Шрам

      — Все еще слишком медленно, — отметил Бакуго.       Довольная ухмылка растянулась на его лице, когда он заблокировал еще один удар без особых усилий. Тодороки определённо становился лучше, но у Бакуго все ещё было преимущество. Чужие удары сопровождались краткими мигами колебания, которые он мог использовать против другого.       Они оба тяжело дышали после почти полуторачасового бега взад и вперед и ударов руками и ногами.       Со стороны омеги послышался разочарованный стон. Глаза Бакуго на мгновенье задержались на его раскрасневшемся лице.       — На сегодня достаточно.       Их тренировки длились уже почти две недели, и попытки Тодороки перестали быть такими отчаянными. Бакуго задался вопросом, в какой момент он будет доволен прогрессом и решит закончить их соглашение.       Встречи в спортзале стали частью его вечерней рутины, что было не так уж плохо. Дополнительные часы тренировок сжигали в нем больше энергии, позволяя альфе быть менее агрессивным. Вариант с тренировками звучал намного лучше, чем пребывание в своей или общей комнате с другими людьми, создающими много шума.       Однако, в последнее время Бакуго также чувствовал нервозность: например, ему было трудно не замечать, как лицо Тодороки слегка меняло цвет во время борьбы или то, как он иногда заправлял выбившуюся прядь волос за ухо, чтобы та снова упала ему на лицо.       Это цепляло, потому что было чертовски странным и стихийным.       — Нет, — возразил Тодороки, хотя голос и вид у него были такие, словно он вот-вот рухнет.       — Весь день мы доводили свои причуды до предела и добавили ещё к этому больше часа тренировок. Так что это не грёбанный вопрос, Половинчатый, — рыкнул Бакуго и схватил свою бутылку с водой, посылая равнодушный взгляд в сторону Тодороки.       Даже без всякой возможности почувствовать чужой запах Кацуки легко определил, что сегодня Половинчатый был не в особенно хорошем настроении. Не то чтобы это было его дело, но он чертовски хорошо знал, каково это — переутомлять себя из-за разочарования или гнева. Иногда это была необходимость, но, по правде, никогда не самая лучшая идея.       — Ладно, — согласился Тодороки без малейшего намека на эмоции. Его грудь тяжело поднималась и опускалась.       Бакуго старался не обращать внимания ни на это, ни на бледные слегка приоткрывшиеся губы.       — Попей, — потребовал альфа, протягивая бутылку. Этот идиот никогда не думал принести свою собственную воду. Возможно, Бакуго не следовало делиться всякий раз и преподать Половинчатому чертов урок.              Тодороки окинул бутылку долгим, острым взглядом, прежде чем протянул бледную руку.       — Я все еще не понимаю, как, черт возьми, ты ничем не пахнешь. Это чертовски странно, — подумал блондин вслух, когда омега сделал глоток и поперхнулся водой. Кацуки приподнял бровь от такого необычного поведения.       Их глаза встретились.       — Я ведь говорил тебе, что использую блокаторы запаха, — ответил Тодороки после короткой паузы, звуча странно отстраненно даже для его стандартов.       — Тогда какого хрена? После целого дня тренировок даже у тех, кто использует блокаторы, должен быть хоть какой-то запах.       Бакуго скрестил руки на груди. Он не знал, почему эта тема так беспокоила его. Его никогда не интересовали чужие дела, но это было что-то иное. По крайне мере, так он говорил себе.       Очевидно, что-то не сходилось.       — Звучит так, будто ты хочешь, чтобы у меня был запах, — сухо заявил Половинчатый.       Возглас гневного неверения сорвался с губ альфы, но Тодороки, казалось, не был против. Разномастные глаза сосредоточились на бутылке с водой в руке, что заставило Бакуго задаться вопросом, каким гребанным образом это вообще вызвало у него интерес.       — Плевать. Просто интересно, как это, черт возьми, работает, — поправил его блондин и выхватил бутылку из чужой руки, оставив Тодороки слегка растерянным на мгновение.       — То, что я принимаю, намного сильнее обычных блокаторов. Они должны сохранить мой настоящий вторичный пол в секрете, — объяснил омега после минутного молчания, — поэтому.       Альфа раздражался от такого бесстрастного тона. Как будто Тодороки снова перешёл от гнева к апатии.       — Значит, это твой гребаный план? Скрыть от всех, навсегда, — Бакуго не смог сдержать горечи в собственном голосе. Мысль о сохранении такой значимой вещи в секрете казалась совершенно невыносимой. Это было равносильно каждый день играть определённую роль, а риск совершить ошибку — постоянно нависающая угроза.       Наверняка, если бы он оказался на его месте, его дерьмо неизбежно раскрылось.       — Но ведь ты знаешь, — поправил Тодороки, и его разговорные навыки вызвали у Бакуго желание ударить его головой о поверхность.       — Да, идиот, иначе у нас не было бы этого разговора. Я просто не понимаю, как это может быть здоровым. У более слабых блокаторов уже есть гребанные побочные эффекты, и это даже не всё, о чём ты мне рассказал, — высказался Бакуго, осмелившись отрицать тот факт, что это казалось дерьмовым во многих отношениях.       — У меня не так много вариантов. Без этих таблеток все могут узнать мой секрет. И они до сих пор работали на мне.       — Не понимаю, почему это такая большая гребанная проблема, — Бакуго отвернулся, — если бы ты был более открытым, то мог бы сосредоточиться на другом дерьме, а не на своём вторичном поле.       Пожалуй, это была одна из многих вещей, которая больше всего раздражала в Половинчатом; его непреклонность сделать собственную жизнь тяжелее, чем было необходимо. Или цепляться за прошлое и вскрывать старые раны, сдерживая половину своей силы, или держать в секрете важную часть себя.       Блондин с трудом понимал, как кто-то мог позволить себе так отвлечься от конечной цели.       Не многие люди обладали такой же движущей энергией, как Бакуго, но он мог покляться — в определенные моменты альфа видел её проблески под этой ледяной маской. И если бы Тодороки не был так чертовски заторможен и отвлечён постоянной внутренней борьбой, он мог бы стать соперником, представляющим из себя настоящий вызов даже для Кацуки.       — Ты ведь понимаешь, что злодеи воспользовались бы такой слабостью без раздумий?       Голос Тодороки был искренним и полным ясной горечи.       — Каким гребанным образом они это сделают, если у тебя очевидный иммунитет к феромонам? Перестань вести себя, как беззащитный омега, — произнес Бакуго, и голос в его голове задался вопросом, не переступил ли он черту. Однако это была его фишка — перегибать палку. Только обычно не в личных вопросах.       — У меня нет никакого иммунитета, — возразил Тодороки, и Бакуго, обернувшись скептически нахмурился.       — Ты тренируешься с альфами и бетами ежедневно, Ледышка.       — И именно по этой причине я не реагирую слишком остро. Просто я уже привык. Кроме того, большинство людей здесь используют блокаторы.       Снова это звучало так, как совершенно очевидный факт. Бакуго окинул взглядом Тодороки: возможно ли, чтобы омеги просто привыкли к феромонам, как утверждал Половинчатый? Разве не каждая омега могла сделать такое?       — Значит, ты хочешь сказать, что просто… умудряешься игнорировать свои инстинкты, потому что решаешь не реагировать?       Тодороки кивнул головой после нескольких секунд раздумий:       — Благодаря моей причуде я в основном могу держать людей на расстоянии. Бо́льшая близость меня немного беспокоит, но я могу справиться с разъярёнными альфами, даже сильными.       Мысль, мелькнувшая в голове Бакуго, мгновенно наполнила его гневом и заставила сжать кулаки.       — Хочешь сказать, что я не смог бы заставить тебя подчиниться, даже если бы захотел?! Но ты беспокоишься о том, что какой-то слабый злодей может сделать это? — прорычал он. Тодороки продолжал смотреть на него пустым взглядом.       Судя по тому, что произошло несколько недель назад и тому выражению лица, когда он прикоснулся к пахучей железе омеги, он мог, черт возьми, подчинить его, будь это целью Бакуго.       Раздражало и то, что Половинчатый, кажется, так не думал. Это выглядело как личное оскорбление, из-за чего внутренний альфа пребывал в ярости и разочаровании.       Слишком знакомое чувство гнева пульсировало по его венам в сочетании с чем-то инстинктивным, что ему не хотелось анализировать прямо сейчас.       — Я этого не говорил.       — Ты, блять, намекал. Отвечай на чертов вопрос.       Тодороки тяжело вздохнул.       — Сомневаюсь, но это не…       — Сомневаешься?! Докажи это, блять.       — Доказать что.       — Своё грёбанное равнодушие, как ты и сказал, — огрызнулся Бакуго, делая шаг ближе и чувствуя, как искры пляшут под его ладонями.       — И как я это докажу? — Тодороки подозрительно посмотрел на него.       — Разберись с этим, — прорычал Бакуго, останавливаясь прямо перед омегой.       Отсутствие чужого запаха только еще больше раздражало, как и стены безразличия, которые Тодороки построил вокруг себя и которыми так хвастался.       В этот раз Бакуго охотно использовал свои альфа-феромоны, движимый желанием увидеть в них трещину.       Разномастные глаза уставились на него, и отсутствие в них страха или боли привело альфу в ещё большее раздражение. Всё было похоже не только на оскорбление его самолюбия, но и на вызов.       И, черт возьми, Бакуго не собирался отступать.       Поэтому, когда Тодороки никак не отреагировал на него, он схватил его за рубашку и притянул ближе.

///

      — Бакуго, — процедил Тодороки; в его голосе звучало нечто среднее между предупреждением и настойчивым вопросом о том, что происходит.       Он не знал, что вызвало внезапную перемену в поведении Бакуго, но, кажется, это было одно из его слов, которое каким-то образом щелкнуло выключатель внутри блондина.       Снова.       И, хотя он привык к гневу Бакуго, сейчас всё было по-другому. Запах альфы был не побочным эффектом от его взрывов, а чем-то намеренным и сильным. Словно нож, приставленный к горлу.       Бакуго был близко. Намного ближе, чем это было во время тренировок и их регулярной ходьбы рядом друг с другом. Так близко, что Шото мог бы пересчитать его светлые ресницы, если бы не был так занят подавлением своих предательских инстинктов — внутренний омега реагировал на ситуацию.       Его сердце быстро перекачивало кровь по венам, почти бешено. А равновесие было нарушено в тот момент, когда рука Бакуго схватила его рубашку, силой удерживая на месте.       Но его запах был совсем другим делом.       Яростный, нестабильный и дикий — взрыв, ожидающий своего часа. Тяжелый, он обволакивал, словно туман.       Несмотря на блокаторы запаха эффект, казалось, был другим.       Желание отвести глаза было невероятно сильным, но Тодороки не позволил поддаться ему. Взгляд Бакуго был тяжелым и вновь затуманенным гневом, который затмевал все остальное.       — Бакуго, — снова процедил Тодороки, безмолвно требуя, чтобы тот отступил и дал ему возможность дышать.       — В чём дело, Половинчатый? — снисходительно спросил альфа, и Тодороки подумал, не видит ли он на его лице внутреннюю борьбу. Его лицо было всего в нескольких сантиметрах от лица Кацуки, а и без того дрожащие ноги грозили подогнуться.       — Прекрати, — потребовал он; его голос, звучавший выше обычного, выдавал тот факт, что это не совсем оставило его равнодушным.       — Тогда просто признай, черт возьми, — прорычал альфа.       Шото казалось, будто его тянут в двадцати направлениях одновременно. В комнате было слишком жарко. Он подавил в себе желание использовать причуду, чтобы случайно не сжечь или не заморозить весь спортзал.       Тодороки оставалось только смотреть со всем вызовом, на который он был способен, изо всех сил стараясь стоять на своем. Но, кажется, это было не самое лучшее решение.       Следующее, что он заметил, было низкое рычание в нижней части горла альфы и ещё одна волна феромонов.       Жалкий звук сорвался с его губ. Шото закрыл глаза, слегка склонив голову набок и чувствуя, как на шее быстро бьется пульс.       Его тело подчинялось альфе. Казалось, годы практики самоконтроля были смыты, как песок на берегу.       Однако унижение и гнев, испытанные им, были недолгими — в этот момент что-то изменилось между ними. Острые края исчезли из запаха блондина и заменились чем-то совсем иным.       Чем-то, для чего у омеги просто не было слов.       Неожиданное и странное обещание утешения заставило Тодороки наклониться вперед, его голова упала на грудь Бакуго, как будто и должна была быть там.       Он вдыхал и выдыхал. И почему-то не было никаких упреков или оскорблений со стороны альфы, только странно ритмичный звук собственного учащенного дыхания. И, несмотря на все его усилия снова обрести хоть какую-то ясность ума, Шото слишком терялся в натиске чувств, пронзающих его тело.       Неприятный жар превратился в мягкое тепло, вся тяжесть ушла прочь. Его мысли были совершенно пусты, гораздо пустее обычного, и весь день и ситуация, приведшая к этому, были забыты.       — Это было, — выдохнул Бакуго через несколько минут, а может, и секунд, — блять. Не знаю, о чем, черт возьми, я думал.       Его необычно тихий тон заставил Шото выйти из оцепенения. Он медленно начал осознавать, что происходит: Бакуго извинялся и использовал свои феромоны, чтобы успокоить его. Более того — это работало. Слишком хорошо.       Осознание этого пронзило его, как молния.       Тодороки в одно мгновение двинулся назад, упершись обеими руками в грудь альфы, чтобы оттолкнуться от него как можно быстрее. Ноги всё ещё подкашивались, когда он наконец открыл глаза, на этот раз не желая встречаться взглядом с Бакуго.       Шото глубоко вздохнул, не доверяя своему голосу. Он отступил назад и направился к двери как можно быстрее, желая поскорее выбраться из этой ситуации, прежде чем паника и шок смогут овладеть им.       К счастью, Бакуго даже не попытался последовать за ним.

///

      — Ты выглядишь так, будто совсем не спал. Мне нужно беспокоиться?       — Я спал как убитый, и тебе не нужно чертовски беспокиться обо мне, — прорычал Бакуго, глядя в пол.       Он и Киришима шли на занятия, и впервые в жизни Кацуки боялся этого.       У него не было ни малейшего желания встречаться с Тодороки, особенно после того гребаного бардака, который он устроил накануне. Даже для его стандартов это было чертовски импульсивно. Импульсивно до такой степени, что он чувствовал себя виноватым. Что бы Бакуго ни пытался доказать самому себе, это казалось совершенно бессмысленным, когда Тодороки фактически обнажил перед ним свою шею.       И снова это была тонкая грань между грубой игрой и прямым издевательством, которую он изо всех сил пытался найти в детстве. И из всех людей именно Тодороки привел его к тому поведению, которое было у него в средней школе.       — По шкале от 1 до 10, если кто-то случайно заставит омегу подчиниться им, насколько это будет хреново? — вопрос слетел с его губ прежде, чем Бакуго смог остановить себя. Киришима обеспокоенно взглянул на него.       — Случайно? Каким образом это может быть случайно?       — Не знаю, просто случайно, — огрызнулся альфа в ответ. От недостатка сна его настроение ничуть не улучшилось.       — Ладно. Что ж, если кто-то случайно сделал это с омегой, то твердая 11, — сообщил Дерьмоволосый, и Бакуго застонал, ударив себя рукой по лицу.       — Ты знаешь, что я люблю тебя, как брата, но если это не гипотетически, то ты действительно облажался. Использование феромонов для подчинения похоже на средневековую практику. Настоящий злодейский ход.       Блондин ничего не ответил. Он, черт возьми, ожидал такой ответ, и от этого чувство дерьмовости только усилилось.       — Если ты сделал это с кем-то, ты должен загладить свою вину, — добавил Киришима через некоторое время, и Бакуго почувствовал на себе его взгляд.       — Как, черт возьми, я вообще могу это сделать? — спросил Кацуки, заметив лишь секунду спустя, что прямо сейчас изобличил себя, причем во многих смыслах.       — Во-первых, с каких это пор ты общаешься с омегами? Ты должен рассказать мне о таких вещах. Насчёт твоего вопроса... Тебе следует извиниться, попытаться понять и показать это. Может быть, в виде подарка. Ну, не знаю, цветы или… возможно, еда? И самое главное — никогда больше не устраивай такого дерьма.       Бакуго позволил пройти информации сквозь мысли, но задача по-прежнему казалась совершенно невыполнимой. Такое он ощущал довольно нечасто. Что-то с ним было чертовски не так — и ему хотелось обвинить в этом Тодороки, но сейчас это было крайне неправильно. Гнев или что-то другое, что он ощущал по отношению к омеге, уже привели к такой ситуации, в которой он оказался.       В большинстве случаев люди честно заслуживали его гнев. И, конечно, его принадлежность к альфам подчеркивала то, что с ним не стоило связываться. Но в этой ситуации всё было по-другому. Когда Тодороки склонил голову, это не вызвало ожидаемого чувства победы. Скорее, что-то болезненное, неправильное. Словно злоупотребление собственной властью.       Именно поэтому он попытался успокоить омегу, как только до него дошла серьезность ситуации.       Он все еще помнил тяжесть его головы на своей груди и не знал, что делать с этим воспоминанием. Инстинктивная потребность утопить Тодороки в успокаивающих феромонах до невозможности удивила даже его самого. Раньше Бакуго даже не удосуживался бы сознательно попытаться кого-то успокоить. И он также испытывал шок от того, как быстро это сработало.       Этого бы не понадобилось, подумал Бакуго, если бы он не облажался с самого начала.       Как вообще ему пришла в голову такая мысль, что попытаться подчинить его — хорошая идея? Ради чего?       Бакуго был далеко не дураком, но это… это было чертовски глупо. Даже он смог это признать.       — Ты правда думаешь, что это сработает? — спросил он, еще раз прокручивая в голове предложения.       — Не знаю, насколько хорошо, но это лучше, чем ничего не делать. Особенно важна часть извинений, так что имей это в виду, — произнес другой альфа, и Бакуго попытался игнорировать тот факт, что Киришима говорил с ним, как с ребенком.       Когда они вдвоем вошли в класс, его глаза сразу же осмотрели комнату, только чтобы остановиться на крепко спящем Половинчатом. Омега сложил руки, используя их как замену подушки; его волосы закрывали большую часть лица, растрепанные и отчего-то по-прежнему мягкие на вид.       Бакуго запретил себе пялиться на него и вместо этого сел за свое место, ещё немного поговорив с Киришимой, пока наконец не появился Айзава и все расселись по своим местам. Однако ему было трудно сосредоточиться на обсуждаемых темах, его разум настаивал на плане по заглаживанию вины перед Тодороки.       Если он и хотел загладить свое дерьмовое поведение, то не собирался делать это наполовину.