Шрам

      Дружба приводила в замешательство и в то же время завораживала.       Первым человеком, которого Шото по-настоящему начал считать своим другом в UA, был Мидория. Что-то в боевом духе беты в сочетании с его добротой и заботой заставило Тодороки почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы открыться ему. И как только он раскрылся и рассказал немного о себе, холодный асфальт его одинокого детства был разрушен, уступив место новому фундаменту — здоровой земле, на которой неизбежно начали расти цветы.       Всё произошло так естественно, что Шото не почувствовал больших сомнений; возможно, потому, что ему казалось, он не мог сильно испортить их дружбу. Между ним и бетой возникло какое-то понимание, может быть, взаимное уважение. Кроме того, всё было не так сложно: они оба были прирождёнными миротворцами, и при этом при необходимости умудрялись подталкивать друг друга.       Мидория показал ему, каково это — иметь друга, который поддержит тебя, несмотря ни на что.       И Тодороки старался, до сих пор старался изо всех сил быть хорошим другом, выслушивать его и даже из кожи вон лезть, чтобы провести время вместе, с другими ребятами или без них. Они говорили о других героях, о своих личных проблемах в школе и жизни, а иногда и о совершенно случайных вещах, которые не имели абсолютно никакого отношения к их общей жизненной цели стать героями.       На самом деле он ладил с большинством своих одноклассников, хотя эти дружеские отношения были не такими тесными. В основном лёгкая болтовня в учебное время и короткие разговоры за обедом. Тодороки было трудно сказать, считаются ли такие вещи признаками дружбы или это своего рода товарищество между людьми, живущими в одном пространстве, но омега не был особо против и не проводил много времени за размышлениями, считают ли его другом, например, Иида или Урарака.       Вероятно, они сочли бы его как за часть своей группы друзей. Не то чтобы другие люди не имели для него значения, но у Шото не было потребности быть важным и близким для всех. И ему было всё равно, что окружающие думают о нём.       Но затем появился Бакуго. И тогда Шото пришлось задуматься.       На данный момент омега больше не сомневался, что они были друзьями, и теперь альфа даже не пытался это отрицать. Иногда он говорил что-то вроде: «Зачем я вообще с тобой вожусь?» или «Тебя научили быть таким раздражающим или ты сам научился этому?».       Но что-то изменилось в том, как блондин говорил эти вещи, и Тодороки был уверен, что он не воображает себе это.              Не воображает, что по субботам Бакуго стал приходить к завтраку позже и проводил его в компании с ним и Мидорией. Или то, как только они закончат есть, он бросал на Тодороки взгляд — почти выжидательный. И каким-то образом это заканчивалось тем, что они всегда шли в комнату альфы, где Шото рассказывали о множестве видеоигр, словно это были важные знания для будущего героя.       Это было… здорово.       И сбивало с толку.       Не в плане видеоигр. За несколько недель омега стал играть гораздо лучше и теперь даже выигрывал, что приводило Бакуго в ярость. Смущало лишь, что из-за этого его не выгоняли из комнаты и не оскорбляли.       У Шото не было большого опыта в дружбе, но он мог сказать, что всё… было по-другому, по сравнению с тем, как Мидория и он сформировали свои дружеские взаимоотношения.       Он не мог точно определить, чем эти отношения отличались друг от друга, и, возможно, лучше всего было сказать, что они… просто ощущались по-иному. Но, наверное, это было естественно, ведь люди были разными, а значит, и взаимоотношения тоже. Между ним и альфой происходили странные движения вверх и вниз, толчки и притяжения, но под этим росло что-то устойчивое.       Возможно, размышлять было не о чем, однако именно этим он и занимался. Шото часто ловил себя на том, что разбирает их взаимодействия, словно искал ответ на вопрос, который ещё не был даже сформулирован.       Они снова начали тренироваться, и в сочетании с субботней рутиной почти не было и дня в неделю, когда они не проводили вдвоём хотя бы час в каком-то качестве. И это имело один особенно странный побочный эффект — более чуждый Шото, чем что-либо ещё.       Он стал привыкать к запаху Бакуго и не мог найти этому объяснений. Но не просто привыкать — иногда омега странно нервничал, когда по той или иной причине их распорядок прерывался. Он знал запах альфы уже давно, поэтому не обращал на него особого внимания, однако с некоторых пор в нём что-то изменилось. В те дни, когда они были только вдвоём, в запахе блондина были не только гнев и готовность бросить вызов чему и кому угодно, но и… ещё один слой. Что-то спокойное, едва заметное. Каким-то образом Тодороки умудрялся замечать это даже тогда, когда этого не было…       Когда Бакуго не было рядом.       Омега снова взглянул на телефон, перечитывая полученное больше часа назад сообщение, и вновь ощутил странное беспокойство.       Б: «чёртов поезд опаздывает, сегодня не успею»       Тодороки видел, как Бакуго и Киришима ушли ранее, и хотя понятия не имел, куда именно они отправились, он не ожидал, что это помешает их планам потренироваться. Конечно, он не мог и не стал бы никого винить за это — но всё же омега чувствовал себя немного подавленным, сидя в своей комнате с кружкой чая за просмотром документального фильма о Бермудском треугольнике.       Шото ответил простым «хорошо, спасибо, что сказал мне» и не получил ответа.       Что было нормально. На это нечего было ответить.       Но всё же было удивительно думать, что такое небольшое изменение в их распорядке хоть как-то повлияло на Тодороки. Ещё удивительнее было испытывать чувство подсознательной надежды на новые сообщения от кого-то — обычно Шото не особо интересовался длительными переписками в основном потому, что в них участвовал его отец (и да, омега не переписывался со многими людьми), однако всё это было странным.       Когда через несколько минут его телефон завибрировал, он мгновенно оказался в руках Тодороки, так быстро, что он почти подумал его снова отложить. Просто, чтобы доказать себе, что не занят чем-то настолько обыденным.       Почти.       Вместо этого он нажал на полученное сообщение.       Б: «мы с Киришимой собираемся посмотреть фильм, не хочешь присоединиться?»       Шото прочитал сообщение ещё раз, а потом ещё, просто чтобы убедиться, что он ничего не понял неправильно. Это было что-то новенькое — обычно они были вдвоём и всегда за видеоиграми. Никогда за просмотром фильма и никогда с Киришимой. Тодороки недоумевал, зачем его вообще позвали, и не хотел быть третьим лишним, когда у этих двоих, очевидно, уже были собственные планы.       «спасибо, но думаю, я скоро усну», — напечатал он…       И удалил сообщение ещё до того, как успел его отправить.       В голове проскользнула мысль, что Бакуго не пригласил бы его, если бы действительно не хотел этого. В конце концов, когда альфа что-то делал не по собственному желанию? И Шото не возражал против Киришимы, да и документальный фильм был не так уж… хорош. Он сделал глоток чая и снова принялся печатать.       Т: «хорошо, скоро буду»       Через десять минут Тодороки уже стучал в дверь Бакуго, слегка растерянный оттого, что сейчас было не субботнее утро, а вечер пятницы — почему-то казалось иным стоять здесь в вечерние часы.       Омега услышал, как Киришима, задыхаясь, крикнул «входи!» — и открыл дверь. И моргнул от увиденного.       Рыжеволосый держал что-то, похожее на плитку шоколада, вне досягаемости Бакуго, в то время как блондин пытался добраться до нее, громко ругаясь.       — Ты не будешь есть это дерьмо на моей кровати, ты, чёртова задница!       Тодороки наблюдал за разворачивающейся сценой; Бакуго потребовалось около тридцати секунд, чтобы выхватить шоколад и швырнуть его, как горящий коктейль Молотова*, в самый дальний угол комнаты. И, судя по звуку, он не остался целым.       — Чувак, я не собирался оставлять пятен, ты просто дьявол, — жаловался Киришима, в то время как Бакуго, кажется, только сейчас осознал, что кто-то вошёл в его комнату. Грудь альфы всё ещё тяжело вздымалась, когда он повернулся к Тодороки и обменялся с ним одним из тех странно напряжённых взглядов — ещё одна особенная деталь, которая каким-то образом стала частью их дружбы.       — Привет, — поздоровался омега, бесполезно махнув рукой.       — Что за хрень на тебе? — спросил Бакуго вместо приветствия, и Тодороки нахмурился. Он посмотрел на себя сверху вниз.       — Моя сестра подарила его мне, — объяснил Шото, разглядывая красно-белые полосы на своём свитере.       — Ты выглядишь как грёбаный человеческий леденец, — голос Бакуго прозвучал почти озадаченно.       Омега никогда не задумывался о своём выборе одежды; он просто был благодарен за случайный подарок от сестры и надел его, потому что свитер был свежевыстиранным и приятно мягким. Но теперь, когда Бакуго смотрел на него таким взглядом, он удивился, почему не выбрал что-то… менее подходящее к цвету его волос. Шото отвернулся, скрестив руки на груди.       — Хорошо, что ты втайне любишь сладкое, — тихо пробормотал Киришима, но Тодороки всё равно уловил его тихие слова и в замешательстве наблюдал, как блондин снова набросился на другого альфу. Ему было интересно, всегда ли они ведут себя так наедине — казалось, в классе такие атаки случались реже.       Киришима поморщился от синяка, который, вероятно, только что заработал, но Бакуго казался всё ещё не удовлетворённым этим и свирепым взглядом смотрел на своего друга, отодвинувшегося на другую сторону кровати. Тодороки вновь задумался, стоило ли ему приходить сюда, но его размышления были прерваны несколько секунд спустя.       — Ты там корни пустил или что?       — Я… нет, — пробормотал омега и подошёл к кровати, остановившись перед ней. Как обычно, Бакуго подвинулся, чтобы освободить ему место, пока другой альфа уже просматривал фильмы. Тодороки почувствовал, как это странное чувство захлестнуло его, когда слишком знакомый запах комнаты возник в его голове. Чувство спокойствия почти заставило его вздохнуть.       Возможно, он и правда вздохнул.       — Ничего себе… О-о, нет, — вдруг заговорил Киришима, и они оба повернулись к нему. — Я совершенно забыл, что у меня есть дело. Очень срочное, — добавил альфа.       — Я убью тебя, — рыкнул Бакуго, и снова их разговор смутил Шото. Двое альф сверлили друг друга взглядами, и Тодороки не совсем понимал, куда смотреть ему.       — Ты можешь убить меня завтра, но мне очень-очень нужно идти! Как же я мог забыть об этом, не понимаю. Повеселитесь! Я уверен, вы найдёте, что посмотреть или чем заняться! — с улыбкой в голосе крикнул Киришима, выбегая из комнаты и по пути хватая плитку шоколада, которую Бакуго швырнул в угол.       — Этот чёртов засранец, — пробормотал альфа, как только дверь закрылась, и Тодороки растерянно уставился на него.             — Это было… неожиданно, — заключил Шото. Бакуго издал звук, больше похожий на несогласие, и Тодороки не знал, что ответить на это. Вместо того чтобы попытаться разобраться, он поинтересовался. — Мы будем смотреть фильм?       Какая-то его часть задавалась вопросом, не означал ли внезапный уход Киришимы, что и он тоже должен был вернуться в свою комнату. И та же самая часть надеялась, что нет. Мысль сидеть в своей комнате одному казалась не очень привлекательной, когда он мог быть здесь.       — Да, но я выбираю фильм.       — Почему ты? — слова сорвались с губ Тодороки прежде, чем он смог сдержаться, и искорка вызова в глазах Бакуго подсказала ему, что, возможно, ему не стоило задавать этот вопрос.       — Потому что я так сказал, — заявил альфа.       — Не очень убедительный аргумент.       — Заткнись. Что ты, чёрт возьми, хотел посмотреть?       Бакуго постарался сделать вид, будто ответ Тодороки ни в малейшей степени не должен был повлиять на его выбор. И, хотя выражение его лица было не слишком довольным, в запахе альфы не было ни капли раздражения.       — Документальный фильм о дикой природе? — творчески предложил Шото. На самом деле у него не было ничего на уме — это просто был вопрос принципов, ничего больше.       — Что. Нет, мы не смотрим документальные фильмы о пингвинах, грёбаных птицах или ещё каком-нибудь дерьме.       — Морские существа?       — Чёрт возьми, нет.       — Кролики.       —…       — Ленивцы?       — Боже, что, чёрт возьми, с тобой не так. Если ты хочешь посмотреть на грёбаных животных, просто сходи в зоопарк или куда-то ещё.       Тодороки не удержался и рассмеялся, покачав головой, слишком довольный своей способностью без особых усилий действовать Бакуго на нервы.       — Когда слишком много заборов, это угнетает, — заметил омега, как только его смех утих.              — Угнетаешь ты, — произнёс альфа, хотя это не прозвучало как оскорбление, — и мы ничего не смотрим из этого скучного дерьма.       — Скучный ты, — передразнил Тодороки, вызвав у другого убийственный взгляд, — документальные фильмы, по крайней мере, информативны.       Бакуго, видимо, не счёл это достойным ответа, начиная просматривать различные фильмы в жанре ужасов, пока Тодороки наблюдал за ним. Фильмы ужасов казались ему относительно бессмысленными — и его, и Бакуго было довольно трудно напугать — и славились своими не слишком хорошими сюжетами и актёрами.       В конце концов блондин остановился на особенно дрянном на вид фильме про зомби, и Шото не смог удержаться, чтобы впечатлённое «неужели?» не соскользнуло с его губ.       — Какие-то проблемы с моим выбором фильма? — бросил вызов Бакуго.       — Зомби?       — Есть идеи получше? Документальные фильмы исключены.       — Всё лучше, чем фильмы про зомби, — ответил Шото.       — Так ты предпочитаешь мыльные оперы или грёбаный ром-ком*, а не фильмы про зомби?       Не желая отступать, Тодороки просто кивнул, хотя ни один из вариантов ему не особо нравился. Его сознание недостаточно полностью присутствовало здесь, но, к счастью, подобные бессмысленные аргументы стали его второй натурой и не требовали много размышлений. Омега снова был поглощён запахом Бакуго, а его голова была блаженно пуста.       Шото бросил взгляд на подушку у изголовья кровати, гадая, каково было бы зарыться в неё лицом; он даже не осмеливался посмотреть на альфу и позволить своим мыслям двигаться в этом направлении. Это желание было достаточно странным импульсом, и он правда не должен был представлять, каково это — уткнуться лицом в шею Бакуго.       Существование этого мыслительного процесса, сопровождающееся чувством удивления, паники и лёгкого любопытства, снова завело омегу в тупик.       А затем ему в лицо прилетела та самая подушка, мягкая, но твёрдая. Шото непроизвольно напрягся, и в то же время каждая его клеточка расслабилась. Он чувствовал себя так, словно его ударили кирпичом, но боли не было, просто медленное осознание того, что запах Бакуго был повсюду…       и всего через полсекунды подушка упала на его скрещённые ноги, сине-серые глаза удивлённо посмотрели на неё, прежде чем Тодороки повернулся к альфе.       — Слушай меня, блять, когда я говорю, придурок.       — Я… — начал омега, но больше ни одного звука не выскользнуло из его рта.       — Неужели этим броском я только что убил твою последнюю мозговую клетку? — Бакуго довольно ухмыльнулся, но Тодороки не заметил этого, задумчиво кивнув.       — Я пошёл на грёбаный компромисс и предложил шоу на выживание.       — Шоу на выживание, — повторил Тодороки. Он чувствовал себя ребёнком, который только учится говорить.       Омега опустил взгляд на подушку у себя на коленях, ощущая что-то вроде зуда под кожей. Его пальцы чесались от желания протянуть руку и прижать мягкую ткань к лицу, но он проигнорировал это, как мог, и снова кивнул:       — Звучит неплохо.       На этот раз он получил более скептический взгляд от блондина, но никаких комментариев не последовало. Бакуго выбрал эпизод и поудобнее устроился, прислонившись спиной к стене. Тодороки наблюдал за ним несколько мгновений, прежде чем понял, что они должны смотреть шоу.       Однако Шото чувствовал, что что-то не так.       Даже когда он попытался сосредоточиться на происходящем на экране, его мозг всё равно отказывался воспринимать большую часть информации. Он изо всех сил старался найти удобное положение, подтягивая рукава своего свитера то вверх, то вниз по рукам. Казалось, какая-то странная смесь тепла и холода окутала его, и хотя Тодороки был хорошо знаком со своей причудой, эти ощущения были для него чуждыми.       — Что-то не так? — спросил Бакуго, и Шото обнаружил, что тот смотрит на него.       — Нет, — тихо ответил омега, — то есть, я так не думаю.       — Ты так не думаешь. Что за грёбаный ответ?       Тодороки допустил ошибку, когда опустил свой взгляд ниже уровня глаз, и сглотнул ком, застрявший у него в горле. Он не знал, что ответить, потому что честно не понимал, что с ним происходит — а с ним точно что-то происходило. Омега не мог оторвать взгляда от подбородка Бакуго.       — Если ты не хотел смотреть вместе, мог бы просто сказать, — рыкнул Бакуго, и глаза Тодороки расширились после осознания, что его пальцы потянулись к подушке и сжали её. Он прерывисто выдохнул, давая себе несколько секунд, чтобы обрести голос.       — Не в этом дело, — выдавил омега и заставил себя посмотреть на экран, словно бы это прекратило допрос.       — Тогда какого чёрта у тебя такой вид, будто ты… ну, не знаю, увидел привидение или уронил миску с со́бой?       В любое другое время Тодороки оценил бы такое беспокойство альфы, но сейчас он не испытывал ни малейшего желания говорить об этом, когда даже не понимал, в чём его проблема.       — Я просто чувствую себя странно, — пробормотал он.       — Если тебя вырвет на мою кровать, я убью тебя.       — Не настолько странно. Я имею в виду не болезнь.       В этот момент по неизвестной причине Шото вспомнил тепло кожи Бакуго под его рукой — и лёгкая дрожь пробежала по его телу. И тогда он добавил, не задумываясь:       — Мне просто… немного холодно.       В лучшем случае это была полуправда.       Они обменялись взглядами, которые могли обозначать что угодно, в то время как на заднем плане продолжало идти шоу.       — Тогда возьми это грёбаное одеяло, — скомандовал альфа, и Тодороки просто уставился на него. Пока из-под него не вытащили одеяло. Омега затаил дыхание, когда Бакуго принялся обворачивать его вокруг него, как нетерпеливый человек оборачивает оберточной бумагой подарок странной формы.       В этот момент по непонятным причинам что-то умерло внутри Шото.       Он не смел пошевелиться и просто сидел оцепенев. Бакуго ещё мгновение смотрел на него, прежде чем пробормотал, повернувшись к экрану:       — Это должно помочь, чёрт возьми.       И в некотором смысле это действительно помогло.       В другом же — Тодороки стало… хуже.       Он медленно вдохнул и приказал себе расслабиться. Если и в чем он был хорош, так это в контроле над странными порывами. По крайней мере, обычно. Однако, сидя в одеяле Бакуго, он чувствовал себя неспособным сделать это. Просто чудо какое-то, что он ещё случайно не поджёг кровать или не заморозил комнату.       Шото прижал подушку к груди и плотнее натянул одеяло; его взгляд метался между шоу (с таким же успехом он мог бы просто смотреть на чёрный экран, учитывая, как много происходящего он не замечал) и альфой. И в какой-то момент он почувствовал, что успокаивается, окутанный теплом и знакомым запахом.

///

             На каком уровне ада он, блять, находился?       Этот вечер был не чем иным, как полным безумием. Всё началось с того, что Дерьмоволосый украл его телефон и предложил Тодороки присоединиться к ним, а потом стало ещё хуже, когда этот засранец свалил, оставив его одного на кровати с омегой.       Не то чтобы Бакуго не привык к присутствию Тодороки в его комнате, в его жизни — на его кровати. Но по какой-то дурацкой причине он всё ещё чувствовал себя совершенно неготовым провести вечер за просмотром фильмов с омегой.       В довершение всего Тодороки вёл себя странно, даже по его стандартам.       От не столь незаметного пристального взгляда и нервных движений до более чем обычно очевидной рассеянности — его странное поведение приводило альфу в ещё большее замешательство, чем оно уже было. Абсолютной вершиной безумия стало то, что омега позволил Бакуго завернуть его в одеяло (из-за этого Кацуки почувствовал себя грёбаным мерзавцем, потому что не мог отделаться от мысли, что его запах будет на Тодороки ещё несколько дней), но это был не конец.       Источником всех внутренних конфликтов альфы было нечто другое: Тодороки умудрился заснуть ещё до того, как закончился первый эпизод шоу, и теперь Бакуго был просто благословлён видом грёбаного Тодороки Шото, спящего со слегка приоткрытыми губами и уткнувшего в его подушку. Это зрелище повлияло на его инстинкты, проигнорировать которые было чертовски сложно.       Он мог легко наклониться, провести пальцами по волосам омеги, лицу, губам. Чёрт побери, он мог выяснить, действительно ли у него не было проклятого запаха. Или же подтвердить для себя, что его собственный запах распространялся по нему, как большой предупреждающий знак для всех остальных отвалить к чёртовой матери.       Бакуго не сделал ни того, ни другого.       Он был способен только смотреть. Смотреть на это ужасающе красивое создание, как человек в пустыне смотрит на оазис. И блять, если только жажда не была точным описанием того, что он ощущал в своём теле сейчас.       Альфа едва осмеливался пошевелиться, не зная, как поступить. Вряд ли он мог просто позволить Тодороки проспать всю ночь — этого, вероятно, не оценят по достоинству, а для Бакуго это станет практически самонаказанием.       Его терпение испытывалось уже несколько недель, и он не хотел доводить себя до окончательного срыва. Провести целую ночь на его кровати с омегой — было опасно, и не в одном смысле. Он не верил себе, что не сделает что-то такое, что испортит то чувство доверия, которого они достигли к настоящему моменту, и уж точно не собирался навязываться спящему омеге.       Но, мысленно сказал Бакуго, я могу позволить себе бесстыдно пялиться на него ещё несколько минут. Это не могло причинить никакого вреда, разве что, возможно, только его и без того искалеченному и побитому рассудку.       Бакуго издал тихий звук разочарования, когда его глаза проследили очертания овального лица, а затем другие детали — любые части тела, которые не были скрыты под одеялом.       Обнажённая шея.       Рука, лежащая поверх одеяла.       Рукав этого уродливого свитера, который засранец как-то сумел стянуть.       У Бакуго возникло подозрение, что даже грёбаные резиновые сапоги Тодороки мог сделать предметом высокой моды. Он посмотрел на фарфоровую кожу его запястья, и красные глаза проследили за линиями отчётливых синих вен под кожей.       И как часто это бывало, он не знал, благодарить Киришиму или же убить…       Определённо убить, решил альфа, когда омега издал во сне звук, тихий и мягкий, чертовски близкий к тому, что можно было считать стоном. Или же хреновое восприятие Бакуго заставило его так думать. Тодороки вообще не должен был здесь спать, но Кацуки не мог злиться на него за это, и это должно быть самой мудрой реакцией…       Он уже давно не чувствовал себя очень мудрым, но знал, что все равно должен поступить правильно, каким бы отвратительным это ни было.       — Проснись, мать твою, — попытался альфа, но его голос был тих, чтобы его могли проигнорировать.       — Половинчатый, сейчас не время для грёбаного сна, — прорычал он, но реакции снова не последовало. Поэтому Бакуго схватил одеяло и сдёрнул его. Ну, попытался.       Судя по недовольному ворчанию, сорвавшемуся с губ, и по тому, как омега ухватился за одеяло, словно это была его чёртова личная собственность, этот засранец был достаточно сознательным, чтобы заметить это. Кацуки разрывался между тем, чтобы разбудить его взрывом и просто наблюдать за тем, как Тодороки медленно зарылся головой в одеяло, заставив свои красно-белые волосы превратиться во всё больший беспорядок.       — Ладно, — прошептал Бакуго, — ладно, какого хрена.       На его молчаливую просьбу о прояснении ума ответа не последовало, и хотя значительной части его души всё это очень нравилось (наверное, даже слишком), другая же начала паниковать. Потому что как он, чёрт возьми, должен был выкинуть этот образ из головы? Как, блять, должен был помешать этому проявлению… чего?       Комфорта? Доверия?       Какого хрена вообще значит, когда омега засыпает на кровати альфы?       Возможно, он найдёт что-нибудь об этом в интернете.       Но даже если бы Бакуго знал ответ, то была велика вероятность, что общее описание не применимо к Тодороки, и это значило, что он был в полной заднице. Наверное, он умрёт от растерянности из-за приступа, вызванного высоким кровяным давлением.       — Чтоб тебя… Проснись, чёрт возьми, — снова попробовал альфа, и на мгновение показалось, что это сработало. Омега немного сдвинулся — только чтобы сильнее натянуть на себя одеяло.       Бакуго двинулся вперёд, даже не успев подумать; очевидно, чтобы разбудить засранца, слов было недостаточно. Он глубоко вздохнул и напомнил себе, что это его кровать. Его комната. А его рассудок был под угрозой.       И, если бы он захотел, то имел полное право вышвырнуть Тодороки из своего окна или врезать ему. Так ведь?       …Наверное.       И Бакуго должен был разбудить его, встряхнув этого засранца. Ничего из этого не было странным.       Поэтому он схватил омегу за плечи, игнорируя то, что происходящее всё ещё казалось чертовски странным, встряхнул его со всей деликатностью, на которую был способен, и наполовину прорычал:       — Я ведь сказал тебе проснуться, мать твою, ты, задница!       Кацуки не был готов к тому, когда разномастные глаза сонно моргнули, — он вообще не был ни к чему готов. Потому что это точно было не растерянное «Бакуго», которое он получил в ответ. Альфа разрывался между тем, чтобы отвалить к чёртовой матери и остаться ещё на мгновение, чтобы посмотреть, как Тодороки придёт в себя и узнает его.       Но почему-то осознание так и не пришло.       И было бы ложью сказать, что Бакуго не издал шокированный звук, когда омега без предупреждения протянул руку и потянул его вперёд железной хваткой. Движение было слишком неожиданным, чтобы он мог сопротивляться, и слишком сильным — в итоге блондин ударился головой о стену, потеряв равновесие. Ему едва удалось немного приглушить удар, используя свою руку как чертову подушку безопасности.       — Какого хрена, Ледышка? Ты что, блять, смерти хочешь? — выругался альфа ещё до того, как боль полностью зарегистрировалась в его мозгу. От неожиданности его тело налилось адреналином, и Бакуго попытался не двигаться, наполовину уверенный, что может придушить засранца за этот трюк.       — Ох, — пробормотал Тодороки, ничуть не извиняясь.       И это каким-то образом подействовало: и прежде чем Кацуки успел остановить себя, его рука мгновенно схватила другого за свитер, и знакомое ощущение искр, пляшущих под кончиками пальцев, стало сигналом, что он, вероятно, слишком остро реагирует. Тем не менее он не мог держать рот на замке:       — Клянусь Богом, если ты…       Он замер, застыв от вида Тодороки.       Тонкие губы были приоткрыты в беззвучном вздохе, зрачки были широкими, словно луны, и поглощали почти весь цвет его глаз. Омега выглядел так, словно был одновременно здесь и далеко от реальности.       — …Если я? — почти игриво выдохнул он. Кацуки никогда не слышал, чтобы омега так говорил. Его лицо было так близко к лицу альфы, а тон его голоса заставил пережить блондина сотню различных кризисов одновременно.       Прежде чем он успел сообразить, что вообще хотел сказать, Тодороки наклонился вперед и прижался лбом к его подбородку. В этот момент Бакуго оставил попытки воедино собрать собственные мысли — все логические способности были заменены ощущениями, когда омега переместился чуть ниже, и его волосы защекотали кожу на челюсти альфы.       Если спящий на его кровати Тодороки был грёбаной пыткой, то он не знал, к чему можно было отнести это. Жест был таким неожиданным, таким невинным и, возможно, необдуманным — а также чертовски раздражающим в том смысле, что он ощущался как тревожный сигнал для всех видов животных инстинктов в альфе. Потому что, что бы это ни было, это было опасно близко к запаховой метке.       Бакуго сжал ткань свитера в кулак и заставил себя отодвинуть другого, не в силах выдержать больше ни одной чертовой минуты, не сорвавшись.       — Какого чёрта ты творишь? — спросил альфа задыхающимся голосом, чувствуя, как бешено стучит пульс в его венах.       Тодороки пристально взглянул на него в ответ, и Бакуго совсем перестал понимать, что тут, блять, происходит. А затем выражение лица омеги смягчилось, и через несколько секунд он пробормотал:       — Что… я делаю…       Последовавшее молчание было бы чертовски комичным, если бы не было таким дерьмовым: никто из них не двигался, и они оба были чертовски беспомощны, как и особенно один из них.       — Я думаю, — сказал Тодороки, в конце концов, — я должен пойти и принять подавители.       И Бакуго мысленно спросил себя, правильно ли он всё услышал.       — Ты шутишь, — пробормотал альфа, отказываясь думать, что это та реальность, в которой он живёт, — скажи мне, что прямо сейчас ты, блять, правда шутишь.       — Я шучу, — попытался омега, но сама попытка звучала как чёртова шутка.       — Какого хрена заставило тебя думать, что провести вечер за фильмом будет хорошей идеей, когда у тебя должно было случиться… это, блять?! — Бакуго не мог не спросить этого, жестом указав в сторону Тодороки при слове «это». Он не чувствовал ярости, но в его голосе слышалось лёгкое раздражение.       Омега заговорил не менее раздражённо:       — Думаешь, я бы пришёл сюда, забыв принять таблетки, если бы знал, что это может случиться?       — Что ты, блять, имеешь в виду, конечно, ты знал, — прорычал Бакуго, не желая ослаблять хватку.       — Откуда? Должна была пройти, по крайней мере, ещё неделя.       Кацуки потребовалось мгновение, чтобы обработать информацию, и он с болью осознал, что понятия не имеет, как работают течки и омеги. Он знал только то, что бо́льшая часть его души категорически отказывалась даже думать о том, чтобы отпустить другого.       Даже в таком болезненно раздражённом состоянии омега выглядел под ним слишком хорошо.       — Разве ты не должен — я не знаю, чёрт возьми — чувствовать что-то в любом случае?       — Как бы ни ценилась твоя мудрость относительно моего тела, я не думаю, что ты вправе решать, что я должен и чего не должен знать о своей течке, — ровным голосом ответил Тодороки. Бакуго не мог не заметить, как глаза омеги задержались на его шее, пока он говорил, и его внутреннему альфе слишком понравился этот взгляд.       Он задался вопросом, насколько Тодороки трудно сейчас говорить и вести себя нормально, и приказал себе не думать об этом. И, видимо, слишком поздно.       Блять.       — Ты весь в моём запахе, — Бакуго постарался, чтобы это прозвучало как обвинение, потому что, черт возьми, он вообще не должен был говорить это.       Тодороки, наконец, отреагировал, и альфа понял, что ему правда нужно оставить некоторое пространство между ними, потому что… Боже, блять. По щекам омеги разлился румянец, а его взгляд изменился при этих словах. Видимо, перепады настроения и течка шли рука об руку.       — Это проблема? — тихо спросил Тодороки, звуча почти с любопытством и в то же время не понимая, что это вообще значит.       — Откуда мне знать, — пробормотал альфа. Сейчас это было почти такой же проблемой, как и не было.       — Прости.       — За что ты, блять, извиняешься сейчас?       — Что не обратил внимания на шоу, — произнёс Тодороки, словно это имело хоть какое-то отношение к ситуации и объясняло их положение. Бакуго оторвал взгляд от его губ, и их глаза снова встретились.       — Ты должен принять свои грёбаные подавители, а не извиняться за всякую ерунду, — сказал он, как всегда, красноречиво. Потребовалось неимоверное количество силы воли, чтобы ослабить хватку Тодороки, и омега явно хотел убить его за это, потому что он издал звук. Разочарованный звук, похожий почти на скулёж, и это заставило альфу мгновенно пересмотреть свои действия.       — Ах, — произнёс он, — ты прав.       И в этот момент Бакуго чертовски возненавидел себя за то, что был прав.       Он отодвинулся немного в сторону, чтобы дать Тодороки пространства, и молча наблюдал, как тот откинул одеяло и положил подушку на прежнее место. Желание прижать его к себе и не отпускать сейчас было сильнее, чем когда-либо, и было чудом, что он не напал на омегу, когда тот вставал. Бакуго не хотел даже представлять, насколько все было бы плохо, если бы не блокаторы запаха. От Тодороки даже ничем не пахло (ну, ничем, кроме него самого), а альфа всё равно чувствовал себя каким-то грёбаным наркоманом, смотря на него, как алкоголик смотрит на бутылки в винном магазине.       Он встал на ноги через секунду после того, как омега поднялся, и заработал вопросительный взгляд.       — Я пойду с тобой и прослежу, чтобы ты принял таблетку, — заявил Бакуго.       — Я уверен, что сам способен…       — Это не обсуждается.       — Почему? — спросил Тодороки, каким-то образом все еще способный раздражать его, когда у него явно должны быть другие заботы.              — Потому что у тебя явно не все в порядке с головой, идиот. Скажу иначе: ты не выйдешь из моей комнаты, если я не пойду с тобой.       — Ты это серьёзно?       Ужасная правда заключалась в том, что Бакуго, пожалуй, никогда в своей чёртовой жизни не был настолько серьёзен по отношению к чему-либо. Если он позволит омеге выйти из своей комнаты, и тот в итоге столкнется с кем-нибудь (или, блять, будет тереться о кого-нибудь еще), он заставит взорваться все стены этого здания.       Он на мгновение задумался, когда, черт возьми, его инстинкты стали играть такую большую роль в его жизни, и не смог точно определить момент. Он знал только, что осознание того, что у Тодороки началась течка, ничуть не улучшило ситуацию.       Бакуго ответил не словами, а взглядом, не решаясь спорить с Тодороки.       Чувство облегчения, охватившее его, когда Тодороки сказал тихое «хорошо», было одновременно пугающим и волнующим. Альфа подумал, что, возможно, из них двоих именно у него есть желание умереть, и последовал за омегой из комнаты.