Башня
7 февраля 2026 г., 10:37
Её трясло. Высокие волны, захлестывающие причал, били и по основанию высокой, светло-желтой, точно свеча из лучшего воска, Башне Королевы-Жрицы.
Башню трясло от основания до изящного флюгера на позолоченной крыше, но хозяйку её ничто не могло поколебать. Её сердце — кремень. Руки её — ловкие как с иглой, так и в плетении кружева заклятий, — никогда не дрогнут.
Чары сворачивались в невесомое, кажущееся нежным, полотно, смертельные и страшные. И накрывали город и гавань. Королева — последняя надежда своего народа. Кому, как не ей, защищать, что осталось.
А осталось ли что?
Волна, выше прежних и много сильнее, нависла грозовой тучей над игрушечными по сравнению с ней стенами, слизнула последние корабли в гавани и обрушилась с грохотом. Башня содрогнулась.
Блеснула в руке тонкая длинная игла. Порой приходится идти на жертвы…
Она хотела не этого. Хотела быть лучше, сильнее, смелее и, быть может, добрее настоящей себя. Да был ли толк, если хочешь, но не можешь достигнуть желаемого. Двор говорил, что нет никого краше ее, что ветер живет в ее душе, пламя растекается в крови и чистой водой — скользнёт ручейком сквозь пальцы да оставит пустоту, — звучит её речь. Да только ветер пробежится, проведет мельком пальцами по волосам и унесется прочь. А с ним уйдет и душа. И пламя любое погасить недолго, умеючи. Что до искусной водной изменчивости, так нет беды заковать бурный хитрый поток в крепкие путы дамб и каменных чаш каналов. Глядишь, течет послушно по отведенным венам-водоотводам, служит. Так в чем же толк всех этих даров, когда вся жизнь — башня слоновой кости?
***
— Ты меня вообще слушаешь? Нет… Расцветает на бумаге, расчерченной запутанными линиями, ажурный приморский город. Он похож в моем воображении на невесомое тонкое кружево, подхваченное ветром и взмывшее тонкой тенетой в лазурную высь. Это не морская пена, но тысячи и тысячи вылепленных, вырезанных в скалах гнезд, превративших крепкий камень в нежный и хрупкий остов физалиса. И над каменной резьбой возвышается она — айвори тауэр. Символ самовольного ухода в себя, от общества, окружающего мира, проблем. Уход в мир внутренний, творческий, созданный тобой в первую очередь для себя, лишь потом — для тех, кем ты его наполнишь. — Я думаю, что нам надо попрощаться. Я уезжаю завтра в четыре утра. — Ты долго тянул. Славного пути, — отвлечься сейчас от рисования подобно смерти. Я почти нащупала взглядом место недостающей линии, тоненького штриха, который вдохнет в плоский мир рисунка душу. Ошибусь — придется начинать все по новой. — Ты и правда ничего не понимаешь? — Не понимаю чего? — звучит несколько глупо. Я морщусь, понимая, что ответ был дан еще до заданного вопроса. “Ничего”. Я не понимаю ничего. Но в чем это ничего конкретно заключается… — О чем ты? — Оля, выползи хоть на секунду из своих фантазий. Кружка больше нет. Его больше не будет. Никогда. Расформирован. Аллез, баста, кончился. — Да? Снова пристально вглядываюсь в собственный рисунок. Нет, все же потеряла. Как теперь нащупать этот волосок, что оживит пейзаж… Приходится снова отвлечься, чтобы осмыслить сказанное собеседником. Точно, он говорил, что уезжает. Кажется, начинаю понимать. — Хочешь сказать, что мы расстаемся? Не самое глупое завершение того, что лишь с натяжкой можно было бы назвать отношениями. Они и начались нелепо: совет молодежи организовал кучку энтузиастов в даже не столько полноценный класс изобразительного искусства, сколько в кружок по сомнительным интересам. Я сюда попала случайно. Просто для массовости загнали в кабинет и усадили за ватман малевать что-то, чего просит душа. Помнится, закрасила свой кусок листа черной гуашью и щедро сдобрила черноту бледно-серыми надгробиями. Вот тогда и появился он с дурацкой шуткой про нехватку света в моем мире и острой необходимости внести в этот мир лампу. Стал ли шутник светочем? Не уверена. И все же… В воцарившейся тишине слышно, как скребет по асфальту дворник, шелестят прошлогодние листья, разбавляя шорох метлы более чистым, будто бы свежим звуком. Единственный человек, который хотя бы делал вид, что ему не все равно, делал вид, что ему интересно, как я и чем живу, отворачивается от меня. И словно рвется последняя нить, почти неощутимая тень эмоции, связывающая окружающий мир и мою апатию. — Господи, Оля. Башня из слоновой кости. Весь твой мир — всего лишь башня из слоновой кости. И ты сама себя в ней заперла. Сама. На что я вообще надеялся?.. Перед глазами переплетение линий на тронутой акварелью плоскости. Что же, не сегодня. Сегодня я окончательно потеряла свое зрение. Быть может, не потеряю что-то иное, кажущееся хотя бы немного важным? — Я провожу. — Не надо. — Надо. Из любой башни надо рано или поздно выходить, правда?***
Не гнущуюся саму по себе ногу пришлось согнуть силой, помогая себе руками, чтобы сесть так, как привыкла садиться раньше. По-турецки. Пока я одна, никто и ничто не мешает мне рассмотреть уродливый кривой шрам, рассекающий колено, и четыре других, на голени, прячущихся большей частью под тонкой тканью беленьких гольф. Я ведь действительно тогда вышла. В городе царила поздняя весна, все дышало, вопреки поводу прогулки, ожиданием чего-то радостного, светлого. Жило в предвкушении чего-то грандиозного и всеобъемлющего. События ли? Чувства? Все произошло, пожалуй, слишком быстро. Так, как, собственно, и происходит всегда: резкий рев клаксона, истерика в визге тормозов, удар и вспышка боли, выжигающей все мысли и воспоминания, память о том, куда и зачем шел. Боли, оставляющей долгую темноту пограничья между “я ещё жива?” и “неужели все кончилось так?”. Было долгое безмолвие. Ни визгов. Ни сетований. Ничего, кроме оглушительной тишины. Было пятно света, тревожного, болезненно-желтого, будто вместо солнца негодный прожектор, сузивший поле зрения до расцвеченной ярким, кажущимся одновременно красивым и пугающим, багрянцем ноги, до мутно-белой и немного словно сахарной берцовой кости, смеющейся мне в лицо осколком. А после был распухший уродливый шмат мяса, закованный в прочную броню гипса. Притягательный в отвратительности сине-черных потеков, уходящих со временем сперва в зелень, а после в желтизну. Йор-Лук ложится рядом, обвивает меня, занимая большую часть кровати. Кладет морду на целое колено и шумно вздыхает. Взгляд авантюриновых глаз-бусинок скользит по мне, а после по разложенному на постели альбому. Смешанному. Состоящему как из рисунков, так и из фотографий. “Кто это?” — повисает вопросом в воздухе. Давать ответ не хочется, потому что ответ требует слов, а они клеймят. Порой клеймо ставить неправильно. Это все равно, что запирать кого-то другого в собственных заблуждениях и предрассудках. “Сигрун?” — Что? — притворно вздыхаю, давая понять, что не расположена говорить. Йор- Лук настаивает: “Кто это?” — Не знаю… считай, что сказочный принц, пытающийся вытащить из башни, как он думает, заточенную принцессу. Ну… или дракон, который скорее бы эту башню раздерет на мириады кирпичиков-осколков. “Драконы не рушат башен с принцессами. Они их охраняют от глупых посторонних консервных банок”. — Тогда точно сказочный принц. Луковка ловит оттенки горечи по несбывшемуся и легкого раздражения в голосе, а потому заканчивает в тон: “И жили они бы долго и несчастливо… Пока не померли в один день от тоски, если не прикончили друг друга раньше в склоках на основании взаимного недопонимания…” Молчим уже вместе, разглядывая фрагменты прошлого. “А ведь ты могла бы сделать его драконом. И можешь до сих пор. Всегда сможешь”. — Но надо ли? “Ты создаешь язвящие чашки, кусачие тарелки и полные кошачьего мурчания шторы. Ты сама можешь решить”. Под мурчание тяжелой бархатной шторы, умиротворяющее беззлобное переругивание посуды и клацанье стеклянных зубов сделать это все не сложно. А подключатся ниссе и прочие обитатели дома, станет и вовсе элементарно. И я могу решить сама. Может, даже решу.***
Что может вода, против вихря? Что может плетеное кружево слов против лезвий и лязганья стали? Скелетированная решетка города-физалиса разрушена извне и разрушена внутренними распрями, войной с самой собой. И лишь башня, мутно-белая узкая свечка, резная, что игрушечная слоновая кость высится над руинами сахарным клыком, охраняемая своим собственным драконом. Но тем ли?
