Вовне/Во мне

      Тоненькие ленточки бекона шкворчат в глубоком сотейнике, распространяя по кухне сытный мясной дух. Йор-Лук нетерпеливо перетаптывается на месте, нет-нет, а пытаясь оторвать передние лапки от пола и, оперевшись на стекло духового шкафа, заглянуть в посудину.       “Что это будет? Суп со шкварками? Картошечка? Не важно, что-то вкусное!”       — Разве ты не должен предпочитать что-то духовное физическому?       “Отстань, чревоугодие не грех. Грех — отказываться от вкусной еды”.       — Вообще-то, грех…       “Ой ли. Ты не из тех верунов, что поддерживают это заблуждение. Давай, я хочу финальный результат. Готовь!”       — Помог бы.       На самом деле привлекать своего не-дракона к готовке я не собираюсь. Это было бы самой пропащей затеей, когда у тебя порубленный на полосочки кусок телятины ждет, когда дойдет до нужной температуры масло. Я могу говорить, что Луковка ест что-то нематериальное и метафизическое, но полностью в том, что моя животинка не пробудит хищные инстинкты, не уверена. Брусочки мяса летят в сковороду, шипит оскорбленно масло, но накрытое крышкой затихает. Обижаться ему недолго — уже скоро я переложу все содержимое во все тот же сотейник.       Снова стучу ножом по деревянной доске. Луковица мельчает, бьет едким духом в нос, вышибая слезы, так что приходится пару раз хлюпнуть. Йор-Лук тут как тут с ценными замечаниями: “Не реви. Все будет хорошо”.       В чем-то он, пожалуй, прав. Когда режешь лук, можешь всплакнуть заодно и по более существенному поводу. Как, в целом, вообще за готовкой можно скинуть груз образовавшихся проблем. Кулинарить тоже своего рода терапия и медитация. Отобьешь мясо — выпустишь накопившиеся злость и бессильную ярость, нашинкуешь овощи — упорядочишь мысли. А уж если замахнулся на крем-суп, то сам рецепт велел долго и методично вымешивать все, приходя через принятие и обретение спокойной терпеливости чуть ли не к дзену. Возможно, первый, кто достиг сатори, был просто любителем морковного или тыквенного крем-супа.       “Ты что делаешь? Перестань!” — не-дракон прикусывает меня за лодыжку, когда в сковороду лью тонкой струйкой воду. Шипение испаряющейся влаги ему кажется немного тревожным знаком. Приходится несильно треснуть лопаточкой по одному из рогов, чтобы отстал от ноги. Так надо. Еще несколько минут, и я переложу все в сотейник и засыплю овощами.       — Мешаешь. Не знаешь, что делаю, так не лезь. Наблюдай со стороны и мотай на ус. Они у тебя длинные, весь рецепт запомнится.       Йор фыркает, запрыгивает на кухонный угловой диван, занимая собой все пространство, и недовольно сверлит меня взглядом. Чуть подрыкивает, когда в сотейник летят жарено-тушеные кусочки мяса и моркови, а после зазолотившийся лук и темная отмоченная фасоль с томатной пастой. Да, Йор-Лук, ты прав, томаты тут не совсем аутентично смотрятся. Но так надо.       Чем ближе конец приготовления блюда, тем больше нервничает Йор. Уже не просто перебирает лапками, но беспокойно вертится, выкручивает длинное змеиное тело, то падает, задрав лапки и свесив голову, чуть подрагивая в предвкушении, то снова вскакивает на все четыре конечности и водит носом.       Тяжелая глиняная тарелка встает на стол рядом с усатой мордой. Не-дракон разрывает мордой овощи, добираясь до бекона и кусочков мяса. Отфыркивается, глотая добычу, от поднимающегося вверх пара. Пахнет сытно мясом, чуть тянет землистым призвуком бобов и репки, прибивается легкий пряный аромат специй.       “Фкуфно. Но мало”.       — Грютты всегда мало. Ее, наверное, потому и делали котлами, чтобы все от пуза наелись, спокойно прося добавки.       “А ты дашь?”       — Дам.       “Оно пахнет домом, — замечает Йор-Лук, пока я накладываю в миску вторую порцию, — знаешь, тем, в который хочется попасть, но ты никогда там не был. Кошачьей дверцей, фьордами и Йолем… вот только выглядит…”       — Как развалины?       “Как развалины, да. Будто что-то потерял. Что-то важное и нужное. Почему?”       — Потому что Хвёдрунг.       Ассоциация сложная, но ужасно стойкая. Когда я готовила грютту в первый раз, готовила для него. И думала о нем. А где Хвёдрунг, там, как ни крути, без разрушений не обойтись. Рагнарёк и все связанное… И можно было бы уйти в объяснения, рассказывая о снах, о привидевшемся на зыбком стыке яви и дрёмы, в каком-то мистическом трансе.             Только зачем?

***

      Пальцы переворачивают, вертят чуть сплюснутый, похожий на эллипсоид кристалл кварца. Полупрозрачный, с мелкими белыми и фиалковыми, розово-сиреневыми и чуть голубоватыми прожилками, он кажется невероятно красивым. Даже пронзившая наскозь игла не портит вида кристалла.       — Осторожнее, не урони.       — Плохая примета?       Собеседница не отвечает, но и камешек не спешит отобрать. Я же не спешу его положить обратно на бархатную подушечку шкатулки. Хочется вертеть, смотреть, как вкрапления то кажутся облаками, то тяжелыми, полными снежных хлопьев тучами, то складываются в нежно щепчущее лазурное море. Кристалл вертится в пальцах, переливается под солнечными лучами, отбрасывая забавных солнечных зайчиков, пока не соскальзывает, не выпадает из рук, летя на каменный пол. И поймать его нет никакой возможности —слишком медлительное для такого тело.       По гладкой поверхности кристалла идут трещины. Светятся потусторонним, мертвенно-желтым светом.       Закладывает уши от грохота.       Одна за другой молнии вспышки прорезают небосвод. Слепят глаза. А после наступает леденящее, пробирающее дрожью по позвоночнику, безмолвие.       И вовсе не молнии прорезали небо, а трещины, что змеятся по кристаллу, отразились на нем. Отлетают осенними листьями топазовые чешуйки, опадают, планируют к земле, но не достигают ее, рассыпаясь хлопьями белесого пепла. И там, где ты привык видеть голубое око Великана, остается больного, желтовато-гнойного цвета свод.       Вдребезги рассыпается безмолвие под ревом стотысячной толпы, с каким отступает от стен города море. Отступает, чтобы остановиться в миг и рвануть вперед неудержимой мощью, чтобы затопить, разрушить до основания.       Прорезает чуть западнее башни желтизну алой вспышкой и гнойник небосвода заволакивает черными, нестерпимо пахнущими серой и гарью тучами.       Ползет по спине склизкостью, перебирает сотней колких лапок многоножка паники. И окончательно обездвиживает, не дает вдохнуть ужас после совсем тихого и совсем не обвинительного вздоха за спиной:       — Что же ты наделала…

***

      Грютта лежит на тарелке горкой. Чуть поблескивают крутые бочка красной фасоли жирком от бекона. Капельки подливки, кажется, отражают колеблющееся пламя свечи на небольшом алтаре. Словно бы чуть светится небольшая глиняная тарелка, поставленная на расшитую алыми нитями салфетку. Грютта — всего лишь овощное скандинавское рагу. Смесь бобовых, репки и мяса со специями. Но даже Йор-Лук заметил, что что-то в ней есть от развалин…