеской дерзости. — К тому же там он был не один.  — А в замок графа Тибо! — напомнил ему новгородец. — Туда-то он точно один проник, он мне сам рассказывал. Твердыню графа Шартрского молодой урман штурмовал, поднявшись ночью по отвесной скале с помощью пары кинжалов и веревки. Устроив в покоях хозяев замка пожар и переполох, он вывел норманнских ремесленников и торговцев, которых франки удерживали незаконно.  — Эти сухопутные крысы совсем обнаглели! — искренне возмущался Харальд. — Хватают любого норманна, случайно завернувшего на их землю. Почти сотню лет живем по соседству, а они так и не удосуживаются различать, кто честный ярл, а кто разбойник морской! Считай, Инвар с ними еще мягко обошелся. Я бы в прежние годы перерезал их всех прямо во сне, точно свиней! Инвар разумнее меня, — подчеркнул Харальд. — Поэтому и сам уцелел, и без лишних жертв обошелся.  — Да я разве говорю, что он берсерк безумный, — примирительно улыбнулся дядька Нежиловец. — Я тоже помню, как он совсем мальчишкой сотней дружины под Итилем командовал. Иные в таком возрасте только меч в руки берут. А как он в той же битве против Ратьши Мстиславича вышел! Дедославский мятежник и мечом толком взмахнуть не успел, как на земле оказался с разрубленной грудью, а ведь по силе и умению мало чем Икмору да Сфенеклу уступал.  — Инвар не любит, когда при нем этот поединок вспоминают! — помрачнел лицом Харальд.  — Как и весь хазарский поход, — добавила Мурава. Так уж вышло, что супруга Лютобора Хельги прошла бок о бок с Инваром не только путь русского воинства от Оки до низовий Итиля, но и оказалась рядом в тот страшный день, когда тот увидел возлюбленную в объятьях другого, когда услышал ее счастливый смех. В пылающем городе его колотил озноб, освещенный ярчайшим пламенем мир казался серым. Выведя вместе с боярыней за пределы рушащихся стен полдюжины детей, он в одиночку принял бой против десятка матерых головорезов, надеясь встретить свою смерть. — Но ведь та девушка, Войнега, не принесла ему ничего, кроме боли и беды, — не могла понять Каломела, которая уже знала, о горькой судьбе злосчастной поляницы: Ратьша Дедославский не только ее опозорил, но также безжалостно отнял и жизнь.  — Случается, любят не за, а вопреки! — улыбнулась Мурава, — К тому же, думаю, Инвар по неопытности любил не саму девушку, а некий созданный его воображением сильно приукрашенный образ. Все мы, насельники дольнего мира — обитатели сумрачной пещеры, — добавила она, обращаясь к притче древнего мудреца. — А наши чувства и ощущения дают нам возможность осязать лишь тени, смутные очертания Божественных идей. Хотя со дня гибели Войнеги прошло уже шесть лет, ни одна из самых первых и родовитых раскрасавиц не могла дать Инвару утешенье. — Коли совсем уж не хочешь жениться, как нам велит Господь, — советовал племяннику оставшийся на склоне лет вдовым и бездетным Харальд, — возьми рабыню и пускай она родит тебе сына! Негоже, чтоб наш род прервался! Инвар вместо ответа отправлялся в очередной поход.  — Молодой Ястреб не только храбр, верен, умен и родовит, но и собой недурен! — расписывал Каломеле достоинства племянника Харальд.  — Он на нашего Хельги похож! — вздыхал, вспоминая своего вождя, дядька Нежиловец. — Тот же рост, та же стать, цвет волос. Только на семь лет моложе и шрамов поменьше. Когда он со своего корабля в Барселоне на берег сошел, Муравушка в первый момент подумала, что это свет ее очей, ее лада вернулся. Каломела вспоминала отчаянного воеводу, представляла, как он мог выглядеть семь лет назад до того, как побывал в руках хазарских палачей. Если Инвар походил на своего наставника, он мог составить счастье любой. Но затем она словно воочию видела Торопа: его шальные голубые глаза, в которых даже под крышей пылающего дворца не находилось места страху, но загорались тысячи солнц, когда он смотрел на свою Каломелу. Его руки, с одинаковой ловкостью вправлявшие вывернутые кости и разрубавшие вражеские клибаны. А еще эти руки умели ласкать. Память об их единственной ночи, воплотившаяся в их сыне, согревала ее в самые беспросветные дни неволи, и она не имела права эту память предать. И пусть явится дивный витязь, какие встречаются только в легендах, пусть осыплет ее золотом всех покоренных городов, что толку. В его объятьях она вспомнит кудлатые от огня светлые вихры и облупленный вздернутый нос. А бедный Инвар, сбегая с ложа постылой жены в море или на войну, в шуме ветра услышит имя Войнеги. Но только, как объяснить Харальду, для которого страх смерти и забвения своего рода, заглушал любые доводы разума, что ни она его Инвару не нужна, ни Инвар ей не нужен. — Может быть, в нынешнем походе на том берегу моря молодой Ястреб встретит свою судьбу, — понимая чувства подруги, вставала на ее защиту Мурава. — А чем эта малышка не хороша? — не собирался сдаваться Харальд, с едва не детской обидой указывал он на Каломелу. Жена брата — то же самое, что сестра! — напоминала ему Мурава. — И это правило относится также к вдове.  — Когда бы все на свете следовали выдуманным лишенными женской ласки монахами правилам, земля бы просто обезлюдела! — возражал ей урманский вождь. — Если бы эта девочка и Тороп ждали до венца, что бы осталось в память от их любви, кроме горьких слез.  — Венец на сгинувшего без вести мы одеть не сумеем, да и Инвару все же следует сначала вернуться, — примирительно улыбнулась Мурава, — поэтому наша первейшая задача поскорее приобщить маленького Торопушку к христианскому миру и уберечь от лихих людей его мать. Провести чин миропомазания, ибо на свершение остальной части обряда нередко выполнявшая обязанности родовспоможения боярыня Мурава и сама давно уже имела благословление, согласился ее покровитель епископ Ато.  — Епископ? — заволновалась Каломела, вспоминая одутловатое надменное лицо и холодные, неприязненные рыбьи глаза Цезария. — А может, лучше не надо! — Не бойся, — успокоила ее Мурава. — Они тоже разными бывают. И в самом деле. Облаченная в простую сутану с малиновым обрамлением фигура этого невысокого, худощавого человека была исполнена достоинства. Темные проницательные глаза смотрели насмешливо, но снисходительно. — Как добрый пастырь и церковный иерарх я, конечно, не могу одобрять то, что ребенок родился вне освещенного церковью брака! — укоризненно покачал головой епископ, свершая обряд. — Но как негоже оставлять невинную душу без ангела хранителя, так не следует лишать его мать душевного исцеления и очищения, тем более что кормилица наследника нашего графства должна быть здорова телесно и душевно. Потом он спросил у Харальда, когда прибудут из Кордобы его корабли, на которых должны были доставить рукописи для библиотеки графа. Воспользовавшись перемирием, установившимся между Барселоной и ее мусульманскими соседями, епископ Ато сумел договориться об обмене редкими сочинениями античных авторов и ученых мужей нынешнего времени. Какие-то рукописи обменивались на равноценные, другие надлежало переписать и вернуть. В работе с рукописями на греческом языке, который епископ и его переписчики из числа иноков знали недостаточно хорошо, на помощь приходила боярыня Мурава. Ее ведь тоже интересовали труды, посвященные исцелению людских болезней, а также сочинения о свойствах трав и минералов, пригодных для изготовления лекарств. Правда в этой области ей, увы, опять приходилось взаимодействовать с малосимпатичным Цезарием. Уроженец богатого залежами природной киновари Альмадена, он не только разбирался в горнорудном ремесле, но также в молодые годы служил цирюльником и коновалом, нередко выполняя обязанности врача. Все рукописи, прибывающие из Кордобы, он проверял на предмет содержания в них элементов запрещенной магии и алхимии, а греческие манускрипты требовал сначала перевести, а затем уже переписать. — Ума не приложу, зачем ему это требуется! — в сердцах жаловалась дядьке Нежиловцу и Харальду боярыня Мурава. — Он же туп, как тетерев, а невежеством может превзойти любого деревенского волхва. Единственное, в чем он действительно разбирается, это зелья Венеры и изготовление ядов. — Понятно, каким путем он поднялся столь высоко! — покачал светловолосой головой Харальд. — Помнится именно отказ изготовить отраву для устранения неугодного вельможи твоему брату стоил опалы и изгнания. — Ты только, Муравушка, ради Бога, ему не перечь! — заклинал молодую госпожу дядька Нежиловец. — Мало нам было неприятностей с язычниками! — Волхв волхву рознь! — вздохнула боярыня, вспоминая верховного кудесника земли вятичей премудрого Арво Кейо и безвестных тружеников, выполнявших в хазарском походе Святослава жреческие функции и разделявших с ней тяготы заботы о раненых. — Мне просто обидно, что такой человек как Цезарий называет себя пастырем душ людских. — Священник является всего лишь посредником между нами и Господом, и он такой же человек со всеми слабостями, грехами и пороками, — напомнил ей Харальд. — Я это знаю, и потому, подобно несчастным последователям попа Богомила, не впадаю в отчаяние и Бога не гневлю, — смиренно потупила очи Мурава. — Тем более что у меня перед глазами пример моего нынешнего духовного наставника епископа Ато, в котором дивным образом сочетаются добродетели и великая ученость. В самом деле, о познаниях епископа Вика в графстве и за его пределами ходили легенды. Говорили, он не только точно знает, сколько на небе звезд или каково расстояние от Земли до Луны, но и с помощью каких-то арабских или греческих приборов умеет определять положение судна в море и любого из светил на небосклоне. Как и надлежало человеку его сана, преподобный Ато, конечно, умел толковать Священное Писание и разбирался в вопросах богословия в достаточной степени, чтобы не только успешно проповедовать, но также противостоять еретикам и язычникам или изобличать измышления неверных. Однако его основные интересы лежали в области математики и астрономии, где его разум достиг небывалых высот. Изо всех живущих на земле тягаться с ним познаниями осмелился бы, разве что, его одаренный ученик Герберт из Орильяка, который сейчас наставлял в тонкостях квадривиума наследника и соправителя императора Священной Римской империи Оттона. — Герберт имеет все предпосылки затмить славу Птолемея и Евклида! — не скупился на похвалы талантливому воспитаннику епископ Ато. — Он не боится мыслить и делать самостоятельные суждения, а кроме того, умеет видеть суть вещей. Когда я благословлял его на путешествие в Кордобу, испытывал большие сомнения. Все-таки Герберт был тогда еще слишком молод, чтобы не поддаться соблазнам, которые подстерегают в землях неверных. Однако он не только преодолел искус, но и сумел извлечь из своей поездки немалую пользу. Конечно, я не совсем разделяю его увлечение арабской записью чисел, способ, применявшийся римлянами, мне представляется, все же, более логичным. Однако такие, известные с античных времен приспособления как астролябия или армиллярная сфера могут быть полезны не только звездочетам и составителям гороскопов, но и морякам, а за счетное устройство абака меня до сих пор благодарит казначей графства. — Насколько мне известно, — заметил Харальд, — архиепископ Нарбонны Аймерико с подачи епископа Цезария пытался во всех этих предметах узреть запретные орудия, предназначенные для общения с нечистой силой и черного колдовства. — Нечистый не дремлет, — вздохнул епископ Ато. — Да и неверные не упускают шанс заморочить людям голову, отвратить их от Святой Матери церкви. Но это не значит, что из страха перед ересью мы должны ставить напрасные препоны к получению полезных людям знаний, в том числе ограничивая общение с иноверцами. Надо сказать, что разногласия с архиепископом Нарбонны и представителями местного духовенства касались не только научных изысканий. Священнослужителей низшей ступени не устраивала проводимая епископом Вика реформа церковного управления и, прежде всего, введенная им по образцу западных франков должность каноника, четко определявшая не только круг обязанностей того или иного духовного лица, но и источники получения им дохода. Главы епархий графства и, прежде всего, Цезарий отчаянно завидовали тем дарам, которые жертвовал Вику благоволивший образованности и добродетелям Ато владетельный граф Боррель. Что же до архиепископа Нарбонны Аймерико, то ему совершенно не нравилась всячески поддерживаемая графом Боррелем идея создания Таррагонской архиепархии. Хотя целью образования нового диоцеза являлась поддержка христиан, живущих на землях Кордобского халифата, терять такие богатые епархии как Вик, Барселона, Жерона и Урхель Нарбоннскому архипастырю совершенно не хотелось. — Мы ничего не придумываем! Кафедра в Таррагоне существовала еще во времена апостола Павла, а первый архиепископ Иоанн принял архиерейский чин за несколько веков до магометанского нашествия! — объяснял епископ Ато, получив из Нарбонны очередное исполненное гнева и раздражения письмо.  — Но ведь под натиском мусульманских гонителей Святому Просперо и многим христианам города пришлось искать спасения в Италии, куда были вывезены реликвии церквей и наиболее ценные книги, а Таррагона до сей поры находится под властью мавров! — пыталась понять все обстоятельства затянувшейся тяжбы боярыня Мурава.  — Однако это не дает право Аймерико и прежним митрополитам Нарбоннским именоваться архиепископами Таррагоны! Почему, в таком случае, нельзя до освобождения города, как это предложил граф Боррель, перенести кафедру поближе к мавританской границе в тот же Вик. Воодушевленный идеей возрождения на территории Испанской марки митрополии, пользующейся определенной независимостью от духовенства Западных Франков, граф Боррель около года назад совершил поездку в Рим, во время которой помимо посещения святынь встречался с папой Иоанном Тринадцатым. Хотя патриарх Римский, впечатленный богатыми дарами, сочувствуя испанским христианам, вынужденным жить под гнетом жестоких мавров, издал на прошлое Рождество пять булл, благословляющих создание самостоятельного диоцеза Таррагона, сопротивление связанного с Нарбонной духовенства грозило перерасти в настоящую войну. — И все же не понимаю, — недоумевала боярыня Мурава, — как можно здесь на самой границе противостояния с маврами вместо того, чтобы укреплять позиции христианства на вновь отвоеванных землях, тратить время на мелкие дрязги и склоки! — Мир, увы, далек от совершенства, — вздохнул ученый священнослужитель, — и даже забота о благе людей и процветании Христовой веры, неизбежно затрагивает чьи-то интересы. Что же до меня многогрешного, — его горбоносое умное лицо озарила улыбка, — то любые испытания, которые посылает нам Господь, можно обратить на пользу. Покуда мне чинят препятствия на пути к кафедре Таррагона, я могу употребить время на научные изыскания и поиск книг для библиотеки сеньора графа. В действительности на любимую математику, учеников, которым он хотел передать свои обширные знания и книги ему оставались лишь недолгие часы досуга. Все остальное время отнимали встречи и беседы с духовенством, длящиеся по нескольку суток переговоры с представителями архиепископа Нарбонны и членами капитула. — Политика — это искусство компромиссов, но их не всегда удается достичь, — распрощавшись с очередным визитером, устало тер он пронзенные иглами боли, запавшие виски. И все же, несмотря на свой высокий сан и огромную занятость, он отыскал время, чтобы уделить его безвестной рабыне, каковой сейчас была Каломела. Понятно, что заслуга молодой болгаринки была тут невелика. Епископ Ато просто не мог отказать боярыне Мураве. — Ты столько всего делаешь для жителей Барселоны и библиотеки сеньора, не прося ничего взамен, — имея в виду помощь, которую самоотверженная женщина оказывала больным и раненым, а также ее неустанную работу по копированию редких книг, улыбнулся епископ, — что любая твоя просьба мне только в радость. Тем более, если речь идет о приобщении к христианскому миру невинной души и духовном исцелении матери младенца. Кроме того, я уверен, что женщина, в которой никакие невзгоды не сумели убить любовь к ее ребенку и преданность памяти избранника, станет хорошей кормилицей и для наследника престола.

***

Хотя расстояние от урманского подворья до дворца маркграфа не превышало и поприща, Каломеле оно показалось равным дневному переходу. Позже она узнала, что в дне пути от Барселоны находились лишь недавно вошедшие в состав графства Урхель и Жирона, укрепленная твердыня Вика, где располагалась кафедра епископа Ато, а также являвшаяся первым римским поселением на испанских землях Таррагона. Основание самой Барселоны связывали либо с легендарным Гераклом, проходившим через эти места в поисках яблок Гесперид, либо с отцом бросившего вызов могуществу Рима Ганнибала карфагенянином Гамилькаром Баркой. В честь своей семьи Гамилькар и назвал город Барсилий. Несмотря на то, что в античные времена город играл второстепенную роль по сравнению с Таррагоном, карфагеняне и римляне оставили в его облике свой след. То тут, то там среди оливковых рощ и садов, или в зарослях маквиса и каменного дуба на склонах обрамлявших город подковой могучих гор встречались заброшенные жертвенники и полуразрушенные храмы. Нередко мраморные колонны и резные капители римской работы украшали здания позднейшей поры, а отбитые головы и руки статуй использовались как строительный материал при постройке стен. Разгромившие вестготского короля Родриго и владевшие городом около сотни лет мавры тоже оставили в его облике свой след, тем более заметный, что изгнать их удалось не так давно при деде нынешнего графа, основателе династии Гифре Мохнатом. Его позолоченный щит, залитый кровью от смертельной раны, сделался знаменем для его потомков, став символом борьбы против неверных. Нынешний облик города формировали уже франки. Возведенные ими добротные каменные строения, в своей воинственной монументальности настолько походили на крепости, что невозможно было определить, зернохранилище это, дружинный дом или Божий храм. Дворец маркграфов здесь исключение не составлял. Толстые каменные стены не только защищали его обитателей от зимних ветров и летнего зноя, но могли стать для его защитников последним оплотом. Каломела с грустью вспомнила родной Преслав: изукрашенные стены и резные колонны Большого Дворца, его мозаичные полы, полукруглые арки окон, высоко вознесшийся над городом сияющий купол Золотой церкви. Возможно, если бы царь Петр больше думал не о красоте, а о безопасности, ромеи задержались возле стен града, дав защитникам шанс послать еще одного гонца к архонту руссов. Она не могла знать, что, граф Боррель полтора десятилетия спустя во время нашествия мавров, не надеясь свой град отстоять, вообще уведет войско и успевших спастись горожан в твердыню Вика, тщетно ожидая помощи от Гуго Капета. Пока же правитель Барселоны предпочитал договариваться, нежели воевать. Он заключал торговые соглашения с маврами Кордобы, выполнял все обязательства перед сюзеренами из дома Западных Франков, поддерживал дружеские и добрососедские отношения с герцогом Аквитании и графом Руэга. А с графом Тулузы и вовсе решил породниться, нарушив традицию мужчин своего рода брать в жены только дочерей местной знати. Впрочем, Леутгарде Тулузской жаловаться на судьбу и лить слезы вдали от родной земли особо не приходилось: сужденный ей Богом супруг находился в самом расцвете мужества и к тому же страстно ее любил. Этой любовью, а также заботой о новорожденном сыне было продиктовано и желание графа познакомиться с новой кормилицей самому. Он принял Каломелу и боярыню Мураву в отведенных для наследника и его матери просторных, хорошо освещенных покоях, в которых помимо дам из свиты графини и прислужниц малыша сейчас находились епископы Ато и Цезарий, а также настоятель Барселонского собора святой Евлалии. Прежде чем позволить будущей кормилице приблизиться, Боррель Барселонский долго пощипывал рыжую жесткую бороду, внимательно разглядывая Каломелу цепкими серыми глазами и, конечно же, сравнивая бедную полонянку, выпирающие ключицы которой, казалось, вот-вот прорвут кожу, а ребра торчали, как забор, с пышущей здоровьем дамой Ортрудой и крепкой, дородной Ульрикой.  — Какая-то она слишком худая и бледная! — не стал скрывать он своих сомнений. — В этом и заключается промысел Божий! — улыбнулся ему епископ Ато. — чтобы среди невзгод послать пищу невинному созданию. — Посмотрите, ваше сиятельство! — боярыня Мурава показала графу распелёнатого в теплом помещении, Торопушку. Ее собственный малыш выглядит совершенно здоровым. А ведь он провел первые дни своей жизни в условиях, которые этому не способствовали.  — Даже людям, далеким от врачебного ремесла, хорошо известно, материнское молоко — великое лекарство! — поддержал духовную дочь епископ Ато.  — Я сама выкормила двоих сыновей, и не хуже других женщин знаю, как важно в эти дни получать достаточно питья и еды, — продолжала Мурава, вспоминая, как у нее едва не пропало молоко, когда во время осады Киева она в заботах о маленьком Люте отказывалась от еды сама. — Поэтому для меня явилось почти чудом, когда из груди заморенной полонянки брызнул молочный фонтан!  — Осмелюсь предположить, что это чудо свершилось по молитве брата нашего добродетельного епископа Цезария! — высказал свое мнение настоятель Барселонского собора святой Евлалии. — Ведь это именно он первым обратил на девушку внимание.  — Наш достопочтенный Цезарий знает толк в женских добродетелях! — усмехнулся в рыжие усы граф, который, конечно, тоже отлично знал о слабостях стоявшего в стороне с постным видом епископа. Хотя за свою уступку тот получил от графа щедрую награду, сознание того, что его обвела вокруг пальца какая-то женщина, к тому же чужестранка, выводило его из себя. И все же последнее слово осталось за Рамоном Боррелем. Сначала голубые, как у всех младенцев, невинные глаза маленького наследника внимательно разглядывали незнакомку. Малыш морщил лобик с оставшимися после родов красноватыми разводами, видимо, раздумывая, а может, лучше на всякий случай зареветь. Затем ноздри крохотного носика затрепетали, почуяв запах молока, язычок облизнул губы, на которые Каломела сцедила несколько капель, и в следующий миг у груди молодой женщины словно заработал мощный насос. Рамон Боррель помогал себе выпростанной из пеленок рукой и урчал от удовольствия, а его мать, графиня Леудгарда, от волнения боялась пошевелиться и временами забывала дышать. Когда наследник графства, полностью насытившись, выплюнул сосок, скандал поднял Торопушка: малыш испугался, что его объедают. Каломела, которая после сытного обеда в доме боярыни чувствовала, как молоко ее буквально распирает, дала ему ту же самую грудь, которую оставил маленький граф, и сын решил, что для него там осталось еще достаточно пищи. — Похоже, господь и в самом деле сотворил чудо, послав наследнику графства достойную его кормилицу! — просветлел добродушный настоятель святой Евлалии. — Если только тут не замешано какое-то колдовство! — метнул недобрый взгляд в сторону боярыни Муравы епископ Цезарий. — Да и кто может поручиться, что молоко не иссякнет завтра или через месяц?  — На все Божья воля, — напомнил собрату епископ Ато. — Подождем до конца недели, — не желая ссориться с Цезарием, принял Соломоново решение граф Боррель. — Не бойся ничего, а главное, не переживай. Я поговорю с графиней, а она, думаю, сумеет убедить мужа, — улыбнулась растерянной Каломеле боярыня Мурава, как только правитель Барселоны и его приближенные удалились. Впрочем, особых убеждений не потребовалось. Маленький Рамон Боррель безоговорочно принял новую кормилицу. Малыш прекрасно себя чувствовал, спокойно спал и уверенно прибавлял в весе, а графиня Леутгарда не могла на Каломелу нарадоваться: — Даже если у нее вдруг иссякнет молоко, я бы не хотела с ней расставаться! — поделилась сеньора Барселоны с Муравой. — Она такая заботливая и усердная, несмотря на юный возраст. С нею, я чувствую, мой сын находится в надежных руках! — Но мы же даже не знаем, кто она! — пытались посеять сомнения те из придворных дам, которые сами хотели бы занять почетное место рядом с наследником престола, или которым обещал поддержку епископ Цезарий. — Разве это допустимо, вверять будущее графства какой-то бродяжке, купленной на торгу? — Ее отец сражался в дружине болгарского царя Петра и пал в битве как герой, а ее избранник был одним из лучших кметей моего мужа, — рассеяла все сомнения боярыня Мурава. — Если правда, что храбрость и благородство передаются с молоком, этими качествами ее род отнюдь не обижен! — Да будет так, как решили супруга и сын! — видя довольного малыша и его счастливую мать, по прошествии испытательного срока заключил граф Боррель.