Ромашковый венок

Утешив младшего сына и пожурив старшего, за то, что потешался тот над горечью его, вернулась Варвара в залу. Принялась она наводить лад да чистоту, после свирепствий Басманова. Заметив, отброшенный в дальний угол избы, венок, подобрала она его и принялась ладить. Убрала поломанные цветы да стебли, расправила примятые лепестки и потуже закрепила у основания. Изрядный венок смастерил Ваня. Рукодельная вещица напомнила Варваре о Максиме. Вспомнила она, как друголюбно обошёлся он с ней, и с сыновьями её, как благими действиями своими излечил её от печали. На смену злосердному образу Федора, что стоял у неё перед глазами, пришел приятный лик Максима с добрыми бусыми глазами. И так ей стало любо на душе… Сердце, что прежде болело и быстро стучало из-за свары с мужем, теперича билось спокойно. Руки её крепко сжимали венок, а на лице Варвары отразилась блаженная улыбка…

***

Федор же, тем временем, спешил ко дворцу. Необходимо было ему с кем-то переговорить, да решить, что делать с бесстыдным Скуратовым сыном. Решил обратиться Басманов к царевичу Иоанну за советом. Как бы не задело недавнее обращение его, но более злобился Федор на Максима. А потому решил он найти себе поплечника, дабы извести недруга своего. Федор отыскал Ионна в его покоях. Был он занят делом — играл в шахматы с кем-то из бояр. — Ааа, это ты, Федор Алексеевич, проходи–проходи. Важно вошёл Басманов, приблизился к боярину и, бегло глянув на него, произнёс: — Уйди. Мне с Иоанном Ионновичем переговорить нужно, нечего тебе здесь уши греть! Боярин решил не спорить с грозно нависающим над ним кравчим и поспешил удалиться. Басманов присел на освободившееся место и начал лениво передвигать фигуры. — По какому делу ты ко мне пожаловал? — с жарким интересом спросил царевич. — Да вот, помнится мне, ты совсем не терпишь Малюту. А что ежели мы днесь досадим этому поганцу? — нараспев заговорил Федор. — Кольми паче, сын его мне тоже не приятен. — За что же озлобился ты на Максимушку нашего? — глумливо поинтересовался царевич Иоанн. — За то, что увязался он, намедни, за женой моей, Варварой, и вины своей признавать не хочет. Давай-ка разом уберём обоих Скуратовых, и дышать нам легче станет, — весело предложил Басманов. Не нужно было долго уговаривать царевича на лихие поступки, завсегда был рад он подобному. И принялись они обсуждать свое злосоветие. Сошлись они на том, что нужно украсть у Малюты ключи от тюрем его, которые он вечером носил к Царю, освободить одного из заключенных и подбросить ключи Максиму. Подобное должно было негативно сказаться на обоих: Малюту должен настигнуть гнев Царя, а Максим, от «действий своих», должен был впасть в отцову немилость. — Придушил бы гадёныша, да руки марать не охота, а батенька его всё за меня сделает! — жаром воскликнул Басманов. — Поперёк горла он мне стоит, право слово, чуть не зарезал его сегодня… — А отчего не дух не вышиб? Малюты испугался? — громко захохотал Иоанн. Врезалась обида, от слов этих, в душу Басманова, но он постарался не показать, как задели его речи царевича. Высоко подняв голову, прищурив глаза и выпрямляясь, сказал Федор: — Нет, нет испугался. Мужики по тропе ехали, помешали, — спешно поднялся Басманов, тряхнул кудрями и твёрдыми шагами покинул он покои царевича, даже не попрощавшись с ним.

***

Загодя переоделся Федор в простую чёрную одежду опричника, дабы не привлекать лишнего внимания, и, прихватив в закромах погреба баклажку вина, пошёл он к Ваське Грязному. Тот сидел подле железной клетки и в сердцах пересказывал Потапычу один из своих снов, который недавно увидел в пьяном бреду. — Оставь медведя в покое! — наклонился и закричал Басманов в самое ухо Грязному. — Уйди окаянный, — начал было Василий, но заметив выпивку в руках Федора, вмиг поменял свое настроение. — Прости, Федька, не признал. Я-то знаю, кой ты человек хороший. Неотрывно смотрел Грязной на алкоголь, отчего Басманов понял, что тот уже попался на его уловку. — Получишь эту и ещё одну сверху, если исполнишь мое веление. — Говои Федька, всё дя’ тя’ сделаю! — вскрикнул Васька, пошатываясь. — Метнись к Малюте домой и принеси мне ключи от подвалов с заключенными, — совсем уж по-лисьи заулыбался Федор, но во избежание вопросов быстро добавил, — так Царь приказал! — Тащи вторую! — закричал Грязной и скоро поспешил к дому Малюты, будто и совсем не был пьян. Где-то с получас получил Федор ключи, вручил Василию обещанную награду и направился в тюрьму. К большой удаче опричника, сторожевой спал, потому удалось Басманову пробраться к заручникам никем не замеченным. Отовсюду слышались стоны и плачь истерзанных пленных. Брезгливо поморщив нос, подступил кравчий к одному из заключенных и принялся опирать замок. Окровавленный узник, теряя сознание, не сразу понял, что его пришли освобождать. Окончательно очнулся он только когда Федор волок его по земле наружу. Подумал сначала избитый, что тащат его на казнь и принялся голосить, что есть мочи. — Да тише будь! — зашипел на него Басманов, — я помочь тебе хочу, на волю веду тебя, слышишь? На волю, — принялся трясти Фёдор мужика, стараясь привести того в чувства. Не поверил сначала пленный и уж было воспротивился, но когда понял он, что не врёт Басманов, когда увидел, что нет с ним ни Малюты, ни палача Терёшки, принялся слёзно благодарить опричника: — Скажи мне имя своё, боярин, век за тебя молиться буду! — от того, что свет в тюрьмах был слабый и бросал причудливые тени, не смог он разглядеть лицо своего спасителя. — За себя лучше помолись, — зло процедил сквозь зубы Федор и, достав нож, пригрозил мужику, — убирайся, а то прирежу, не пожалею. Выйти им так же удалось без проблем, чему Басманов был очень рад. Бросив мужика, который от долгого пребывания в заточении слеп сейчас от света и задыхался от свежего воздуха, поспешил Федор обратно к Грязному. — А теперь, Васютка, верни-ка эти ключики назад в дом Мальты да положь их где-то среди вещей Максима, — ласково молвил Басманов, прерывая своим появлением запойство Василия. — Э нее, Федька, мы так не договаривались, — стараясь говорить как можно чётче, ответил Грязной. — Ты у меня сейчас договоришься! — пригрозил Басманов, снова оголяя лезвие ножа и хватая соратника своего за ворот кафтана, прошипел, — кровь твою, гадкую, залью в баклажки заместо вина, что ты выпил, ежели сейчас не послушаешь моего приказа. Пшёл! И чтоб никому и словом не обмолвился о том, что виделись мы, и что говорил со мной!

***

Уезжая тогда от Басманова, завернул Максим к речушке. Напоил он коня своего и пустил его на вольный выгул. Сам же, промыв оставленную Федором ссадину, присел он у воды, принимая решения переждать какое-то время. Не хотелось ему возвращаться домой раньше остального объезда. Солнце согревало его, тишина вокруг расслабляла. Дал волю Максим мыслям своим, позволив ожить в воспоминаниях образу Варвары, её улыбке, зачарованному взгляду. Тяжко стало на душе у молодого опричника. Столкновение с Басмановым отобрало у него все силы, и сейчас, сидя у реки, не смог он сдерживать эмоции и слёзы свои. Заплакал Скуратов тихо и горестно. Плакал от тяжёлой участи свой, от того, что отец его лихими делами промышляет. Плакал и от переживания за Варвару и детишек её. «За что ей такое испытание? За какие такие грехи, Господь, ты послал ей злого мужа? За что гневаешься на неё?» — мнил Максим. А через время успокоился он, омылся прохладной водой, свистнул коня и поспешил восвояси. Не доезжая, малость, до дому, встретился ему Годунов. Слез Максим с коня и поздоровался с боярином. Раскинул руки, принялся обнимать Борис опричника. — Здравствуй-здравствуй, Максим Григорьевич. Откуда едешь такой сумной? — С объездом из деревни ближней возвращаюсь, — принялся было рассказывать Скуратов, как перебил его Борис. — Погоди, Максим Григорьевич, что это у тебя на шее? Кровь? — Да… Это я оцарапался. Ветка на пути попалась, я, не заметив её, проскочил мимо, а она и полоснула меня, — пробормотал Максим, вытирая наново выступившую кровь. — Хорошо ещё, что не сильно поранился, — сказал Борис, по-отцовски, ласково, глядя на Скуратова и благосклонно предложил, — загляни ко мне. Чай притомился с дороги. Перепочинь у меня, отобедай. Неудобно было отказывать Максиму столь добродушному приглашению боярина, а потому направились они к нему в избу. По велению Годунова накрыли на стол, подали чаши с вином и всякие яства. Максим, всё ещё прибывавший в думах своих, не отведал ничего из того, что стояло перед ним. Борис не оставил это не замеченным. — Отчего не вкушаешь блюда? — Простите, Борис Федорович, задумался о своём, — принялся оправдываться Максим и с отсутствующим взглядом потянулся он за чашей с вином, немного отпил. — Что за морока на тебя нашла? Не на службе ли случилось что? — услужливо поинтересовался Борис.  — Нет… не на службе, — неуверенно проговорил Скуратов, сомневаясь можно ли доверить мысли свои Годунову. — Неужто зазноба какая появилось? — спросил Годунов; лицо его озарила добрая улыбка, а в глазах снова читалось отцовское волнение. Борис показался Максиму приятным человеком. Наверное, не было рядом с молодым опричником никого подобного, кроме Варвары, с кем мог бы он легко говорить, не боясь осуждения и руганий. Оттого решил Максим открыть свое сердце Годунову да поделиться тем, что тяжким грузом лежало у него на душе. — И сам не знаю я, что чувствую, первый раз со мной такое… Всякий раз как думаю о ней сердце начинает быстрее биться, кажется, сейчас вырвется из груди, а дух захватывает до того, что и дышать иной раз сложно бывает. Постает образ её перед газами, стоит только очи закрыть, а ночью — во сне является. Не знаю, что и делать мне… — тихо заговорил Максим, стараясь выровнять дыхание и унять сердцебиение. — Не советчик тут я тебе буду, прости, Максимушка. Не опытен я в делах сердечных… — печально ответил Борис, а подумав чуток, добавил, — да может, дай знать её, действиями своими, что понравилась она тебе, а там гляди и чувства взаимны будут. — Да вот не знаю, смогу ли… Мужатая она… — склонил грустно голову Максим и продолжил, — больно мне видеть и знать, как обходится с ней муж её! Душа моя делится надвое от этого! — закричал опричник, подымая голову, с мольбой о помощи глядя на Годунова. — Да.… В худую ситуацию ты попал… — спустя время ответил Борис. — Но я вот, что скажу. Хорошо лечит сердечные недуги совестливая да полезная служба. Вними слова мои, да послужи подле отца! — Не по душе мне жестокости батюшки моего, — признался Максим, грустно опуская голову, — моя воля — уехал бы со Слободы, но не могу теперь… — На службе не только жестокость промышляет. Постарайся, глядишь, сердцем своим добрым ты и исправишь положение, — простодушно улыбнулся Годунов. — Спасибо Борис Федорович за приём, за угощения и за то, что выслушали, но пора мне, засиделся я у Вас, — засобирался Максим.

***

Воротясь домой, принялся первым делом Максим распрягать коня, прежде напоив его, потому немного задержался у конюшни. Как тут заметил он фигуру отца, что стремительно приближалась к нему.  — Ах ты, курва! Задумал отца родного подставить?! — люто закричал Скуратов, подбегая к сыну и крепко хватая его за одежды.  — Что случилось, отец? Отчего ты гневаешься на меня? — испугано спросил Максим. — Отчего?! Он ещё спрашивает! Извести меня хочешь?! Желаешь, чтоб Царь меня на корм псам пустил?! — стал трясти, что есть мочи он сына и, подняв ключи над головой его, принялся угрожающе махать ими. — Для чего украл их у меня сегодня?! Зачем выпустил татя?! Ты хоть знаешь, отребье, что мог со мной за это сделать Царь?! Ключики-то среди твоих вещей нашли, а заключенный где-то шатается на воле! Кто за него отвечать будет?! — Отец, пожалуйста, выслушай меня, — взмолил Максим, — не делал я ничего! Это, быть может, дело рук Федора Басманова! Один он на меня зуб точит, некому более! Да и не мог я сделать ничего подобного, я только воротился от Годунова! Неведомо, что сделал бы с сыном Малюта, в порыве ярости, как послышались издали крики опричников. — Нашли! Поймали беглеца! Далеко уйти не смог, раны у него кровоточить начали, вернули сейчас назад его, уже пытают, кто освободил его. Говорит — молоденький опричник, а имени называть не хочет. Быть может и поверил бы Малюта Максиму, но указал заключенный, пусть и, не называя имени, что освободил его молодец. — Сбрось свою личину милостивца. Окрови рученьки свои белые, тогда, глядишь и перестанешь отца сторониться, — в упор посмотрел Григорий на сына своего. — Твоя радость, Максим, что словили его, а то б ответил своей головой перед Царем, — зло плюнул под ноги Скуратов и поспешно пошёл допрашивать узника. Максим догадался, что причастен к этому Федор, и ярость закипела у него в крови. Но даже она не смогла перекрыть той горечи, которую носил девнесь молодой опричник в душе своей…