Шрам

      Теоретические уроки не были его любимыми, но в этом конкретном случае Тодороки был более чем рад слушать то, как Айзава снова и снова повторял, что им всем нужно лучше использовать свои мозги, а не только причуды. И, по сути, это означало, что на сегодня никаких боевых или спасательных тренировок. Взамен они говорили о мерах безопасности, правильном планировании миссии и как быстро вычислить слабые места злодея, когда требовалась импровизация.       Большая часть этого была повторением, что было прекрасно.       Сейчас его мозг работал не очень хорошо, и Шото не был уверен, что смог бы усвоить какую-то новую информацию. Даже просто держать глаза открытыми и оставаться в относительном присутствии казалось слишком сложной задачей.       Омега метался между теплом и холодом. Больше эмоционально, чем физически, но иногда он не мог полностью разделить и то, и другое; одно, казалось, просто перетекало в другое.       Его кожа стала совершенно горячей, когда он подумал о произошедшем; как он был заключён в клетку маленького пространства между стеной и Бакуго. Если и существовала противоположность клаустрофобии, то Шото не сомневался, что сегодня именно это он и испытал. Было приятно… Шокирующе приятно. Он вспомнил это ощущение со слишком большой ясностью, и его сердцебиение снова участилось, что было немного тревожно.       Они были так близки.       И это чувство отличалось от всего, что он знал.       На мгновение Шото уставился на свои пальцы, вспомнив, как они путались в колючих светлых волосах. Ему стало немного холодно, когда он посмотрел на затылок Бакуго с другого конца комнаты, так невероятно осознавая сейчас расстояние между ними.       И затем несколько секунд спустя тепло снова наполнило его, когда, подтянув до носа воротник рубашки, он как можно больше вдохнул запаха альфы, стараясь сделать это незаметно.       Хотя этого должно было быть достаточно, чужая его часть требовала ещё, ещё и ещё. Запах окружал его, впитывался в волосы, одежду, мысли; несомненно, он был самым сильным в том месте, где Бакуго так… приятно тёрся об их пахучие железы.       Внутри него происходило столько всего, что Шото мог по-настоящему назвать это приятным ощущением, нюансы еще только начинали проявляться. Но, несмотря на собственное замешательство, одно можно было сказать наверняка: его тело реагировало на всё это.       Слишком.       Ему приходилось сдерживаться, чтобы не мурлыкать от сладкого, дымного запаха, что было ново. Ну, не совсем — он делал так несколько раз в детстве, но потом быстро понял, что его отец ни капельки не ценил такого омежьего поведения.       Ему стало интересно, не был ли блондин против этого.       Почему-то он наивно надеялся, что нет. Бакуго ведь ничего не говорил? Но…       Шото тяжело вздохнул, чувствуя замешательство, когда снова прокрутил события в своей голове в попытке найти ответ. Некоторые моменты были кристально ясными, другие же — размытыми. Это было всё равно что вспомнить фильм, половину которого он провёл в дремоте.       Шото даже не мог решить, жарко ему или холодно, когда он рассеянно провёл пальцами по своей пахучей железе, желая, чтобы она не была его собственной.              По правде говоря, чем больше он пытался разобраться в собственных реакциях, тем меньше смысла во всём этом было. На несколько минут он позволил себе быть таким бездумным, таким беспечным и ведомым инстинктами, что, оглядываясь назад, становилось почти страшно. Он не только обнажил свою шею перед альфой, но и был намного, намного настойчивее, чем сам себя считал. Нуждающимся.       Его руки двигались сами по себе, когда он притянул Бакуго, без сознательной мысли или какого-либо представления о том, что он делал и почему. Просто это было… правильно. Как что-то, что давно пора было сделать.       Как то, чем Шото не должен был наслаждаться.       Если бы Бакуго не остановил их, Шото до сих пор держал бы его прямо там, в кладовке, без желания отпускать. Омега не сомневался в подобном. Что-то внутри него сломалось, и чувства были такими громкими, настойчивыми и… безотлагательными. Было невозможно просто отмахнуться от них.       Он подчинился и не знал, что с ними делать.       Было что-то ироничное в том, что из них двоих именно Бакуго был голосом разума в этой ситуации.       Но опять же, Бакуго был надёжным. Вспыльчивым и безрассудным, но умным. Более заботливым, чем он сам себя изображал. Существовали причины, по которым его запах и его присутствие успокаивали Шото, и хотя следовать своим инстинктам было страшно и ново для него, в тот момент он не чувствовал страха.       Просто удивление. Бакуго, самим собой и тем, что это случилось именно в тот день…       Когда утром он заставил себя не надевать толстовку альфы, всего несколько часов назад до этого.       Всё утро он чувствовал… странное осознание отсутствия запаха на себе. Всего за несколько дней омега настолько привык к нему, что мог завернуться в тёмно-оранжевую ткань в любой момент, когда ему захочется. Когда он нервничал или чувствовал себя некомфортно…       А, когда он осознал, что не мог носить толстовку каждый день, Шото охватила настоящая паника.       Но, конечно, он постарался не обращать не неё внимания. Игнорирование неразумных побуждений, связанных с его вторичным полом, было тем, в чём он был хорош; хотя раньше определённо был лучше.       Сидя в дальнем конце класса, отвлеченный бушующими внутри него инстинктами, он действительно больше не чувствовал себя так уверенно.       Нисколько.       Шото даже не смог убедить себя постирать толстовку. С рациональной точки зрения, это было самое элементарное действие. Но омега просто не мог сделать это, зная, что запах альфы исчезнет, сменившись бессмысленным запахом стирального порошка; поэтому в данный момент одежда лежала сложенной под подушкой в его постели.       Но альфа никак не мог знать об этом…       Что заставило его задуматься, что, вероятно, во время завтрака и по дороге на занятия он случайно задевал Бакуго чуть чаще, чем обычно, и, возможно, именно это напрягло альфу?       Тяга быть ближе к нему была такой сильной, а моменты близости — слишком хороши.       Ему стало стыдно, что он так наслаждался всем этим, когда для альфы это, вероятно, был просто способ избавиться от стресса. Независимо от того, был ли Шото причиной этого самого стресса или нет.       И тут до омеги дошло, что он, вероятно, отменил успокаивающий эффект их запаховой метки, отреагировав так бурно и, по сути, заставив альфу позаботиться о нём…       Шото не понравилась эта мысль. Он ненадолго закрыл глаза и сосредоточился только на запахе, который, казалось, действовал как противоядие от тревоги, грозившей подняться в нём. Вдыхая и выдыхая, он говорил себе, что всё в порядке. Что никто ничего не заметил. Что Бакуго не возненавидит его за то, что он потерял контроль над собой и устроил такой беспорядок.       Возможно.       — Ух, Тодороки-кун, ты в порядке?       Знакомая фраза вернула его к реальности спустя несколько мгновений.       Омега поднял глаза и увидел Мидорию, стоявшего у его стола, с обеспокоенным взглядом и застенчивой улыбкой на лице. Шото оглядел комнату, на мгновение растерявшись; урок уже закончился и все собирали свои вещи. В действительности ему казалось, что прошло не так уж много времени.       Как и ожидалось, он не сосредоточился абсолютно ни на одной из тем, которые они обсуждали на уроке.       Он глубоко вздохнул и проигнорировал желание найти альфу — Бакуго больше не сидел за своим столом… Это было нормально; не то чтобы ему нужно было проводить каждую секунду дня рядом с Тодороки. И, возможно, если он был зол из-за случившегося, то немного времени на размышления было бы очень кстати.       — Всё нормально, — ответил омега, ведь так и было. В основном. Когда в ответ он получил более обеспокоенный взгляд, Шото добавил. — Просто немного задумался.       — Ты… Я имею в виду. Гм, Каччан ведь не наделал опять глупостей?       Омега моргнул, немного застигнутый врасплох тем, что Мидория автоматически решил, что это как-то связано с Бакуго. Не то чтобы он был неправ, но иногда бета, казалось, слишком хорошо читал его.       — Нет, — Тодороки отрицательно качнул головой. — Всё правда в порядке.       — Хорошо… просто… ты ведь знаешь, что всегда можешь рассказать мне о вещах, которые тебя беспокоят? — улыбнулся Мидория, и Шото почувствовал небольшую вину из-за всего, что происходило в его жизни, о чём он не мог рассказать своему другу. Он надеялся, что его внутренняя борьба не была слишком очевидной.       К счастью, внимание беты переключилось на пустой лист бумаги на его столе, и омега быстро собрал свои вещи, не желая вдаваться в подробности, почему он не сделал абсолютно никаких записей.       — Я знаю, — подтвердил Шото, — но то же самое касается и тебя. Ты выглядишь немного уставшим.       — Я… гм. Да. Это немного неловко, но я был напряжён из-за экзаменов, поэтому провёл всю ночь… за просмотром старых видео со Всемогущим до четырех утра, чтобы успокоиться.       — Как это может быть неловко? — Шото изо всех постарался сосредоточиться на этом разговоре, не позволяя своим мыслям и взгляду блуждать в других направлениях.       — Я видел их все по меньшей мере сто раз до этого и проговаривал все его реплики.       — О.       — А потом я стал сентиментальным, и его улыбка заставила меня плакать.       Наступило молчание, и Мидория выглядел неловко, как будто он сказал больше, чем хотел.       — …Мм. Кажется, я понял?       — Правда? — спросил бета с надеждой в глазах.       На самом деле Шото не совсем понял его (он понял часть с плачем, но не то, почему это произошло в ответ на улыбку Всемогущего), но он попытался выразить понимание и поддержку.       — Видимо, тебе это было необходимо. Вещи становятся невыносимыми, и у каждого свои способы выпустить всё наружу.       Например, пометить кого-то запахом в кладовке, закончил он мысленно и ещё раз огляделся, чтобы убедиться, что да, Бакуго уже покинул комнату. Он старался не хмуриться, но что-то внутри него кричало, чтобы он нашёл альфу и сделал то, чего он не должен был делать — задал ему вопросы.       Ему нужно было столько всего прояснить.       Извиниться.       Двое мальчиков направились к двери, и Мидория стал рассказывать ему об одном конкретном видео, о котором он говорил по меньшей мере двадцать раз до этого, когда его бессвязное бормотание было прервано.       — Извините, что прерываю вас, но я только хочу спросить.       Они оба повернулись к Мине, в её улыбке было что-то смутно угрожающее. Джиро и Яойорозу стояли рядом с альфа-девушкой, и все трое смотрели на Шото так, словно у него что-то было на лице.       — Мина, — попыталась остановить её Яойорозу, её лицо слегка покраснело. Шото не понимал, что происходило.              — Значит, кладовка, да?       — Кладовка? — растерянно повторил Мидория.       — Хм, — промычал Шото.       — Мина, ты вторгаешься в их личную жизнь.       — Они не очень-то скрытно это делают, — возразила Джиро.       — Но…       — Просто, расскажи нам некоторые подробности, Тодороки?       — Подробности? — Шото повторил слово. На его языке оно имело странный вкус, словно он никогда раньше не использовал его.       — О, ну же. Ну, знаешь, приятные мелочи. Не то чтобы я могла вытянуть хоть слово из мистера «Я убью вас всех».       Шото казалось, что они говорят на другом языке, но от одного факта, что кто-то видел, как альфа затащил его в эту темную пустую комнату, его лицо стало немного теплее.       — Мы просто… разговаривали, кое о чём, — солгал омега, однако его голос прозвучал гораздо менее ровно, чем обычно.       — Ага, конечно.       — Мм, — все мышцы Шото внезапно напряглись, когда прямо позади него раздалось низкое рычание. Злость в запахе Бакуго почти заставила его издать жалкий звук, но он крепко сжал зубы, чтобы не заскулить.       А затем его оттащили назад, и он в оцепенении наблюдал, как альфа переместился, встав между ним и девушками.       — Ты, блять, хочешь умереть, Пинки? Потому что, если ты скажешь ещё одно гребаное слово, клянусь, я прикончу тебя.       — Может, не стоит тайком целоваться во время обеденного перерыва, если ты не хочешь, чтобы люди заметили, — усмехнулась Мина, больше забавлявшаяся угрозой, чем чем-то ещё, пока две другие девочки просто выглядели неловко.       — Заткнись!       — Что, это не такой уж секрет, что ты полностью…       Бакуго зарычал, вокруг его пальцев заплясали гневные искры. Шото схватился за крепкие руки как раз в тот момент, когда альфа двинулся вперёд, и ему едва удалось удержать его от того, чтобы блондин не набросился на розоволосую.       — Каччан, успокойся!       — Заткнись, Деку. И, Ледышка, убери от меня свои руки, она заслужила чёртов удар в лицо.       — Она ничего не сделала, — ответил омега резким тоном.       — Да, не сделала.       — Заткнись уже!       Его пальцы сжались на руках альфы, когда феромонов гнева было почти достаточно, чтобы вырубить его, но он не был полностью уверен, понял ли Бакуго это сообщение.       И он также не совсем понимал, почему блондин так разозлился из-за нескольких странных комментариев.       — Он просто перегибает палку.       — Как, блять, я перегибаю палку!       — Бакуго, — умоляюще пробормотал омега. Он едва не потерял равновесие, когда альфа через секунду перестал сопротивляться.       — Отлично, — выплюнул блондин. — Пошли вы все.       И в третий раз за этот день Тодороки почувствовал, как его схватили за руку и потянули из комнаты. Он извиняюще помахал Мидории, который выглядел застигнутым врасплох событиями последних двух минут. Шото не мог его винить — весь день казался одним сплошным чередованием одного ошеломляющего события за другим.       От Бакуго всё ещё пахло яростью, когда он быстрыми шагами вёл их по коридору; его пальцы словно мешали крови в руке Шото нормально течь по венам. Омега едва поспевал за ним. Казалось, альфа был не в состоянии собрать достаточно концентрации, чтобы по-настоящему блокировать гнев, вибрирующий в его запахе.       — Больно, — тихо выдохнул Тодороки, неуверенный, что именно имел в виду: крепкую хватку или феромоны.       При этих словах альфа наконец-то повернулся и посмотрел на него, гнев сменился шоком, когда он отпустил руку Шото и уставился на красное пятно, оставленное его пальцами.       — Блять, — почти прошептал он, — блять. Прости, я… Дерьмо.       Шото наклонил голову в ответ на поток проклятий:       — Всё нормально.       — Нет, блять, это не так. Боже, я хочу врезать ей. И себе.       — Она правда ничего не сделала.       — Она говорила о дерьме, которое её не касается, и заставляла тебя чувствовать себя неловко, — прошипел Бакуго, по-прежнему смотря на руку Шото, нахмурив брови.       — Ах, да, это… было не совсем удобно, — согласился омега.       — И я, блять, сделал ещё хуже.       — Что? — растерянно спросил Шото.       — Я сделал тебе больно.       — Ничего, — Тодороки поднял руку, чтобы посмотреть на неё, — это просто небольшой синяк.       — Не говори так, как будто это ерунда.       — Ты понимаешь, что нам обоим становится в разы хуже каждый раз, когда мы тренируемся?       — Это, блять, совсем другое.       — Нет, — ответил Шото. Меньше всего ему хотелось заставлять альфу чувствовать себя виноватым из-за такой мелочи. Если уж на то пошло, он просто хотел, чтобы у них обоих был момент покоя. И на самом деле он, вероятно, был единственным из них, кто заслуживал чувства вины.       Бакуго посмотрел на него, но это уже не было похоже на гнев.       — Давай просто отведём тебя в твою комнату, — пробормотал альфа вместо того, чтобы продолжать спор, и когда они вдвоём начали идти, спросил:       — Ты в порядке?       Омега мягко кивнул.       — Просто немного ошеломлён. Я не хотел, мм… Ранее. Я не знаю, как это произошло, я…       — Не смей, блять, извиняться, я поставил тебя в такую ситуацию, и это был грёбаный эгоизм.       Некоторое время они шли молча, пока Шото пытался понять, что альфа имел в виду. Но не смог и поэтому спросил:       — В каком смысле?       — В каком, блять, не было.       Омега взглянул на альфу и задумался. Бакуго только сопровождал его по пути в комнату или Шото мог уговорить его остаться с ним ненадолго? Даже если они просто посидят в тишине, это будет совершенно нормально; Тодороки просто боялся оставаться наедине со всеми вещами, о которых ему нужно было подумать.       И это было ещё одной вещью, беспокоившей его. Возможно, ему не стоило надеяться. В конце концов, он должен был сам способен справиться со своими проблемами; Шото делал это годами.       Тодороки молчал, время от времени бросая взгляды на альфу.       — Но теперь всё в порядке? — спросил омега, когда они подошли к двери в его комнату.       — Да, все просто охренительно.       — Звучит не очень хорошо, ты говоришь раздражённо.       — Потому что эти идиоты, блять, видели нас, и если кто-то заметит, как ты вёл себя после этого, и начнёт задавать ещё больше грёбаных вопросов и что-нибудь выяснять, тогда наступит пиздец. И это моя чёртова вина.       Шото смотрел на него в течение нескольких секунд, но Бакуго, казалось, не мог встретиться с ним взглядом. Он сомневался, что когда-либо слышал у альфы такой обеспокоенный голос.       — Они лишь думают, что мы целовались, — зачем-то добавил Тодороки.       Что-то в этом заявлении заставило Бакуго поднять голову; его взгляд был настолько интенсивным, что на этот раз омега был вынужден отвести глаза.       — Чем, чёрт возьми, это лучше?       — О, ну… потому что мы… не целовались?       — Чёрт возьми, я знаю, что мы не целовались.       — Но они отвлеклись на эту идею, — объяснил Шото, не уверенный, имел ли его ход мыслей смысл или почему он вообще открыл рот, но теперь он чувствовал, что не мог перестать говорить, его сердце громко стучало в груди. — И если кому-то покажется, что я веду себя странно после этого, то они просто… — он запнулся, вспомнив свой сон. Он немного боялся случайно поджечь свою одежду, когда допустил ошибку, посмотрев на губы Бакуго, когда тот заговорил.       — Они просто что, Ледышка.       — …предположат, что ты очень хорош… ммм… в этом деле.       В течение нескольких долгих секунд между ними стояла тишина.       — Ты всё ещё не в себе, чёрт возьми?       — Угу.       — Я только хотел сказать, что, может быть, тебе стоит вздремнуть?       Шото посмотрел на него, пытаясь не нахмуриться от чего-то, напоминающего разочарование:       — Ты… То есть. Ах, не бери в голову.       — Выкладывай, — рыкнул альфа.       — Нет.       — Ледышка, просто говори всё, что тебе, чёрт возьми, нужно сказать.       Шото бросил на него взгляд и открыл дверь, боясь попросить слишком многого. Но Бакуго выглядел таким же упрямым, как и всегда, и омега вздохнул в поражении после нескольких секунд пристального взгляда друг на друга.       — Просто… у тебя есть несколько минут?       — Несколько минут.       — Чтобы… не знаю. Посидеть и поговорить, — неловко уточнил омега.       — Отлично.       Одно это слово, наверное, не должно было вызвать у него такого восторга, но Шото всё равно чувствовал себя так, словно выиграл в лотерею, когда вошёл в свою комнату, прекрасно осознавая шаги позади себя. Он прошёл прямо к своей кровати и позволил себе погрузиться спиной в футон. С его губ сорвался вдох от чувства мягкости поверхности, и он уставился в потолок, прежде чем немного приподнять голову, чтобы посмотреть на альфу.       Бакуго стоял посреди комнаты и смотрел на Шото так, словно боялся его. Это было настолько абсурдно, что омега не смог сдержать тихий смешок, сорвавшийся с его губ.       — Какого хрена тебе так смешно.       — Не знаю, — признался Шото, — почему ты просто стоишь там?       — Где ещё мне стоять.       Шото указал на пространство рядом с собой.       Вероятно, альфе потребовалось мгновение для понимания, и когда это произошло, он выглядел так, будто собирался закричать и выскочить из комнаты. Но вместо этого Бакуго подчинился молчаливой просьбе, сел на кровать, оставив между ними как можно больше места, и скрестил руки на груди.       — Ты злишься на меня, — сказал Шото, в основном себе.       — Я ни хрена не злюсь на тебя, выкинь это дерьмо из головы.       — Значит, всё ещё напряжён? — не удержался от вопроса омега и повернулся на бок.       Красные глаза нечитаемо смотрели на него, Бакуго молчал.       Шото пожалел, что не сидел к нему чуть ближе, его пальцы скользнули по пахучей железе прежде, чем он успел заметить это; кожа всё ещё была чувствительной, и омега прикрыл глаза.       Ему стало интересно, чувствовал ли себя так же и альфа.       Тодороки открыл глаза, обнаружив, что блондин внимательно наблюдал за ним, и почувствовал желание что-нибудь сказать, заполнить внезапно возникшую между ними напряженную тишину.       — Я сделал что-то неправильно?       Он смотрел, как альфа сглотнул, и сосредоточился на движении чужого горла.       — О чём ты говоришь.       — Запаховой метке. Просто я никогда…       — Заткнись.       Он молчал, пока Бакуго не рыкнул:       — Какого хрена ты так думаешь? Ты отлично справился, даже слишком, блять, отлично.       Эти слова вызвали нечто странное в груди Шото; он почувствовал, как его сердце замерло.       — О.       — Ага, — с раздражением в голосе подтвердил Бакуго.       — Ты тоже.       — Что.       — Мне понравилось, — Шото сел и посмотрел альфе в глаза со всей искренностью и храбростью, на которую был способен, — больше, чем следовало бы.       И его по-настоящему поразило, как сильно ему понравилось это. Словно кирпич в лицо.       И вдруг его охватил ужас.       — Не говори такого дерьма.       — Почему нет?       — Потому что ты идиот и даже не знаешь, что говоришь, Ледышка, — прорычал ему альфа, но его выпад противоречил следующим его действиям. Прежде чем омега успел что-то понять, его потянуло вперед, к твердой груди. Он не заметил ничего, кроме силы рук Бакуго и как легко ему удалось притянуть Шото к себе.       Тодороки слабо выдохнул, руки бесполезно повисли по бокам, пока его мозг осмысливал ситуацию.       Бакуго обнимал его. По собственной воле.       Осознание этого казалось больше, чем просто нереальным. Он прижался к альфе, наслаждаясь его теплом и запахом, и тем, как неожиданно эти две вещи окутали его; как руки Бакуго только крепче сжались, когда он придвинулся к нему.       Шото хотел остаться в этом моменте навсегда; существовал шанс, что это больше никогда не повторится, и он абсолютно не понимал, что сделал, чтобы заслужить подобное.       Но ему это нравилось, так сильно, что он даже не осознал, почему его тело начало дрожать в объятиях альфы, а дыхание стало неровным.       Он понял, что плачет, только когда горячие слёзы уже текли по его щекам, вероятно, пропитывая рубашку Бакуго.       Он не мог остановить их.       Шото даже не заметил, как он был раздавлен, поддавшись тому, что говорили никогда не делать, и насладившись этим. Позволяя себе зависеть от кого-то другого в плане комфорта. В последний раз он обнимался с матерью, и она пострадала от этого. Они оба пострадали. Он смутно помнил то чувство, когда её увезли в больницу, а он остался наедине с отцом и осознанием того, что нёс ответственность за всё это.       Острое понимание пронзило его, что его приучили ожидать боль, неизбежное наказание за свои действия всякий раз, когда он позволял себе подчиняться своим инстинктам — но вместо этого он получил этот момент, на который не мог надеяться.       И каким-то образом его тело решило всё испортить, позволив всей этой неразберихе эмоций вылиться из него в приливную волну тяжелых рыданий. Он почувствовал, как альфа напрягся и отодвинулся от него, но его хватка не ослабла.       — Эй. Что случилось? — заговорил Бакуго, задыхаясь. Шото до сих пор не мог привыкнуть к тому, что его голос мог быть таким тихим, граничащим с мягкостью. Без криков.       Он попытался сделать вдох.       С губ Шото сорвалось лишь отчаянное «прости», хотя он даже не был уверен, за что извинялся: за своё странное поведение, отвратительный плач или то, что он никогда не хотел, чтобы объятия заканчивались?       Или за то, что он втянул Бакуго во всю эту неразбериху?       И чем ближе они становились, тем сильнее было ощущение, что он перекладывает груз собственных проблем на плечи альфы.       Потому что он был омегой.       Не рождённый быть независимым или сильным — именно поэтому его научили компенсировать собственные недостатки — он терпел неудачу практически во всех отношениях, которые только мог придумать. И как бы он ни старался доказать себе, что ему и так хорошо, он все равно не мог изменить чувства и инстинкты, с которыми родился, или очень человеческую, но ужасную потребность искать то, что казалось правильным.       Но ему сказали, что они неправильные — не для него.       Это был беспорядок.       Очередная волна слёз залила его глаза, и было страшно, что он чувствовал себя совершенно неспособным удержаться от того, чтобы не сломаться перед альфой, разрушить стены. Было страшно, потому что Бакуго не сказал ему остановиться, не оттолкнул его и не ушел. Не кричал и не обвинял его. Он был теплым, близким и настоящим.       И Шото не чувствовал, что заслуживал всего этого.

///

      Бакуго не имел, блять, ни малейшего представления, что происходило.       Он был потрясен больше, чем когда-либо за долгое, мать его, время. И это что-то значило, так как сегодняшнее утро было определением термина «ошеломляющее». Но сейчас он обнаружил себя с рыдающей омегой в руках и даже не мог сказать, как до этого дошло.       Он просто очень надеялся, что это произошло не потому, что он притянул Тодороки в свои объятия, не в силах остановить себя.       То, что их объятие было причиной срыва, не имело особого смысла, особенно после того, как омега намеренно признался в том, как сильно ему понравилась запаховая метка…       И всё же он начал плакать всего через несколько секунд после того, как Бакуго протянул руку. Возможно, альфа облажался в разы хуже, чем думал. Потому что он явно облажался, много раз, а день даже ещё не закончился.       Но какова бы ни была точная причина, в первую очередь Бакуго нужно было понять, что с этим делать.       Он никогда не умел ладить с плачущими людьми; когда он видел кого-то в слезах, у него вспыхивало желание либо самому убраться к чёртовой матери, либо сказать убраться к чёртовой матери этому человеку.       Но это было другое.       Это был Тодороки, и по какой-то дерьмовой причине Бакуго решил, что омега не плакал. Никогда. Что не имело смысла, а он, возможно, не задумывался над этим в полной мере — и, наверное, именно поэтому не мог справиться с мыслью, зрелищем, ощущением, что омега таким образом разрушался. На его глазах.       Но вот они, снова прижаты друг другу, слёзы пропитывают его рубашку…       И как каждый раз, когда в этом не было нужды, Тодороки извинялся. Это заставило альфу задуматься, была ли на свете хоть одна чёртова вещь, за которую омега не чувствовал бы себя виноватым.       Он нахмурился, глядя на беспорядок, в котором находился человек в его руках.       Не зная, что ещё он мог сделать, Бакуго работал с тем, что, как он знал, мог предложить; он изо всех сил постарался придать своему запаху успокаивающее качество, хотя, по правде говоря, ему не нужно было этого делать. Его инстинкты естественным образом заставляли Кацуки смягчить края собственного запаха, его руки уверенно лежали на спине омеги, несмотря на собственное чувство беспомощности и недостаточности. Он изо всех сил пытался передать ощущение безопасности, насколько это было возможно.       Пытался предложить омеге всё, что от него было нужно. И Бакуго, блять, абсолютно не знал, что именно.       Слёзы, казалось, не прекращались.       После того, что казалось половиной вечности, пока он просто сидел и нервничал, потому что, чёрт возьми, он должен был что-то сделать, Бакуго схватил омегу за плечи и отодвинул его от себя настолько, чтобы встретиться взглядом. Глаза Тодороки покраснели, и он выглядел более человечным, чем альфа когда-либо его видел. Совсем не идеальным, как обычно — с хлюпающим носом и приоткрытым в икоте ртом, он казался моложе, не похожим на слаженного героя с необычными способностями, сохраняющего спокойствие даже перед злодеями.       — Эй, — позвал Бакуго, не доверяя себе в этом деле, но всё равно продолжая. Ему казалось, что он пытался заботиться о чём-то хрупком, когда он только умел ломать вещи, взрывать, говорить высокомерные слова и угрожать физической расправой.       Но, черт возьми, альфа собирался сделать всё возможное, чтобы поддержать омегу.       — Прости, — шёпотом повторил Тодороки, словно слова были его личным спасательным кругом. Его глаза были опущены, и он отказывался встречаться взглядом с Бакуго. Насколько он мог судить, Тодороки был здесь только физически, потерявшийся в собственных мыслях.       Так что, возможно, попытка вернуть его в реальность была хорошим началом.       — Тодороки, — позвал его Кацуки, но омега не отреагировал, даже не посмотрел на него и продолжал неровно дышать, раздираемый рыданиями.       Альфа поднял руку к челюсти, положив ладонь на влажную кожу.       Он ещё мгновение смотрел на Тодороки, ожидая реакции.       Ничего.       — Шото, — почти прошептал Бакуго его имя, и младший мальчик не стал сопротивляться, когда его заставили поднять голову и посмотреть в глаза. Их глаза встретились, и альфа не знал, что делать со всей полнотой эмоций, которые он увидел за разномастным взглядом.       — Прости, — повторил Тодороки.       — Не надо, блять… не говори это. Всё в порядке. Просто дыши.       Не то чтобы у него не было опыта с паническими атаками (и это, честно говоря, начинало походить на одну из них), но была большая разница между тем, чтобы сказать себе выйти из этого состояния, и тем, чтобы сказать это кому-то другому. Бакуго был строг с собой и обычно срывался на крик. Либо на себя в мыслях, либо вслух. Иногда ударяя по чему-нибудь.       Но ни за что на свете он не собирался кричать на омегу.       Тодороки кивнул, закрыв глаза. Альфа вытер его нос рукавом рубашки, слишком сосредоточившись на текущей задаче, чтобы почувствовать отвращение. Он постарался, чтобы его голос звучал спокойно, гораздо спокойнее, чем он себя чувствовал.       — Хорошо. Вдохни через нос. Вот так, — Бакуго глубоко вдохнул.       Тодороки повторил за ним, но его дыхание было гораздо менее ровным и гораздо более жалким.       — Отлично, — альфа подождал две секунды, — и выдыхай.       Омега явно испытывал трудности с первыми несколькими попытками, кашляя между вдохами и не в состоянии глубоко вдохнуть. Но они делали это в течение нескольких минут, и через некоторое время произошли заметные изменения. Бакуго почувствовал, как его собственный уровень стресса снизился, когда они просто сидели и дышали вместе в тишине комнаты.       — Лучше? — осмелился он спросить.       — Да, — подтвердил омега напряжённым голосом. Открыв глаза, он долго смотрел ими на Бакуго. — Прости, это было… не к месту.       — Не к месту? Ты серьёзно.       — Я имею в виду, что я всё испортил, я не хотел…       — Остановись. Тебе не нужно сейчас объясняться. Просто, блядь. Продолжай дышать. Ты всё ещё дрожишь.       — Мм, — Тодороки потёр глаза, и казалось, он собирался сказать что-то ещё, но больше ничего не прозвучало из его рта. Бакуго наблюдал за ним, как ястреб, слишком хорошо осознавая каждый малейший признак его страдания.              — Могу я, — начал Кацуки, не уверенный, как правильно выразиться, — что-то сделать? Ты хочешь что-нибудь выпить, или съесть, или… Не знаю. Побыть одному, или полежать, или просто посидеть.       Единственным ответом был взгляд разномастных глаз, окружённых тенями и метафорическими вопросительными знаками в них.       — Я не хочу… — Слова Тодороки оборвались, и его глаза сфокусировались на полу.       — Ха?       — Быть один, — закончил омега, и что-то в том, как он это сказал, разбило сердце Бакуго на миллион осколков. Его рука крепче сжалась на чужом плече.       — Тогда я никуда не уйду.       Он получил самое слабое подобие улыбки.       — Спасибо.       Они посидели так ещё несколько минут, и Бакуго одновременно хотелось притянуть омегу ближе к себе и согреть его, потому что Тодороки был чертовски холодным, но в то же время он не хотел пугать его этим.       В конце концов, когда стало казаться, что у Тодороки больше нет сил сидеть прямо, альфа решил спросить:       — Не хочешь прилечь?       — Мхм.       Это прозвучало как нечто среднее между согласием и несогласием; омега уставился на свою грудь, словно погрузившись в раздумья.       — Нет?       — Ты можешь… — начал Тодороки, снова отвернувшись и посмотрев на футон.       — Что? — спросил Бакуго, стараясь, чтобы в его голосе не было настойчивости. Он был чертовски уверен, что сможет, о чём бы ни попросил его Тодороки. Ему нужно было только знать «что». Инстинкты приставили к его горлу нож, и Тодороки мог попросить его о самых нелепых и невозможных вещах, а Бакуго, блять, попытался бы сделать это за него.       Чёрт возьми, его так пугала печаль в глазах омеги.              — Полежать со мной?              Бакуго на мгновение перестал дышать, а омега снова отказался встречаться с ним взглядом. Его глаза метались между кроватью и Тодороки, которому не хватало того безразличия, которое он обычно так легко демонстрировал.       — С тобой? — переспросил альфа, чувствуя необходимость уточнить, потому что он, блять, возможно, воображал себе этот момент. Или у него был какой-то нервный срыв.       — Прости, это была глупая просьба.       — Ледышка. Ты можешь хоть на минуту прекратить это самоуничижение?       — Мм.       Бакуго глубоко вдохнул.       — Просто, всё в порядке. Я спросил тебя, что тебе нужно, так что, черт возьми, глупо с твоей стороны давать мне ответ. Просто ложись.       — Ты прав, — согласился омега, выглядевший не полностью убеждённым. Но Бакуго не собирался вбивать ему в голову это понимание; он, вероятно, не смог бы, даже если бы попытался.       Он ослабил свою хватку на омеге и завороженно наблюдал, как тот опускается вниз, а красно-белые волосы встречаются с подушкой. Знать, что Тодороки хотел видеть его рядом с собой, было одновременно прекрасно и мучительно. Он даже не знал, что ему делать: просто лечь рядом с ним? Не знал, сколько пространства хотел между ними омега, действительно ли было нормально для них делить вот так постель, когда Бакуго явно был одержим им, а Тодороки, вероятно, просто искал утешения.       Но он также не мог отказаться от своих слов, поэтому собирался использовать то немногое, что было у Бакуго для утешения.       Он решил оставить между ними немного свободного пространства и постарался нормально дышать, чтобы сердце не билось о грудную клетку, когда он ложился. Это было в меру успешно. Потому что он лежал на кровати Тодороки. Это было совершенно нормально и не поводом для беспокойства, особенно когда под мягкой белой подушкой он увидел что-то знакомое.       Только это его немного пугало.       В основном в положительном смысле, за исключением… это чертовски смутило его. Почему его толстовка была в постели Тодороки? Это было чертовски интересно, настолько сильно, что его внутренний альфа сразу же подпрыгнул от радости при мысли об омеге, засыпающем ночью под его запах.       Но сейчас он не мог позволить себе погрузиться в эти мысли.       Футон был не очень большим, их руки соприкасались, а кожа Тодороки по-прежнему была такой холодной, что это чертовски беспокоило его.       Он вытащил из-под них одеяло и завернул в него омегу. Тодороки наблюдал за ним, пока он делал это, наконец-то выглядя немного похожим на себя.       — С каких пор у тебя это так здорово получается? — сонным голосом пробормотал он, высунув голову из-под одеяла.       — Здорово что? — спросил Бакуго, не используя своё обычное «я великолепен во всём». Вопрос омеги прозвучал слишком искренне.       Альфа вздохнул, не получив ответа, и снова лёг рядом с Тодороки, на мгновение смутившись из-за чувства тяжести одеяла поверх собственного тела. Он был почти готов прикрикнуть на Ледышку, что ему нужно было всё тепло, которое он мог получить для себя, но когда он повернулся на бок, чтобы мельком посмотреть на лицо Тодороки, слова застряли у него в горле.       Футон действительно был чертовски маленьким, и Бакуго никогда не ожидал, что мог оказаться в такой ситуации. С Тодороки рядом с ним, с закрытыми глазами и половиной головы, исчезающей в подушке. Он выглядел мягким, уютным — как будто все мысли, которые мучили его ранее, наконец-то успокоились.       То, как, блять, кто-то, такой чертовски красивый, хотел видеть Бакуго в своей постели, было чёртовой загадкой. Не то чтобы он собирался жаловаться.       Он протянул руку, прежде чем понял это, провёл пальцами по мягким волосам и сделал резкий вдох, когда омега открыл глаза и уставился на него.       — Спасибо, — пробормотал Тодороки, приглушая голос подушкой и придвигаясь чуть ближе. Рука Бакуго на мгновение замерла, прежде чем он продолжил.       Он не мог сказать, сколько времени омеге потребовалось, чтобы заснуть, но альфа продолжал играть с волосами, даже когда чужое дыхание стало выравниваться. Он подумал, не являлось ли это сигналом выйти из комнаты, однако эта мысль, конечно же, не понравилась ему.       Особенно когда Тодороки придвинулся к нему ближе во сне.       В этот момент он понял, что не выйдет из комнаты, пока ему прямо не скажут об этом. И хотя альфа никогда не дремал днём, в конце концов он почувствовал, как его собственные веки потяжелели. Пальцы перестали двигаться, но рука осталась на месте, и последней мыслью, которая пришла ему в голову перед погружением в сон, было то, что Тодороки больше не было холодно.