Умри, если меня не любишь

«Я записываю это за пол часа до своей смерти. Оу, забыл представиться. Итак, меня зовут Ли Феликс, двадцать лет, живу в Сеуле, сейчас первое июня две тысячи двадцатого года. Надеюсь, телефон будет неисправен после моей смерти и никто не услышит эту речь. Но если всë же вы, ребята, наткнëтесь на запись, мне уже не будет стыдно за свои слова. Меня уже не будет. Чанни-хëн, пожалуйста, спи и питайся хорошо и регулярно, чтобы избежать проблем со здоровьем. Я уже не смогу тебе напоминать об этом, как раньше. Помню наши ночные разговоры по телефону часами, чтобы не заснуть во время работы. Я буду скучать по твоим советам и голосу, хëн, они для меня очень важны. Ты знал, что у нас совпадают фазы Луны? В твой День Рождения у Луны видно лишь тоненькую полосочку, а в мой почти полный диск, и если две фотографии наложить друг на друга, то будет полная Луна. Наверно, мы так хорошо понимаем друг друга, потому что нам суждено было встретиться и подружиться? Я не произношу слово «соулмейты», потому что не верю в них, но, видимо, придëтся поверить. И разговаривай с Чонином о чувствах и переживаниях. Он боится иногда тебе что-либо сказать и признаться в чëм-то, поэтому секретничает со мной. Нин хоть и говорит, что он уже не ребёнок, но я никогда не видел, чтобы кто-то настолько сильно влюблялся и любил чистой, детской, безрассудной любовью. Такой, как любит он тебя. Точнее, не так. Такой, как он любит только тебя. Ты себе не представляешь, насколько сильно я счастлив, что повстречал тебя, да и остальных ребят тоже. Жаль, что я не могу сделать для вас что-то поистине ценное, значимое, показать, как вы важны для меня. Если же это слышишь ты, Джинни, я сожалею о том, что снова не услышу твой заливистый и заразительный смех и не увижу глаза, которые превращаются в полумесяцы, когда ты счастлив и смеëшься. А ещë мы больше не будем вместе изображать парочку в спектакле на университетском фестивале. Помнишь, какой шикарный парик тебе тогда дали? До сих пор не могу забыть этот блестящий наряд королевы! Я теперь никогда не нарисую твои эстетичные руки с длинными пальцами и не сравню их со своими маленькими ладошками. Кстати, тот браслетик, который ты мне сделал, я ношу и не снимал ни разу. Хотел попросить у тебя на День Рождение ещë один, но, видимо, не судьба, – Ликс горько усмехнулся. – Но в этом есть и свои плюсы, верно? Я останусь навечно двадцатилетним, а вы будете старше на год, потом на два, три и так далее. Вы просто будете – это главное. Ким Сынмин или Сынминни, ты лучший и самый мудрый советчик, которого когда-либо я встречал! Никак не могу забыть то, как ты посоветовал мне послать препода, когда он начал на меня наезжать. Я, конечно, не знал, что ты пошутил, но это помогло. Правда, ты потом прикрывал мою задницу, но в данном деле ты тоже хорош. А твою фразу «Иди нахуй! Шагай по жизни смело!» надо вообще в рамочку на стену повесить и использовать как девиз по жизни. Да, вспомнил, я так тебе и не вернул деньги за пиццу, но у меня под чехлом телефона лежат какие-то сбережения, можешь взять оттуда. Мне не жалко, правда! Я просто забыл тогда, прости, хëо... а, ты ж мне не хëн, уже хотел назвать тебя так. Ты всегда защищал меня, прямо как старший, вот я и оговорился. Ну так вот, прости, щеночек Минни! И да, присматривай за Хëнджином, этот длинноногий красавец худеть решил, только непонятно зачем, его и так ветром по земле носит. Чонин, если бы ты знал, что видишь меня в последний раз, то разрешил бы себя обнять? Я помню, что ты не сильно-то любишь, когда тебя кто-то трогает, но мне, надеюсь, разрешил бы? Да ладно, знаю, что позволил бы! Как такого не затискать?! А если серьëзно, то учись хорошо и не забивай на учëбу, ты замечательно рисуешь, не бросай это. Хотя бы ради меня. Я знаю, как трудно закрывать постоянные долги по предметам, сдавать сессию, не спать ночами, но ты же не сможешь без рисования. Это часть тебя. И да, не смущайся из-за своей улыбки. Она великолепная, лучезарно светится искренностью. А, вот ещë что. Больше не спотыкайся и не падай на всяких Бан Чанов с лестницы – тебе и одного Кристофера достаточно. Будь осторожен и аккуратен, крошка, береги себя. Джисонааа... Ты – грызун недоделанный, но всë же мой любимый грызун. Обещал научить кататься на скейте, но так и не выполнил обещание! И как это называется?! Тоже мне, лучший друг... Я, конечно, понимаю, что у меня всë через жопу и руки оттуда же растут, но ты вообще скейт сломал, когда встал на него! И кто из нас двоих ещë рукожоп? Весомый аргумент? Весомый! Но и я тоже хорош. Вчерашний брауни подгорел, но остался таким же вкусным, хотя в этом я не уверен. Я безмерно рад тому, что мы с тобой прошли вместе почти всë: и слëзы, и счастье, и покраску волос, и общажных тараканов, и ночные дожоры на кухне в три часа ночи, и ещë много-много всего. Твои объятия самые мягкие и тëплые, мне их будет не хватать. А если стоячие носки научишься стирать – цены тебе не будет. Спасибо, что часто пускал ночевать к себе в маленькую комнатку, я хоть и живу в квартире, но там неуютно, да и на одной кровати с тобой не поспать, ну разве это правильно? Ответ «нет». Чанбин-хëн. Нет, не так. Чанбинни-хëн. Я знаю, ты догадывался о моих чувствах, поэтому не вини себя после моей смерти. Сepдцe чeлoвeкa oчeнь пoхoжe нa мope: в нём cлучaютcя штopмы, пpиливы и oтливы, и в cвoих глубинaх oнo хpaнит жeмчужины. Не помню, кто это сказал, кажется, Винсент Ван Гог. Я уважаю твои чувства и не стал настаивать на взаимности. Невозможно заставить полюбить, тем более, в нашем мире. Мне не жалко отдать жизнь за твоë счастье, за то, чтобы ты жил. Но раз я не сказал этого тогда, даже не пытался сказать, зная ответ, то, так как сейчас уже терять нечего, произнесу: Чанбин-хëн, я люблю тебя, любил и всегда буду любить. И это не братская любовь, не дружеская. Самая настоящая. Люблю как человека, люблю каждую мелочь, люблю голос, мысли, шутки, действия, характер. Просто люблю. Почему? Чëрт, не знаю сам! Глупый вопрос. Мино-я, если же ты наткнулся на эту запись, то мне жаль. Я не хочу, чтобы ты это слушал. Это приносит боль. Мой голос, который звучит как живой, ты сразу же представляешь меня, даже если почти забыл. Сколько бы времени не прошло с моей смерти, ты будешь помнить о ней. И это огорчает меня. Но если ты дослушал до этого момента, значит, я должен рассказать о причине моей смерти. Это не убийство и не случайность. Я сам. По своей воле. Я выскочу на дорогу специально, чтобы спасти ребят от гибели. Помнишь, мама нам рассказывала правила нашего мира? Так вот. Я – выбранный. Чан, Чанбин, Хëнджин, Джисон, Сынмин и Чонин – предназначенные для меня. Мы познакомились с ними на автобусной остановке, я тогда только стал первокурсником. Ничего нельзя изменить. Казалось, всë было хорошо. Мы общались постоянно, а потом случилось. Я влюбился. Чанбин очень хороший человек. Добрый, искренний, понимающий хëн. Но, к сожалению, он влюблëн в Хëнджина. Джинни встречается с Сынмином, у них полная идиллия и взаимность. Его нельзя винить в отсутствии чувств к хëну. Чан души не чает в Чонине, а Джисон... Между нами ничего не может быть. Всë. Цепочка замкнулась. Я один. Если я не умру, то умрут они. Все шестеро. Это мой самый кошмарный сон, – голос Феликса дрогнул. – На самом деле, мне пиздец как страшно. Я не сумасшедший, чтобы хотеть умереть! Но у меня нет выбора. Просто нет, – тихий всхлип, вероятно, младший плакал. Хëн, я не раз говорил, что люблю, хоть и не получал от тебя ответа. Скажу и сейчас. Мино-я, я люблю тебя. Такого, какой ты есть. Просто за то, что ты существуешь. Пожалуйста, не страдай после моей смерти сильно. Пожалей себя хоть раз в жизни. Живи счастливо. Что ж, пора заканчивать. Я не знаю, сколько ещë буду жив, но хочу сказать, что майские рассветы – самая волшебная вещь, которую мне довелось видеть». Стоп. Запись кончилась. Минхо пялился в потухший экран. Первый раз вдохнул через полторы минуты. Рыдание вырывается из груди раскатистым своеобразным звуком, который он пытается подавить. Но не получилось. Сначала одно сорвалось с дрожащих губ, за ним следующее. Не остановить. Слëзы текут по щекам, оставляя за собой влажные горячие следы. Снова и снова без перерыва слышен плач, превращающийся в рëв. Ли сгибает пополам, сердце неистово болит от слов младшего, заглушить сердечную боль ничто не может. Минхо хватает с кровати Феликса подушку, утыкается в неë лицом и кричит. Кричит так, будто хочет быть услышанным. Кричит, выплëскивая все терзания. Пытается отдышаться. Истерика накатывает с новой силой. Пальцы впиваются в бëдра в попытке перевести эмоциональную боль в физическую, но и это не помогает. Снова приглушëнный крик. Он кусает ребро ладони до глубоких следов на коже, но по сравнению с тем, что творится внутри, это ничтожно. Приступы снова и снова, никак не получается подавлять их. Да и не хочется. Надоело. Более-менее Минхо успокаивается через час. Лежит на кровати Ликса с покрасневшими глазами и носом, искусанными ладонями и саднящими от костлявых пальцев бëдрами. Рядом валяется мокрая от слëз подушка и злосчастный телефон. А в голове только одна мысль, повторяющаяся вновь и вновь бесконечным эхом. «Говорят, эмоциональная боль длится всего лишь двенадцать минут, остальное – самовнушение. Кто придумал эту чушь и есть ли люди, которые так считают?»