Шрам

      Дни, последовавшие за инцидентом с толстовкой, были сущим адом и совершенной грёбаной головной болью. Теперь Бакуго имел удовольствие пытаться держать Тодороки в состоянии блаженного неведения о всевозможных сплетнях о них, что было чертовски непросто. Между экзаменами, тренировками и проживанием в общежитии все, по-видимому, всё ещё находили время заниматься всяким дерьмом, которое их не касалось.       Это и вполовину не бесило бы его так сильно, если бы хоть что-то из этого было на самом деле правдой.       Теории их одноклассников варьировались от «Бакуго ухаживает за Тодороки, и они наверняка говорят о брачных укусах и обо всём таком» до «это, вероятно, просто приятельские отношения» или «Бакуго, вероятно, запугивает Тодороки».       Среди прочего.       Не стоило говорить, что с каждым часом он становился всё более раздосадованным и быстро приближался к своей критической точке — разными способами. Даже когда Бакуго рычал на любого, кто смотрел на него или Тодороки слишком долго или неправильно, это все равно, блять, не прекращалось. Даже вне класса, когда эти придурки должны были быть слишком уставшими, чтобы обращать внимание. На самом деле его защитная реакция, вероятно, только усугубляла ситуацию и веселила их, но что, черт возьми, он должен был делать?       Ему всегда было плевать на чужое мнение, но тут вторгались не только в его личную жизнь, но и в личную жизнь Тодороки. А омеге нужно было хранить большой секрет, что было не совсем легко, когда все лезли в их дело.       …Ну, в его дело — дело Тодороки, мысленно поправил себя Бакуго. Они явно не делали того, о чём думали другие. А чем они занимались, по правде говоря?       Трудно сказать.       Бакуго серьёзно не имел ни малейшего понятия, как действовать дальше. Это была не битва, он не мог просто отказаться от плана и броситься во всё это с головой. Его способность спонтанно принимать правильные решения страдала под тяжестью всех его инстинктов.       Он и так изо всех сил старался оставаться как можно более рассудительным, а это было адски трудно.       Как только они вошли в класс, он снова почувствовал на себе их взгляды, физически ощутил тупость выражений, появившихся на лицах всех присутствующих. А потом начался этот проклятый шепот. Честно говоря, это было хуже, чем в фильмах про школу, потому что теперь это была его реальность.       Он действительно не подумал о том, какое влияние это может оказать, когда он импульсивно отдал омеге часть своей одежды.       Бакуго старался игнорировать их, говорил себе, что когда-нибудь им это надоест. Чертовски скоро надоест. Ради его психического здоровья.       На Тодороки не было его толстовки, он был одет в свою школьную форму, и, кроме того, очевидно, эту вещь когда-нибудь нужно было постирать. Отсутствие его запаха на омеге заставляло Бакуго чувствовать себя еще более напряженным. Дело было даже не в том, что Тодороки плохо выглядел в форме, потому что, конечно же, это было не так. Если уж на то пошло, он выглядел мягким и глупым, и альфе чертовски хотелось схватить его.       Он сказал себе, что схватить Тодороки и пометить его запахом — это ни черта не вариант, хотя инстинкты хотели убедить его в обратном.       Он явно должен был бороться с ними; делать что-либо подобное, особенно на глазах у почти всего класса, было бы равносильно подливанию бензина в дерьмовый огонь, который был предположениями каждого. Глупое беспокойство, вызванное тем, что омега сегодня едва ли пах им, становилось всё более утомительным, хотя день только начинался.       Бакуго сосредоточился на бессмысленном разговоре с Тодороки, чтобы убедиться, что он ни на мгновение не потеряет контроль и не сделает ничего неразумного и странного.       Слова, в основном, были безопасными.       — Но соба - моя еда для утешения.       — Я просто говорю тебе, что есть более питательная пища, чем чёртова лапша. Дело не только в том, что, чёрт возьми, вкусно, тебе бы не помешали грёбаные витамины.       Тодороки бросил на него глубоко оскорблённый взгляд, даже не потрудившись придать своему лицу хоть какое-то выражение. Его глаза сказали всё. Этот идиот на завтрак ел собу.       — Употребление вкусной пищи - отличный способ поднять боевой дух и сделать утро лучше, — возразил омега. Он явно не понимал, что имел в виду Бакуго.       Не то чтобы альфа сказал это очень ясно. Да он и не осмелился бы, потому что не знал, как это сделать. Однако спор о собе, чёрт возьми, не был его целью.       — Говорит идиот, который засыпает при любой возможности, — прокомментировал Бакуго, не придавая значения своим словам.       — Я сомневаюсь, что мой график сна имеет много общего с моим потреблением…       — Я просто хотел предложить тебе откусить кусочек от моего грёбаного яблока, я не пытаюсь атаковать твою драгоценную еду для утешения, — сорвался блондин.       Это была еще одна вещь, которая медленно, но верно сводила его с ума.       Бакуго был странно поглощён заботой об омеге: его инстинкты неверно истолковывали стресс, который он испытывал ежедневно (благодаря тому милому факту, что все говорили о нем и Тодороки как о паре, хотя это было не так), и это был его способ компенсировать это.       Убеждался, что Тодороки пил достаточно воды и не ел дерьмовую еду — чёрт, иногда на людях он даже пытался оградить омегу от других, словно был телохранителем, тренером по жизни и личным поваром Ледышки одновременно. Или пытался им быть. Это становилось чертовски смешным, и Бакуго знал это.       Только он ничего не мог с этим поделать.       — О, ты…? — Голос Тодороки теперь звучал немного более заинтересовано. Он склонил голову набок от любопытства, двухцветные волосы спутались.       Бакуго уставился на его губы, пока омега обрабатывал информацию, а затем тот улыбнулся — мягкой изогнутой линией полумесяца. Альфа снова задался вопросом, знал ли Тодороки, что он с ним делал.       Может, омега на самом деле пытался свести его с ума, чаще улыбаясь.       …Не то чтобы Бакуго хотел, чтобы он, чёрт возьми, прекратил это когда-нибудь. Ему была отвратительно приятна каждая глупая улыбка, даже если она была чёртовой трудностью, всегда притягивающей его взгляд к этим красиво очерченным губам.       — Конечно, спасибо, — произнёс Тодороки и, как ни в чём не бывало, облизал губы (это было бы совершенно незаметно, если бы Бакуго не смотрел на них так одержимо, но он активно отказывался это признавать и вместо этого пытался казаться раздражённым).       Тодороки посмотрел на яблоко, которое держал Бакуго, а затем в глаза альфы сквозь свои разноцветные ресницы, и, серьёзно, они были такими же смертоносными, как и его губы. Зрачки омеги были чуть расширены.       В ответ на этот взгляд мозг Бакуго дал серьезный сбой. Ему потребовалась секунда, чтобы вспомнить, что он вообще сказал.       Когда он всё-таки вспомнил, то принялся запихивать чертов фрукт прямо в рот Тодороки, определенно не паникуя. Но от этого ситуация не стала лучше: омега просто посмотрел на него с легким удивлением, а затем, видимо, решил, что его это устраивает, и впился зубами в яблоко.       У Бакуго пересохло во рту, и в этот момент он уже не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Как, блять, его мозг вообще умудрился сделать что-то непристойное из поедания грёбаного яблока? Почему Тодороки был так чертовски идеален, вплоть до своих дурацких белых зубов идеальной формы?       Тонкие розовые губы теперь блестели от яблочного сока, и альфе в самом деле нужно было перестать сосредотачиваться на том, как они выглядели, пока другой жевал.       — Сладкое, — бессмысленно сообщил ему Тодороки.       Бакуго потребовалось смущающе долгое мгновение, чтобы обрести голос.       — Это чёртово яблоко, Ледышка, чего ты ожидал? — рявкнул он.       — Ну, оно могло быть кислым.       — Думаешь, я накормлю тебя кислым грёбаным яблоком?       Тодороки поднял брови, что, вероятно, означало что-то вроде: «Я никогда не задавал себе этот вопрос, дай мне минуту».       У Бакуго не было минуты.       — Просто возьми эту чёртову штуку, — произнёс он более или менее пренебрежительно.       — Ты даже не попробовал его.       — Это чёртово яблоко, они все одинаковые на вкус.       — Очевидно, что нет, раз ты только что сказал, что будешь кормить меня только сладким, — ухмылка на губах Тодороки была слишком самодовольной.       — Я, блять, швырну тебе его в голову, если ты не возьмёшь его, — прозвучала пустая угроза Бакуго.       — Хорошо, я возьму его, — Тодороки признал поражение (не то чтобы это была настоящая ссора), но альфа совсем не думал об этом: когда холодная рука коснулась его, он издал звук, который быстро прикрыл самым отвратительным фальшивым кашлем в истории человечества, и отвернулся.       Рука осталась на месте, и в тот момент, когда Бакуго уже собирался отдернуть свою в момент сильной паники, Тодороки сказал:       — …если ты тоже откусишь.       — С какой стати, чёрт возьми?       — Потому что я не могу просто украсть все твои витамины, — ответил он так, словно это была самая очевидная вещь в мире, — ты уже кашляешь.       — Это не воровство, если я, блять, предложил!       Тодороки посмотрел на их руки, все еще соприкасающиеся вокруг этого проклятого фрукта.       — Это потому, что мой рот прикоснулся к нему? И ты больше не хочешь его есть?       Если когда-нибудь будет награда за неправильную интерпретацию самого глупого дерьма, Бакуго знал, кто выиграет её.       — Ладно. Я откушу от чёртового яблока, только перестань задавать глупые вопросы, — прошипел альфа. Он совершенно не собирался отвечать на этот вопрос, ни за что. Разговор о рте Тодороки казался худшей идеей.       — Отлично.       Бакуго не понимал происходящего, пока не стало слишком поздно. Очевидно, омега счёл уместным подражать его собственным действиям, потому что он выхватил яблоко прямо из его рук и поднес фрукт ко рту Бакуго, более осторожно, чем это сделал альфа. А потом уставился на него таким непоколебимым взглядом, что блондин чуть было не захотел зайтись в очередном притворном приступе кашля.       Он не сделал этого.       Вместо этого он прошептал:       — Я должен откусить твои грёбаные пальцы, — и откусил от кроваво-красного яблока. Яростно, чтобы доказать свою точку зрения.       Их глаза встретились.       — Бакуго, Тодороки, прекратите кормить друг друга или что вы там делаете, и сядьте на свои стулья, — внезапно раздался позади них голос Айзавы, и Бакуго от неожиданности чуть не выполнил свое обещание «откусить пальцы».       — Простите, — произнёс омега. В его голосе не было особого сожаления.       Пока Бакуго заставлял себя не рычать на их учителя, как животное.       Он медленно, но неуклонно достигал той точки, когда абсолютно любой, кто смотрел на омегу, считался в его голове угрозой, и это было чертовски несмешно.       Альфа нахмурился, когда Тодороки направился к своему столу, радостно жуя яблоко, и его сердце что-то сделало в груди. Что-то, что было почти больно; несколько секунд назад они были так близки, а теперь ему придется сесть на свой стул, который находился слишком далеко от стула омеги, что казалось более драматичным, чем это было на самом деле.       Он смутно помнил, как несколько недель (или месяцев?) назад такие мысли были бы в лучшем случае неудачной шуткой. Как бы сильно он не хотел, чтобы Тодороки о чём-то догадался, он также хотел, чтобы тот, чёрт возьми, не знал, какое влияние он оказывал на альфу. Омега был чертовски отвлекающим фактором, и впервые в жизни Бакуго был почти не против того, чтобы его отвлекали.       Если когда-нибудь Тодороки узнает, он, вероятно, будет дерзким засранцем, но это звучало не так уж плохо. В любом случае, хуже уже быть не могло. Или могло?       — Бакуго, — раздражённо повторил Айзава, и блондин вернулся в своё тело, оторвав взгляд от растерянного Тодороки в заднем ряду, и, прорычав несколько проклятий про себя, сел за свой стол. Киришима бросил на него выразительный взгляд, так что хоть кто-то признал его гребаные страдания такими, какие они были.       Других, конечно, это не волновало. Он пытался не обращать внимания на то, что другие хотели сказать, но не имели смелости сказать ему это в лицо, и хмуро смотрел на свою парту. Бакуго был не в настроении для теорий, и, возможно, если бы они дрались, ломали вещи или хотя бы как-то двигались, это помогло бы, а не усугубило его внутреннее беспокойство.       Но следующие несколько часов он только и делал, что сидел, чуть не ломая карандаш, когда занимал свои руки написанием самых лучших заметок. Однако его мысли были совсем другим делом. Альфе пришлось несколько раз повторять себе, что нет никакой чертовой причины зацикливаться на том, что на Тодороки не было его запаха.       Всё было в полном порядке.       Они буквально сидели в одной комнате, без каких-либо угроз или чего-либо слабо опасного поблизости; в тот момент Бакуго даже не был уверен, что именно его беспокоило. Не так уж много в этом было смысла. Но, черт возьми, его раздражало, что он не мог найти разумный выход из своих навязчивых мыслей.       К тому времени, когда урок, наконец, закончился, Бакуго запихнул свои тщательно написанные записи в рюкзак, и прошло не менее 20 секунд, прежде чем Тодороки появился рядом с ним, немного потерянный. Его внимание было приковано к блондину, но одновременно казалось, что он находился где-то в пространстве и выглядел так, словно не знал, стоило ли что-то говорить. Он даже открыл рот на полсекунды, но так же быстро плотно сжал губы.       — В чём дело.       — Что?       — Ты хотел что-то сказать.       Тодороки посмотрел на него пустым взглядом и заправил прядь волос за ухо, но она тут же вернулась на место. Затем он произнёс, немного отстранённо:       — Ничего, правда.       Бакуго недоверчиво взглянул на него, когда вставал со своего места, и они вдвоем направились к выходу из класса. Никто не побеспокоил их по пути, но это не помешало альфе бросить последний взгляд на всю комнату.       — Ты пахнешь гневом, — ни с того ни с сего пробормотал Тодороки, голос был задумчивым, — или, может быть, не совсем гневом. Это другой запах.       — Какого чёрта это значит, Ледышка?       Он почувствовал, как омега вторгся в его личное пространство: их руки коснулись друг друга, а двухцветные волосы защекотали его плечо, когда Тодороки наклонился, чтобы…       — Ты, блять, нюхаешь меня.       Это был не вопрос, потому что, очевидно, именно это и делал омега в чёртовом коридоре, полном людей.       — Стресс, — заключил Тодороки, и это было чертовски верно и также крайне неловко, когда тебя читали как открытую книгу посреди грёбаной школы. Альфа проигнорировал затянувшийся контакт их рук, и ему снова пришлось бороться с желанием притянуть его ближе.       — У меня нет грёбаного стресса.       — Я знаю несколько точек давления, которые помогают с…       — Держи свои точки давления при себе, — прорычал блондин. Чёрт возьми, он не собирался сидеть в грёбаной столовой и позволять Тодороки пытаться успокоить его, вдавливая пальцы в его кожу. Это был бы гребаный рецепт для ещё большего стресса и ничего больше.       — Почему нет? — спросил омега.       — Потому что это не тот тип стресса, который можно вылечить с помощью псевдо-науки, Половинчатый.       — Я думал, ты не испытываешь стресса.       — Нет, — Бакуго засунул руки в карманы, чтобы между ними было хоть какое-то пространство и его мозг мог сосредоточиться на чём угодно, кроме прохладной кожи, которая была так близко, что он мог просто…       — Знаешь, это не псевдонаука. Точечный массаж действительно работает.       — Откуда, черт возьми, ты вообще что-то знаешь об этом?       Тодороки на мгновение замолчал, его шаги немного замедлились, как и шаги Бакуго.       — У меня была книга.       — Книга.       — В детстве у меня не было никого рядом, кто мог бы, — начал он и остановился на мгновение, — помочь. Моему отцу не нравилось, когда мама нянчилась со мной, так что временами мне было довольно одиноко, но это помогало… немного.       Бакуго глубоко вдохнул и выдохнул.       Просто представить себе Тодороки ребенком, использующим гребаный точечный массаж, чтобы успокоиться, потому что его грёбаное оправдание отца не хотело, чтобы кто-то был с ним слишком мягок, было… Он перестал идти и уставился, вероятно, выглядя так, будто что-то в его мозгу перестало работать, но на самом деле ему было наплевать. Потому что что-то перестало работать, и он действительно не мог этого вынести.       Это должно было привести его в ярость, но сейчас это было второстепенно. Бакуго не мог справиться с собственными эмоциями, вместо этого ему нужно было что-то сделать.       Поэтому он взял омегу за руку, даже не будучи уверенным, куда, черт возьми, он хочет его оттащить, но точно подальше от всех остальных.       — Мы что, не собираемся обедать? — спросил Тодороки, по-видимому, уже не удивляясь склонности Бакуго тащить его по коридорам.       — Пять грёбаных минут, — его голос звучал странно даже для его собственных ушей. Напряженно.       — Ох, ладно?       Альфа ничего не сказал и просто продолжил идти, потащив омегу в следующую лучшую комнату, где наверняка не было людей.       — Бакуго, что мы делаем… в кладовке? — спросил Тодороки, как только за ними закрылась дверь, на этот раз его голос не был таким монотонным. В комнате было темно, если не считать света, падающего через маленькое окошко в самом дальнем углу, пахло чистящими средствами, а воздух был затхлым.       — Заткнись на минуту, — Бакуго пытался сосредоточиться и спросить себя, какого хрена он делал.       Вот тебе и возможность вступить в бой без плана.       — Хорошо.       Но молчание было слишком долгим; его рука по-прежнему лежала на руке другого, а на лице Тодороки застыло нечитаемое выражение.       — Ты был чертовски прав, ясно?       — …В чём?       — У меня чёртов стресс.       — Так ты передумал насчёт точек давления? — Тодороки оглянулся в полутьме. Бакуго напряженно наблюдал за ним в течение долгого момента, мысли слишком быстро проносились в его голове; вероятно, это была чертовски ужасная идея.       — Нет.       — Нет?       — Если ты хочешь мне помочь, то просто… Чёрт. Скажи, что ты не собираешься спрашивать почему.       — Почему что?       Альфа зарычал на него, вне себя от разочарования из-за его неспособности высказать всё это дерьмо вслух и неспособности Тодороки понять настроение момента.       — Просто скажи мне, блять, остановиться, если тебя это побеспокоит.       — Если что побеспокоит меня?       В голосе Тодороки теперь звучал намек на неуверенность, который почти невозможно было уловить, но Бакуго всё же уловил его, и то, как его голос граничил с дискомфортом, заставило его сказать:       — Я не собираюсь, блять, причинять тебе вред! Какого хрена ты подумал?       Тодороки пробормотал что-то, чего Бакуго не расслышал.       — Ха?       — Я сказал, что не собираюсь быть боксерской грушей, если таков твой план снять стресс.       — Ты… какого хрена.       — Значит, это не так?       — Может, так и должно быть, ты, гребаный идиот, — блондин был расстроен уже на двадцати уровнях и двигался вперёд, даже не осознавая, что он делал. Но его руки лежали на плечах омеги, и он изо всех сил, чёрт возьми, старался мягко толкнуть его в стену позади него.       Это было наполовину успешно.       Не совсем мягко, но точно не больно. И, наверное, так бы и было, если бы Бакуго не постарался.       Тодороки издал тихий звук при столкновении, и одна из слишком многих вещей, выстроенных у стены, упала, но Бакуго это не волновало — перед ним стоял омега и смотрел на него широко раскрытыми глазами.       Он сделал еще один глубокий вдох, сейчас было бы чертовски легко переступить практически все границы. Как будто произошло какое-то чудо, Тодороки в кои-то веки промолчал.       Он просто смотрел, не отрываясь.       — Скажи мне остановиться, если тебя это побеспокоит, — повторил Бакуго, на этот раз тише.       В ответ он получил едва заметный кивок и поднял руку, чтобы взять белые волосы, напоминая себе, что нужно быть чертовски нежным, когда он отводил голову омеги в сторону. Ему нравилось, как его пальцы выглядели там, между мягкими белыми прядями. Слишком.       Тодороки, казалось, перестал дышать, и Бакуго чувствовал себя примерно так же. Голова у него кружилась, когда он двигался вперёд. Их глаза снова встретились, и всё внутри альфы замерло.       А потом Тодороки медленно закрыл глаза и прижался затылком к его руке, обнажив пространство между шеей и ключицей. Бакуго едва мог справиться с количеством доверия в этом маленьком жесте. Он рвано выдохнул, прежде чем сократить расстояние между ними и прижаться шеей к плечу омеги, красные волосы защекотали его лицо.       Они синхронно вдохнули, и Бакуго почувствовал, как другой напрягся под ним, лёгкая дрожь пробежала по телу Тодороки.       — Всё в порядке? — его голос был едва слышен, и, наверное, это был самый тихий голос когда-либо в его жизни.       Он чувствовал, что любой громкий звук или быстрое движение могли оказаться слишком сильными, и, блять, он собирался наказать себя, если сейчас всё испортит. Часть его была в ужасе, что, возможно, он уже всё испортил, просто попытавшись сделать это.       Ответа не было около пяти секунд — пяти секунд, в течение которых Бакуго сходил с ума, неподвижно прижавшись к омеге, как будто они ждали, что кто-то появится и нарисует их чёртов портрет.       Но тут раздался еще один вздох, протяжный и громкий в тишине маленькой комнаты. За ним последовал звук, который был подобен ножу, направленному прямо в сердце альфы, звук, которого было достаточно, чтобы легко прикончить его прямо здесь и сейчас.       Вдох, перешедший в мурлыканье.       Руки Тодороки поднялись, чтобы схватить и притянуть Бакуго очень близко и очень быстро.       Так чертовски близко, что он почти боялся врезаться в другого при столкновении. С сильными руками, впивающимися в его спину, и годами тренировок мышц, через которые прошёл омега, хватка Тодороки была сильной, притягательной и намеренной не оставить между ними хоть малейшее пространство. У Бакуго перехватило дыхание.       — Очень хорошо, — столь же тихим шепотом подтвердил Тодороки.       И этих слов было достаточно, чтобы Бакуго, наконец, позволил себе двигаться, насколько это было возможно в объятиях другого.       Медленно проводя своей шеей по шее Тодороки, он впервые за целую вечность ощутил покой.       Каким-то образом, несмотря на смертельную хватку, омега умудрялся быть таким чертовски мягким под ним, держась очень спокойно и не оказывая ни малейшего сопротивления, пока Бакуго выполнял свою задачу — помечал его своим запахом. Движения, которые совершал Тодороки, почти создавали впечатление, что он пытался отплатить тем же, несмотря на отсутствие запаха. Их прикосновения опьяняли, и альфа беспомощно проваливался всё глубже в кроличью нору, которой была его одержимость юношей, которого он сейчас обнимал, прижав спиной к стене.       Это было нечто среднее между утешительным объятием и почти отчаянной попыткой найти близость друг в друге. Возможно, инстинктивная, но в то же время сознательная попытка ослабить бдительность на одно мгновение, подумал Бакуго. Ужасающая, потому что на самом деле это было не так.       Он собирался позволить себе это всего на несколько секунд, чтобы успокоить свои инстинкты и, возможно, получить шанс прожить день в несколько здравом уме, но это больше не казалось возможным, учитывая, как ему сильно это, блять, нравилось. И как сильно Тодороки, похоже, не возражал.       Как он ещё больше наклонил голову набок и, блять, зарылся одной рукой в волосы Бакуго, чтобы сильнее прижать альфу к себе. Он дышал так тихо, что его почти не было слышно, но, уловив лишь намек на шум, Бакуго едва не потерял самообладание.       Он сам чуть сильнее потянул за белые локоны, слишком чертовски восхищенный мягким «ах», сорвавшимся с губ омеги, и прижал их пахучие железы друг к другу, тёплая кожа к тёплой коже.       На самом деле, к обжигающе горячей коже. Через несколько секунд в его голове медленно прояснилось, что горящая часть была очень потенциальным исходом, и это было бы одним чертовски взрывоопасным месивом.       — Клянусь… блять, если ты подожжёшь нас сейчас, — Бакуго почти прошептал эти слова на ухо другому, они были так близко, и чуть отстранился, чтобы взглянуть на лицо Тодороки.       Это была грёбаная ошибка.       Видеть, в какой беспорядок он превратил Тодороки с таким небольшим усилием, было чертовски тяжело. Его волосы прилипли ко лбу, глаза попеременно сильно жмурились, причем оба были похожи друг на друга в том смысле, что большую часть их цвета занимали темные зрачки. Он выглядел одновременно очень взволнованным и каким-то образом всё ещё спокойным.       — Не надо, — почти мгновенно скомандовал омега и притянул его обратно, — то есть я не буду. Поджигать нас.       Бакуго не был до конца уверен, верил он ему или нет, но он не собирался долго сомневаться в этих словах, когда Тодороки практически умолял о продолжении того, что они делали. Вся эта ситуация выходила из-под контроля чертовски быстро, но он был бы не против разрушить кладовку и получить несколько ожогов, если бы это означало, что он мог вырвать еще несколько таких сладких вздохов из своего омеги.       …Не его.       Очевидно.       Но это было слишком легко игнорировать, когда Тодороки так охуенно приветствовал каждое маленькое движение, каждое неуклюжее и беспорядочное прикосновение. Как хорошо они работали вместе — вот так. Со спутанными волосами, соприкосновениями их кожи на шеях и распространяющимся запахом альфы по всему телу омеги, или рукой Бакуго, вцепившейся в двухцветные волосы и удерживающей его неподвижно, потому что Тодороки сильно дрожал.       Омега был гребаным произведением искусства. Всегда им был. Но вот так, сейчас в нем было слишком много всего этого. Он был слишком настойчив, слишком податлив, слишком тупоголов в том, как отказывался позволить Бакуго отстраниться и дать им короткое мгновение, чтобы отдышаться.       Бакуго хотел его слишком сильно, со всем отчаянием голодного человека, которого дразнят лишь видом пятизвездочной еды.       Он хотел от него чертовски слишком многого, и всё его существо горело от желания прикоснуться к омеге другими способами, попробовать на вкус потную кожу его шеи, мягкую кожу его лица, его губы.       Его чёртовы губы…       Ему нужна была грёбаная минута, чтобы взять себя в руки, или он, блять, сломается.       Конечно, Тодороки попытался притянуть его обратно, но на этот раз Бакуго заставил его убрать пальцы со своего затылка и впечатал горячую руку в стену позади них. В ответ он получил, пожалуй, самый выразительный взгляд, который когда-либо видел на лице Тодороки.       Взгляд, который на самом деле был не таким, какой пытался изобразить омега. Определённо нелепый с пылающими щеками и потемневшими глазами. Только, может быть, «нелепый» было не совсем подходящим словом.       — Не надо, — повторил Тодороки, его подражательный угрожающий голос звучал для ушей Бакуго как беспорядочная симфония. Он казался чертовски нетерпеливым и пытался вырваться из захвата, чтобы они могли снова потереться друг о друга, как будто это было всё, что они должны были делать до конца своих дней. Бакуго не мог решить, сексуально ли это или очаровательно. Наверное, всё вместе.       Ему потребовалось много сил, чтобы не продолжить, послав к чёрту все последствия.       — Успокойся, блять, на минутку, — пробормотал он вместо этого. Затуманенные глаза очень явно следили за его губами, пока он говорил, и до сих пор Бакуго даже не замечал, насколько беспорядочным стало его собственное дыхание.       — Я спокоен, — прозвучал обычно спокойный голос Тодороки. Сейчас он определенно не был спокоен.       Изначально спертый воздух в комнате, должно быть, нагрелся вдвое больше, чем раньше. Тодороки выглядел чертовски возбужденным, и Бакуго эгоистично наслаждался этим зрелищем. Он чувствовал, как чужая грудь яростно вздымалась рядом с его собственной.       — Просто, мать твою, дыши, — велел ему альфа.       Тодороки задышал. Глубоко, но торопливо.       Около двух минут они так и стояли, и рука, все еще державшаяся за спину пиджака Бакуго, не позволяла им даже на дюйм отдалиться друг от друга, несмотря на почти невыносимое тепло в местах соприкосновения. Но потом дыхание Тодороки постепенно выровнялось, и в конце концов в его глазах снова появилось хотя бы смутное чувство сознания.       Когда прилив горящего огня и бездумного рвения по большей части покинул их, взгляд омеги превратился в нечто похожее на замешательство. Ошеломлённое и мягкое. Бакуго мог судить об этом, их лица по-прежнему были чертовски близко.       Он чувствовал необходимость что-то сказать, как-то успокоить омегу, что всё было в порядке.       Альфа был полон сомнений насчёт слов, потому изо всех сил старался превратить свой запах в источник комфорта. Между ними снова воцарилось молчание, и он практически наблюдал, как омега успокаивался, вдыхая его феромоны.       — Мы, — начал Бакуго в конце концов, облизав губы, — похоже, опаздываем на обед.       Тодороки потребовалось мгновение для ответа.       — Ммм, наверное, — мечтательно согласился он, но не сделал ни малейшего движения, чтобы отстраниться от Бакуго. Они посмотрели друг на друга в сотый раз за этот день, и альфа задался вопросом, насколько сильно повлияло на омегу их маленькое… что бы это ни было. Он уже чувствовал, что это всё было просто адским ясным сном, и это был не он, кто был утоплен здесь в феромонах.       — Ты… в порядке?       — Ммх, — ответил омега, звуча примерно на 100% одурманенным. На мгновение Бакуго задумался, не сломал ли он Тодороки. Каким-то образом, случайно.       — Ты уверен?       Тодороки кивнул в подтверждение, и Бакуго почувствовал себя совершенно чертовски беспомощным при виде того, как разномастные глаза закрылись и еще одно мурлыканье зазвучало в глубине его горла. Омега выглядел так, словно мог заснуть прямо здесь, вот так, зажатый между альфой и стеной. Блондин вроде как хотел этого, но это, вероятно, была не самая лучшая идея.       Тодороки определённо нужно было взять себя в руки перед их послеобеденными занятиями, и если он этого не сделает, это будет полностью на совести Бакуго. И это было бы не так просто объяснить, потому что беты не реагировали на подобные вещи так остро.       Объяснить что-либо из этого кому-либо казалось чертовски невозможным, правда.       — Не засыпай, — прорычал альфа, но это прозвучало не так резко, как он хотел.       — Я не сплю, просто немного…       — Немного чего?       — Комфорта.       Вот блять.       Бакуго должен был ожидать чего-то подобного, но, конечно же, он не ожидал. Видеть Тодороки в таком состоянии было совершенно новым уровнем, с которым, как он даже не подозревал, не мог справиться. Разве он не должен был быть лучшим во всём?       — Нам нужно пойти и пообедать, — пробормотал альфа, — мы не можем провести весь наш обеденный перерыв в проклятой кладовке.       На этот раз реакции не последовало, но Бакуго был относительно уверен, что Тодороки не спал. И всё же.       — Не игнорируй меня, чёрт возьми.       — Хорошо.       — Отлично, — добавил Кацуки, пытаясь сделать шаг назад, только для того, чтобы омега последовал за ним, словно это была какая-то чёртова игра.       — Тебе нужно отпустить мою спину, — Бакуго наблюдал, как на красивом лице появляется ещё большее замешательство.       — …Ох. Верно.       Когда Тодороки отпустил его и между ними осталось немного свободного пространства, недостаток тепла был слишком очевиден. Бакуго не знал, сколько минут они прижимались друг к другу в полумраке комнаты. Он понимал, что сейчас им обоим нужно было немного прийти в себя, но от этого было не легче держать свои руки при себе.       — Это помогло?       — Что помогло? — альфа наклонился вперёд, поправляя чужую рубашку и прикрывая часть этой отвлекающей кожи. А, может, он просто искал повод, чтобы прикоснуться к омеге ещё раз.       — С твоим стрессом и всем прочим.       Бакуго глубоко вдохнул и, хотя это было правдой лишь наполовину, произнёс:       — Да.

///

      Шото почувствовал сильное головокружение, когда вышел из кладовки вслед за Бакуго. Это напоминало ощущения после изнурительного боя, когда весь адреналин был израсходован и оставалось лишь смутное чувство дезориентированной эйфории. Его мысли двигались медленно, словно пробирались по мелководью, но он все равно не мог потрудиться догнать их.       Всё было тёплым.       Теплым и лёгким, и ему это очень понравилось, когда Бакуго взял его за руку (снова), бормоча «мы пропустим обед, если ты не поторопишься», и потянул его за собой.       Омега не мог сказать, смеялся ли он немного над этим или ему это только показалось.       Их прогулка по коридорам была как в тумане, и всё, на чём Шото мог сосредоточиться, это на покалывающей от прикосновений коже на шее. От запаха альфы его голова кружилась, плыла. Он едва успел осознать, как Бакуго усадил его на скамейку в самом дальнем углу столовой и сказал что-то о том, что принесет им еду.       Тодороки не совсем понимал, что происходило, но это казалось не таким уж плохим, когда альфа так заботился о нём. Необычно и немного странно — но не нежелательно. Шото положил голову на сложенные руки, закрыл глаза и вдохнул прилипший к нему запах.       Он остановился только тогда, когда через некоторое время палец ткнул его в голову и над ним зазвучал слишком знакомый голос блондина.       — Ты можешь вздремнуть позже. Съешь что-нибудь.       Перед ним поставили тарелку, полную еды, и бутылку с водой; Шото моргнул, немного ошеломленный концепцией времени и пространства.       — Спасибо.       Бакуго бросил на него самый странный взгляд, и омега улыбнулся ему, начиная возиться с палочками, прежде чем смог подцепить кусочек приготовленного на пару овоща и поднести его ко рту.       Они ели в уютной тишине, хотя, возможно, Шото был не лучшим человеком, чтобы судить об этом, потому что всё казалось ему необычайно удобным. Даже жёсткие стулья в столовой. К тому времени, когда они закончили с трапезой и прозвенел звонок, омега уже не чувствовал себя таким оторванным от матрицы.       Всё ещё не полностью в ней, но достаточно, чтобы понять, что им нужно было идти обратно в класс. Он использовал Бакуго в качестве своеобразного маяка, единственной точкой фокусировки, которая позволила бы ему найти путь по школе; Шото был слишком рассеян, чтобы сделать это самостоятельно.       Это… было совсем не то же самое, что носить одежду Бакуго.       Шото старался не прикасаться к пахучей железе на шее, которую всё еще слишком хорошо ощущал. Кожа в этой области зудела от незнакомого желания большего тепла, большего количества прикосновений, большей близости Бакуго.       Омега глубоко вдохнул, приказывая себе успокоиться и взять себя в руки посреди всего этого хаоса. Он не мог позволить себе думать о том, что только что произошло, пока не закончатся школьные занятия и у него не будет времени, пространства и ясности ума, чтобы прийти к каким-то полезным мыслям. Именно это Шото пытался удержать в своей голове. До тех пор он должен был сохранять самообладание. Настолько, насколько ему это удастся.       Словно прочитав его мысли, Бакуго спросил:       — С тобой всё будет в порядке? Ты… выглядишь чертовски дезориентированным.       — Я в норме, — на мгновение Шото потерялся в красных глазах альфы и чуть не врезался в другого ученика. К счастью, Бакуго плавно убрал его с дороги и рявкнул на парня оскорбление.       — Я не должен был этого делать. Блять. Ты в полном беспорядке.       — Делать что? — спросил Тодороки, не отрицая последнего. Он и вправду чувствовал себя потерянным. Просто ему было трудно по-настоящему беспокоиться об этом, когда запах Бакуго заставлял его ощущать себя более, чем просто немного успокоенным.       — Это, — альфа указал на него.       — Я?       — Ты даже не… это моя чёртова вина.       — Ты несёшь бессмыслицу, — пробормотал Шото, прежде чем почувствовал неловкость из-за того, как свободно он это сказал, когда блондин нахмурился, — но это нормально.       — Я несу бессмыслицу?!       — Это нормально, — повторил омега.       — Это ни черта не нормально. Нам нужно заставить твой мозг функционировать, иначе все поймут, что что-то случилось.       — Ты думаешь, я глупый?       — Это я называю себя идиотом, — почти прорычал Бакуго. Тодороки не совсем понял его разочарование.       — О, но ты не такой. Просто временами немного безрассудный.       Они обменялись взглядами.       — Тодороки. Я объясню тебе всё очень чертовски медленно. Никто здесь не знает, что мой запах может так на тебя подействовать, поэтому нам нужно, чтобы ты вел себя нормально или мы отведём тебя в твою комнату, иначе это будет чертовски неприятно. Или ты хочешь объяснить всё Айзаве?       Шото кивнул, информация проникала в него очень медленно. Как вода сквозь слои песка.       — Ты прав, — в конце концов согласился омега, — ах, я знаю.       Он направился к ванной, Бакуго пошёл сразу за ним, спрашивая:       — Теперь знаешь что?       — Мне просто нужно плеснуть немного воды в лицо.       — Сомневаюсь, что это решит эту гребаную проблему.       Не… полностью. По лицу, с которого капала холодная вода, и по взгляду в собственное отражение было видно, что Шото был в полном беспорядке. Не совсем так, как бы течка сделала из него полный беспорядок, потому что не было ни полной потери сознания, ни полной потери всех функций мозга. Он просто чувствовал себя… окрылённым. Счастливым, но очень рассеянным. Он не мог разобраться в событиях дня и загнать каждую мысль в нужный угол. Казалось, его голова была очень грязной спальней, а большая часть его самого спала на воображаемой кровати, не беспокоясь ни о чем.       Его никогда раньше не помечали запахом…       И тут до него дошло, что именно этим они и занимались.       В разгар произошедшего он не задавал себе этот вопрос.       Шото знал, что некоторые друзья так поступали — в основном для утешения или чтобы показать свою принадлежность, — но обычно это были очень близкие друзья. И всегда ли это было так? Насколько близкими они были?       Он не мог не задуматься над этим вопросом.       Он посмотрел на Бакуго, вытирая лицо бумажным полотенцем.       — Ты… пометил меня своим запахом.       — Ты заметил это только пять секунд спустя, Ледышка?       — …       — Может, тебе стоит пойти в свою комнату и вздремнуть, — предложил альфа, но Тодороки покачал головой.       — Я только недавно пропустил занятия, а экзамены не за горами.       Бакуго долго смотрел на него, скрестив руки на груди, прежде чем произнести:       — Отлично. Твоё грёбаное решение.       Шото заметил, как Бакуго держался рядом с ним по пути в класс, но не прокомментировал это и, честно говоря, у него не было жалоб.