Шрам

      — Выкладывай, Деку.       — Я не понимаю тебя, Каччан.       Зеленоволосый мальчик пребывал где-то между паникой и смущением. Пока остальной класс шел на обед, Бакуго затащил его в общую комнату, давая понять, что им есть что обсудить.       — Это простой гребаный вопрос. Что нравится Ледышке.       — Что… В каком смысле?       — Не знаю. Просто. Что-нибудь. Что угодно.       — Почему ты об этом спрашиваешь меня? Не лучше ли спросить самого Тодороки-куна?       — Слишком чертовски сложно объяснять, да и не твоё это дело. Вы двое друзья или что-то в этом роде, так что ты должен знать, что ему нравится, — ответил Кацуки, и по взгляду Деку он понял, что тот вот-вот снова начнет бормотать себе под нос, пытаясь проанализировать ситуацию и Бакуго. Прежде чем это могло произойти, альфа неохотно добавил:       — Я облажался, ясно? Я обращался с ним как с дерьмом и хочу все исправить.       — Ты… хочешь все исправить.              В глазах Деку было столько удивления, сомнения и, кажется, печали. Кацуки сглотнул, чувствуя, как пересохло горло. Ему очень хотелось что-нибудь сломать — может, что-то взорвать или просто пробить дыру в стене… Как будто раньше он не чувствовал себя дерьмом, но от этого взгляда ему стало еще хуже.       Гребанные воображаемые стены рушились, и от этого Бакуго чувствовал себя отвратительно осведомлённым о сигналах, которые в любом другом случае мог бы просто не замечать.       Он вдохнул и выдохнул.       Сейчас не время и не место начинать драку.       Возможно, он и заслужил все это дерьмо, но, тем не менее, его первым инстинктом было полностью отрицать эту мысль. Кацуки был не из тех, кто устраивает себе гребанные вечеринки жалости. Но его жизнь превратилась в эту пародию с одним чёртовым инцидентом-катализатором — и он ничего не мог ответить на это.       Потому что только что Бакуго Кацуки признался Деку, что хочет извиниться за что-то.       «Дерьмо», — решил он. Поначалу это казалось лучшей идеей.       Бакуго не привык к чувству отчаяния, но сейчас он действительно и на полном серьёзе ощущал его. Противоречивое и подавленное. Его чертовы инстинкты тянули его, снова и снова повторяя, как сильно он напортачил, и убеждая все исправить. Почему это так беспокоило его, он не решался выяснить.       Тодороки никак не разговаривал с ним сегодня, не появлялся рядом, не следовал за ним и даже не смотрел на него.       Он не делал ничего, чем мог бы досадить Бакуго.       Странно, но отсутсвие односторонних попыток завязать разговор выводило из себя и огорчало больше всего. Но единственный человек, на которого альфа должен был злиться, был он сам — совершенно новый уровень испорченности, потому что в этот раз его гнев не был спокойным и котролируемым.       Дикий, как пожар в сухом лесу, он неизбежно распространялся, рос и угрожал поглотить противников целиком. Только на этот раз тем самым противником был сам Бакуго.       Он чувствовал, что из-за собственного разочарования может наброситься на окружающих его людей. Ничего нового, конечно, но ощущение было другое.       И он не имел ни малейшего понятия о том, как сказать «прости», не сделав случайно свое извинение оскорбительным. Или посредственным. Или вообще большим позором и занозой в заднице.       А Деку был самым близким человеком для Тодороки, каким бы неприятным ни был этот факт.       И он также был единственным, кто имел некоторое представление о различных способах Бакуго заставить людей чувствовать себя дерьмом. И сейчас ему было нужно какое-то гребаное озарение, потому что в этот момент альфа совершенно не понимал происходящее с ним.             Стоять здесь с Деку и признавать свою вину было все равно что стоять перед зеркалом, показывающим ему именно те недостатки в его поведении, которые он пытался игнорировать годами. А, может, в нем действительно ничего не изменилось, и это просто была его судьба — повторять снова и снова те же самые разрушительные модели поведения, которые он познал в ранний момент своей жизни.       Если только Бакуго не откажется. А он, чёрт возьми, сделает это, если это будет разговор о его детстве.       Что угодно, лишь бы забыть о том отвратительном чувстве, которое овладело им после… инцидента.       — Послушай, Деку, я все понял. Я обращался с тобой как с дерьмом в течение многих лет. Ты удивляешься, что я пытаюсь быть порядочным человеком сейчас, но я хочу разорвать чертов цикл или что-то в этом роде, так что не смотри на меня так, черт возьми.       Бакуго никогда не употреблял слово «пытаться», не в его случае. Возможность неудачи была заложена в нем, но он был не из тех, кто «пытается победить» — он просто шёл вперед и делал это.       Так где же, черт возьми, его уверенность была теперь?       Говорить нормальными предложениями, а не оскорблениями или угрозами, было сложнее — Бакуго едва сдерживал гнев в своем голосе. Альфа сам себя загонял в угол, понимая, как снова сильно ненавидит все это. Чувство уязвимости было отстойным.       — Каччан. Ты не просто обращался со мной как с дерьмом, ты сказал мне убить себя в средней школе. Ты ведь ничего такого не говорил Тодороки?       — Нет, ты… — резко произнес Кацуки, оскорбление вертелось у него на языке. Он явно не ожидал, что Деку отыщет это воспоминание и бросит его прямо ему в лицо, как кирпич.       Альфа не был готов к такой проницательности, поэтому заставил себя использовать спокойный и неугрожающий голос:       — Это был полный пиздец. Сказать тебе убить себя.              Слова Киришимы неохотно всплыли в его голове, и Бакуго пришлось пнуть себя под зад, чтобы выдавить из себя следующие слова:       — Прости. Ладно? Наверное, это уже нихрена не значит для тебя после всего случившегося, но на самом деле я не хотел, чтобы ты прыгал со здания.       — О, — рот Деку открылся от шока. — Каччан? Ты… хорошо себя чувствуешь? Я имею в виду, может быть, тебя ударила какая-то причуда или что-то такое? Ты выглядишь уставшим и немного… растерянным? Это все…       — Я ахренителен, — перебил блондин, раздраженный поведением Деку. Как будто это было не в его гребаном характере.       Возможно, да… А, возможно, и нет.       Нет, это явно было не в его гребаном характере.       Но на этот раз Бакуго выбрал иной путь, и ему не нужны были комментарии, чтобы не иметь возможности расти как личность.       Конечно, он мог просто проигнорировать случившееся и сосредоточиться на своей единственной задаче — стать лучшим гребаным героем в мире. Мог не стоять здесь, безучастно переживая это. Спокойно.       Какого хрена он вообще так беспокоится?       Но, с другой стороны, разве лучший герой в мире сказал бы кому-то убить себя и никогда не извинился бы за это? Или заставил кого-то подчиниться ему, когда этого явно не следовало делать?       Бакуго глубоко вздохнул, мысленно сосчитал до пяти и подумал, не передалась ли ему сентиментальность Тодороки.       Потому что он только что извинился перед Деку. Какого чёрта? Может быть, его действительно поразила какая-то причуда. Изменяющая реальность причуда, которая заставила его пойти на такое ради Шото Тодороки.       Зеленые глаза, казалось, анализировали его, и Бакуго практически мог видеть, как в голове Деку с бешеной скоростью проносятся мысли.       — Да, конечно, просто… Я… Я знаю, как много значит для тебя на самом деле пойти и извиниться. Но это не меняет того, что произошло, это… — Деку замолчал, и Бакуго изо всех сил старался не показывать никаких эмоций на своем лице, чертовски ошеломленный направлением, которое принял этот разговор.       Проклятый психолог, с которым он разговаривал (или, скорее, был вынужден разговаривать), был бы вне себя от радости от такого развития событий. Он уже мог представить себе его глупое лицо, что-то вроде: «Признание своих ошибок — это один из путей твоего роста. Ты не должен бежать от чувств, которые неприятны.»       Бакуго нахмурился.       — Я же не прошу у тебя прощения, ботаник. Я просто хотел сказать это, так что делай с этой информацией все, что хочешь, — прорычал он, отводя взгляд от беты.       — Нет! Я не это имел в виду. Я просто удивлен и, честно говоря, немного ошеломлен. И я рад, что ты готов извиниться перед Тодороки-куном, ведь он не так уж и близок со многими людьми.       — Ха?! Мы не близки.       — О… Да, прости? В любом случае, я не думаю, что могу много рассказать. Ему нравится холодная соба, это не секрет… и, эм, сон? И чай, я думаю. Возможно, каналы о теориях заговора? Иногда он смотрит их. Тодороки-кун не из тех, кто много говорит о своих интересах… Возможно, ух. Думаю, он любит глубокие разговоры, но…       — Вот как.       — Наверное, это не тот ответ, который ты искал?       — Как будто я, чёрт возьми, знаю, какой ответ я ищу, — пробормотал альфа, заметив, как Деку уставился на что-то позади него. Зеленые глаза расширились на мгновение, а затем на чужих губах появилась глупая улыбка.       — О, хей, Тодороки-кун, — позвал бета.       Бакуго обернулся.       Омега стоял в дверях с телефоном в руке и хмурым выражением на лице, которое даже не исчезло, когда Половинчатый произнес своё обычное «Мидория» в качестве приветствия.       Впервые в жизни Кацуки не знал, куда себя деть.       Тодороки вёл себя так, будто его вообще здесь не было, и хотя он ожидал чего-то подобного, его все равно беспокоило, что весь язык тела Ледышки говорил о том, что единственным другим человеком в комнате был Деку.       — Разве ты не должен обедать, Половинчатый? — его рот был быстрее, чем мысли в его голове; слова вылетели из него сами с собой. Почти инстинктивно.       Может быть, Бакуго сходит с ума — такое объяснение становилось все более и более правдоподобным.       Взгляд Тодороки обратился к нему, и альфа на секунду задержал дыхание, когда события вчерашнего дня разыгрались перед его глазами, как в проклятом фильме.       — Я не голоден, — ответил омега, но его глаза снова были устремлены на телефон, голос звучал пренебрежительно.       Деку бросил на него беспомощный взгляд. Это стало сигналом Бакуго убраться отсюда, прежде чем он сможет выкопать себе более глубокую яму или каким-то образом начать телепатически общаться с Деку. Нет уж, спасибо.       По крайней мере, у него было немного информации, и теперь ему предстояло решить, что с ней делать.

///

      Мидория сидел рядом с Тодороки на диване, и было видно, что он хочет что-то сказать. К тому времени омега уже знал о привычке беты ёрзать и теребить руки в такие моменты. Или, возможно, он понимал это, потому что у него самого бывали тревожные мгновения. Мидория был открытой и легко читаемой книгой, и эта была одна из причин, почему Шото находил общение с ним относительно легким.       Посидев ещё немного в тишине, бета наконец спросил:       — Ты в порядке?       Слегка смущенный, Тодороки посмотрел на него: должен ли он был спросить то же самое в ответ?       — Мой отец открыл для себя эмодзи, — беспомощно произнес омега, — и мне это не нравится.       Он показал свой телефон в качестве доказательства (хорошо зная, что его отец никогда не спрашивал в чате о его вторичном поле, поэтому в основном это были односторонние попытки общения с его стороны) и проигноривал тот факт, что это беспокоило его меньше, чем могло бы. Однако, по правде, он не мог объяснить истинную причину своего волнения, заставившую его покинуть комнату несколько минут назад.       Мидория казался ошеломленным на секунду, а затем тихо рассмеялся.       — Ты всегда оставляешь сообщения непрочитанными?       — Он звонит мне после того, как я делаю это слишком долго, — Тодороки тяжело вздохнул.       — Так ты уверен, что с тобой все в порядке?       — Что-то не так?       — Я не знаю, ммм… То есть. Я немного напуган. Каччан просто подошел ко мне и сказал, что вы двое подрались, и он… не был сам на себя похож? И если Каччану плохо, значит, всё действительно плохо. Он даже извинился передо мной. Это как-то… Ты ведь знаешь, что я всё время анализирую людей, и меня пугает и беспокоит то, что, должно быть, произошло и заставило его так себя вести. Потому что я знаю, какие вещи он может сказать и на что способен, не задумываясь о последствиях и не пытаясь изменить своё поведение, — пробормотал Мидория.       Глаза Тодороки расширились, когда он пытался переварить слова. Нормальный разговор между Бакуго и Мидорией не то что казался абсурдным… абсолютно вся речь казалась абсурдной.       Ему не хотелось сейчас думать об этом, и Шото проклинал свою удачу за то, что он не смог избежать разговора.       — Я в порядке, — спокойно солгал он, — все было не так уж плохо. Но приятно слышать, что он извинился перед тобой. Давно пора было это сделать.       — Ты злишься на него? — снова спросил Мидория. — Конечно, я не знаю того, что произошло, но… Просто я не… Я бы понял, если бы ты злился.       — Я не сержусь на него. Бакуго… ну, это Бакуго. Было бы глупо ожидать от него нормального поведения, — ответил Тодороки. Не то чтобы он был зол… скорее, обижен. И он винил себя за то, что таким образом вручил альфе заряженный пистолет, открыв ему свой секрет.       Однажды что-то подобное должно было произойти.       Но когда его собственные слабости и ограничения были показаны ему таким образом, у него возникло ощущение, что, вероятно, он не настолько контролирует ситуацию, как хотелось бы. Как должен был. Или его ошибка заключалась в потери бдительности рядом с Бакуго.       Шото не мог злиться на альфу за какую-то разрушенную надежду, которой не должно было быть с самого начала — странную иллюзию уважения и доверия, разделённую между ними.       Тодороки не чувствовал злости. Он чувствовал разочарование и осознавал, что, возможно, избегать общение было не так уж плохо… И Шото также осознавал, что, подсознательно или нет, он позволил Бакуго стать важным для него.       И, наверное, эта ситуация стала тревожным сигналом, в котором он так нуждался всё время.       Шото ахнул, когда сильные руки внезапно обхватили его, и почти отстранился от неожиданности.       — Эй, все в порядке, — пробормотал Деку, и только сейчас омега почувствовал знакомое ощущение горячих слез на своих щеках. Он судорожно вздохнул, задаваясь вопросом, когда в последний раз у него был срыв на глазах у кого-то.       Обычно такого не случалось.       Слезы и горькую печаль Шото делил с пустой комнатой, которая всегда составляла ему компанию, с тех пор как он был ребенком. Или, если это было возможно, обходился без них.       Он был экспертом по захоронению эмоций глубоко внутри себя на своего рода эмоциональном кладбище, по которому он мог прогуляться без погружения в многочисленные могилы, до краёв заполненные событиями в тот или иной момент его жизни. Время от времени было тяжело, но Шото был уверен, что находится на пути к исцелению. Преодолению своих проблем… Росту и становлению сильнее.       Ведь не могло же быть иначе?       — Прости, — прошептал Шото, неловко пытаясь обнять в ответ, — может быть, мне лучше пойти в свою комнату и немного поспать.       Мидория покачал головой, прежде чем отстраниться; его глаза были полны беспокойства, настолько, что Тодороки почувствовал себя виноватым. Ведь всё было не так уж плохо, да? Он просто слишком остро реагировал.              — Просто скажи мне. Могу ли я тебе чем-нибудь помочь? Сказать Каччану, чтобы он оставил тебя в покое? Конечно, он убьёт меня, и я сомневаюсь, что он послушает, но чтобы он не сделал — ты этого не заслужил. Иногда он… такой безрассудный.       — Это не так, — начал Тодороки, но осекся.       Вот оно.       Странное желание заявить, что Бакуго не такой уж безрассудный или плохой, даже несмотря на то, что Шото сам стал свидетелем этого.       Как же легко альфе было попасть на токсичный конец спектра дружбы.       Наверное, омега слишком драматизировал. В конце концов, случались вещи и похуже.       Тем не менее, доверять кому-то и однажды получить от него удар в спину было больнее, чем не доверять вообще.       — Просто, — начал он снова, стараясь говорить как можно спокойнее и делая вид, что даже не плачет, — я не очень хорошо спал. Я должен исправить это.       На мгновение между ними воцарилось молчание, и Тодороки понадеялся, что его собеседник просто забудет про разговор. На этот раз даже понимания природы Мидории было недостаточно, чтобы помочь ему разобраться со всей этой ситуацией. И если Шото начнет объяснять, то придется сказать слишком многое — те самые вещи, о которых следовало бы молчать.       Простой факт его слез без труда напоминал ему, что мир не нуждался в таком, как он.       Эмоциональной омеге, который убедил себя, что его природа не помешает его планам на жизнь.       И теперь Тодороки сомневался в силе своей воли.       К счастью, его отца здесь не было, чтобы тот смог увидеть это постыдное проявление слабости и сентиментальности.       Мидория, всегда внимательный друг, казалось, заметил, что Шото сейчас не в состоянии говорить об этом, и сжал его плечо.       — Я скажу Айзаве, что ты плохо себя чувствовал? Возможно, немного сна не повредит, но… ты всегда можешь прийти ко мне, если тебе нужно поговорить.       — Я знаю, — подтвердил Тодороки. — Спасибо.       И с этими словами он встал, вытер глаза рукавом и вышел из комнаты, как какой-то самосознающий зомби, пытаясь остановить поток своих мыслей. Но ничего не вышло: ни когда он шел по пустым коридорам, ни когда закрывал за собой дверь, ни когда ложился в кровать и смотрел в потолок.       И это были не просто мысли.       Каким-то образом они были опутаны странными чувствами различных оттенков между разочарованием и сомнением, которые он даже не смог бы понять, если бы попытался. Ему было холодно, и менее злые, но более угнетающие мысли угрожали съесть его изнутри.       Тодороки завернулся в одеяло и позволил себе утешиться теплом; на ощупь ткань была мягкой, и каким-то образом… Шото обнаружил, что обнимает подушку. Сегодня его инстинкты были сильнее, чем обычно. После стольких лет он всё ещё удивлялся другой своей вдруг заговорившей части, которая так сильно хотела близости, тепла и связи. Это противоречило его склонности держать людей на некотором расстоянии, поэтому ему пришлось обойтись подушкой в его руках.       Шото почти смог обмануть себя, думая, что это…       Нет.       Тодороки остановил своё воображение, как только оно начало обретать форму, зажмурив глаза, из-за чего омежьи инстинкты снова попытались заставить его заплакать. Какой-то заговор против него, правда.       Шото старался не обращать на это внимания и боролся около получаса, пока мысли не затихли настолько, что это позволило ему погрузиться в глубокий и какой-то пустой сон.       …Тодороки проснулся от стука в дверь. Он не знал, который сейчас был час и кто мог прийти в такое время. Скорее всего, это был Мидория; Шото сомневался, что его отсутствие на дневных занятиях заставило одноклассников волноваться настолько, чтобы те решили проверить его.       — Она открыта, — сказал он, протирая глаза и зевая, еще не полностью принадлежа этому миру.       Сначала он с трудом узнал человека, вошедшего в его комнату. Было темно, и единственным светом был свет коридора, падающий через открытую дверь.       Но голос был безошибочно узнаваем.       — Какого хрена ты творишь?

///

      Бакуго заранее обдумал свою речь. Он практически подготовил гребаный сценарий, тщательно избегая любых слов, которые могли бы считаться оскорбительными или непригодными для… этого.       Но первое, что сорвалось с его губ, когда он вошел в удивительно тёмную комнату и увидел силуэт полусонного Ледышки на матрасе на полу, было: «какого хрена ты творишь?»       Вопрос был произнесен почти с криком. Бакуго чувствовал, что вправе задать его, даже если этого не было в его сценарии. Неужели Тодороки всерьез прогуливал занятия, только чтобы проспать весь день в своей комнате? Тот самый парень, который был скрупулезен в работе и из кожи вон лез, чтобы тренироваться в свободное время, только бы не получить ни намека на критику со стороны учителей?       — Я спал, — сбивчиво ответил Тодороки.              — Это видно. Ты заболел?       — Нет, просто хотелось спать.       Бакуго желал убраться отсюда к чертовой матери и сбежать, пока он не напортачил ещё больше. Этот разговор уже казался чертовски странным, и в комнате пахло… Ну, Тодороки.       Или он выдумал всё это, потому что у него, очевидно, не было никакого запаха. Ну, конечно.       — Какого чёрта. Ладно. Как бы то ни было, — пробормотал альфа, в основном самому себе, — прикрой глаза, я включаю свет.       Конечно, Половинчатый не послушал его, а Бакуго не следовало бы включать свет, подумал он.              Что-то внутри него резко замерло, когда его глаза уставились на омегу с растрёпанными волосами, глупо моргавшего и обхватившего подушку руками.       Он глубоко вздохнул, сосредоточился — прочитал себе внутреннюю лекцию о том, какого черта здесь оказался.       — Зачем ты пришёл? — приняв сидячее положение, Тодороки протер глаза.       Это был гребанный вопрос на миллион долларов.       У Бакуго был сценарий. В его голове. Где-то. И, чёрт возьми, он должен был помнить хоть что-то.       Альфа сделал несколько шагов вперед, слишком хорошо понимая, к чему прикованы разномастные глаза. Он пытался не выглядеть сердитым, но могло ли такое сработать? Как правило, стресс приводил его в такое состояние, когда гнев казался единственной оправданной эмоцией и…       Дерьмо.       Он обнаружил, что уже стоит перед омегой, держа коробку в воздухе и стараясь не отвлекаться на выражение полного замешательства на лице Тодороки.       — Съешь это, — сердито приказал Бакуго.       Затем отодвинул коробку, задержал дыхание и снова протянул её.       — Я хотел сказать, — начал Кацуки, совершенно ошеломленный этой дурацкой ситуацией, — ты почти не ел сегодня. Я приготовил тебе еду, поэтому. Ешь. Это.       Вторая попытка оказалась не намного лучше и оставила их обоих в мягком состоянии шока. Тодороки не шевелился и, кажется, не собирался принимать еду. Скорее всего, он просто намеревался выставить Бакуго за дверь.       Как, черт возьми, Кацуки вообще смог додуматься до того, что сможет провернуть такое дерьмо?       — Почему?       — Что «почему».       — Почему тебя волнует, сколько я ем?       Как будто ответ не был очевиден. И это было на самом деле так, потому что Бакуго не знал, что сказать.       — Мож… Мне все равно! Хочешь голодать — мне плевать. То есть — нет. Чёрт, почему ты все так усложняешь?       — Усложняю что?       Бакуго снова глубоко вздохнул. Посмотрел на коробку в руке, посмотрел на Тодороки. Подумал о том, чтобы швырнуть её ему в голову и сбежать.       — Я, — альфа избегал смотреть в глаза, — пытаюсь извиниться. За вчерашний день.       На долю секунды глаза омеги расширились, прежде чем выражение его лица вернулось к обычному безразличию. Бакуго не мог понять, что это могло значит, поэтому снова заговорил:       — Слушай, я чертовски сильно напортачил и даже не знаю, какого хрена я вообще сделал это и чего хотел этим добиться, но… Ничего подобного больше не повторится, хорошо?       — Тебе не нужно было… — начал было Тодороки, но Кацуки оборвал его.       — Да, мне нужно было это, чёрт возьми. И ещё я заварил чай, так что, принимаешь ты извинения или нет, по крайней мере ешь и пей эту чертову гадость, которую я приготовил.       Тодороки тупо кивнул, мягкие волосы зашевелились вместе с его головой, а затем он протянул руку, чтобы взять предложенную ему коробку. Наконец-то, блять.       Слава богу, его альфа-инстинкты немного успокоились. Бакуго чувствовал, что, по крайней мере, сделал что-то правильно, и это было чертовски большим достижением, учитывая, что он понятия не имел, какого хрена здесь делает.       — Это… соба, — прошептал Тодороки, прежде открыв коробку, и вопросительно посмотрел на Кацуки.       Который, в свою очередь, задался вопросом, не слишком ли много он сделал любимой еды Половинчатого.       Но затем омега сказал тихое «спасибо», и Бакуго был настолько ошеломлен оттенками звучания его голоса, что не смог удержаться и рявкнул:       — Не надо благодарить меня. Это гребаный подарок в качестве извинений.       — Но пахнет вкусно, — возразил омега, снова сосредоточившись на еде, — ты правда приготовил это сам?       — Сомневаешься во мне?       Тодороки покачал головой, не сводя глаз с собы, словно она была самой захватывающей вещью во всём мире. Странное чувство появилось в груди Бакуго, и он на секунду задумался, могли ли извинения перед кем-то вызвать сердечный приступ от стресса. Но, по правде, это было что-то противоположное — внутренний альфа был чертовски доволен тем, как Тодороки смотрел на то, что он ему дал. Создал для него.       И осознание этого казалось тревожным. В самом деле, какого черта он ещё торчит здесь?       Решив, что он пробыл в комнате другого достаточно долго, альфа поставил термос с чаем рядом с матрасом и стиснул зубы. Что бы с ним ни происходило, всё становилось только хуже. Наблюдать за тем, как омега ест приготовленную им пищу казалось не самой хорошеей идеей.       Возможно, самой главной причиной его желания убраться отсюда были его гребаные инстинкты, которые требовали, чтобы Бакуго остался. До тех пор, пока его не вышвырнут из комнаты.       — Ты можешь остаться ненадолго, если хочешь, — предложил Тодороки, словно прочитав его мысли и решив подлить масла в огонь, которым являлся внутренний конфликт Кацуки с самим собой.       — У меня нет вре… — начал альфа, но почему-то в его словах не было обычной резкости, и последнее вырвалось случайно. — Ладно.