friendly fire.

      Следующий вечер был наполнен рождественской музыкой, плывущей в холодном воздухе, словно обещание чего-то волшебного. Они неторопливо шагали через парк к амфитеатру, и с каждым шагом под ногами похрустывал тонкий слой подмёрзшей травы. Огни были повсюду: натянутые гирляндами между деревьями, мерцающие в кронах, свернувшиеся калачиком на инсталляциях в траве, изображающих разнообразные декоративные сцены. Тёплое золотистое свечение разливалось по снежным проплешинам, окрашивая всё в оттенки мёда и янтаря. Юджи как раз принялся с радостью описывать самую нелепую из них, когда они проходили мимо, и голос его звенел от искреннего веселья. — Дельфины? — Годжо в смятении качает головой, и в его тоне слышится притворное отчаяние. — Святость Рождества уничтожена. Где все эльфы? Юджи смеётся, и тёплое облачко пара срывается с его губ в морозный воздух. Они проходят мимо ярко освещённого морского пейзажа, и от инсталляции исходит мягкое жужжание электрических огней. — По крайней мере, их изобразили в рождественских колпаках, — утешает он, щурясь на другую композицию с мигающими лампочками, имитирующими движение волн. — Но в следующей есть несколько эльфов! О, подожди, не обращай внимания. Это пчёлы. Извини. Годжо издаёт протяжный, полный театрального страдания стон. — Отведи меня к горячему шоколаду, пока я не потерял всякую надежду, — требует он, и в его голосе пробиваются нотки искреннего нетерпения. Они сворачивают в сторону небольшой закусочной, и Юджи ведёт их к столику с напитками для взрослых. Пахнет жжёным сахаром, пряностями и тем особенным, густым ароматом горячего шоколада, от которого сразу становится уютно. Юджи роется в карманах куртки в поисках наличных, но прежде чем ему удаётся их обнаружить, Годжо делает небольшой шаг вперёд и без малейших колебаний обращается прямо к продавцу, словно с лёгкостью прочитав его местоположение по звуку дыхания и шороху одежды. — Два горячих шоколада, — заказывает он, и Юджи удивлённо моргает. Продавец проверяет их удостоверения личности и забирает деньги, прежде чем обернуться к бочонкам, наполненным бурбоном и какао. Годжо слегка улыбается Юджи, будто бы чувствуя его растерянность каждой клеточкой своего существа. — Не так уж я и беспомощен, а, — мягко поддразнивает он, легонько сталкивая их локтями. От этого короткого соприкосновения по руке Юджи пробегает электрический импульс. Юджи краснеет от смущения, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — Я и не думал так, — бормочет он. — Тебе не нужно было платить, это собирался сделать я. Годжо смеётся — низким, обволакивающим смехом, который, кажется, проникает Юджи прямо под кожу. — Я пригласил тебя на свидание, поэтому плачу. Ты можешь оплатить следующее. Юджи смотрит на Годжо ошеломлённо и даже недоверчиво. Когда вчера тот позвал его встретиться, он подумал, что это не более чем случайность, мимолётная прихоть. Когда мужчина действительно пришёл за ним и забрал ровно в семь, Юджи решил, что это просто удачное стечение обстоятельств, и приготовился сполна насладиться вечером — ведь другого такого шанса у него, вероятно, никогда не будет. В конце концов, он всего-навсего двадцатипятилетний выпускник колледжа с ужасающими долгами, ютящийся в жалкой однокомнатной квартире. Он до сих пор ест куриные наггетсы, приготовленные в микроволновке, и иногда забывает расчесать волосы. Он не совсем то, что можно было бы назвать «хорошим уловом». Годжо тихо напевает себе под нос — какую-то праздничную мелодию — и протягивает руку, чтобы запустить пальцы в волосы юноши, мягко притягивая его к себе. Прикосновение тёплое, бережное, зарывающееся в пряди у самого затылка. — Нам придётся поработать над этим, — с лаской в голосе произносит мужчина, и его дыхание чуть шевелит волосы Юджи. Юджи охотно наклоняется к теплу, хотя сердце его почти подскакивает к горлу. Он не может не заметить, как чертовски хорошо пахнет Годжо — дорогой парфюм, сандал, что-то едва уловимо цитрусовое. — Над чем? — спрашивает он слегка просевшим голосом, ненавидя себя за то, как предательски дрожат слова. — Уверенностью, — отвечает спутник, нежно поглаживая его волосы. Подушечки пальцев мягко массируют кожу головы, и Юджи едва сдерживает рвущийся наружу вздох удовольствия. — Почему бы тебе не принести нам напитки? Сглотнув, когда ласкающая рука соскользнула с его головы, оставив после себя ощущение утраты, Юджи заставил себя отступить и взять у продавца два стаканчика с дымящимся напитком. От картонных стаканчиков исходило приятное тепло, греющее озябшие пальцы. Он протянул один из них в ожидающую руку Годжо и сделал осторожный глоток из своего, мгновенно оценив и согревающую теплоту шоколада, и крепость бурбона, мягко обжигающего горло. Вкус был насыщенным, с горьковато-сладкими нотками какао и дымным послевкусием. Годжо издал собственный довольный звук — что-то среднее между мурлыканьем и приглушённым стоном — и удовлетворённо облизал губы, что, конечно же, сразу привлекло безраздельное внимание Юджи. Он поймал себя на жгучем желании отведать этот опаляюще сладкий вкус не иначе как через эти несправедливо соблазнительные губы. Однако он заставляет себя отвести взгляд и, поражённый собственной жадностью, делает ещё один быстрый, почти судорожный глоток. Они продолжают неспешную прогулку, ведя непринуждённую беседу. Юджи наблюдает за Годжо с возрастающим любопытством и надеется, что смотрит на него не слишком явно. Он ничего не может с собой поделать, ожидая, что в любой момент провалится в небытие и весь этот вечер окажется не более чем изощрённой фантазией, которую придумал его собственный жестокий разум. Слишком уж невероятно для него — быть рядом с кем-то вроде Годжо. Итадори замечает, как Годжо пробирается сквозь редкую толпу, почти не чувствуя неуверенности. Кажется, он использует свою трость скорее как отражение своего состояния, чем из реальной необходимости. Лениво и беззаботно он покачивает ею перед собой, несмотря на случайные препятствия. Его походка, поведение — вся его суть настолько противоречит привычному архетипу слепоты, что Юджи чувствует себя немного сбитым с толку, ведь он всегда усваивал информацию скорее визуально, чем вдумчиво. Он задаётся вопросом: родился ли Годжо слепым и кропотливо учился всему, что теперь кажется в нём таким естественным, или же что-то произошло, когда он был моложе, и ему пришлось приспосабливаться к новым особенностям своего тела? Отсюда ли эта поразительная уверенность в поведении, в каждом жесте? Может, он просто знает, помнит на уровне мышечной памяти или ощущений, каково это было раньше? Чувствовал ли он когда-нибудь обиду, горечь, боль утраты?.. Внезапный смех Годжо вытряхивает Юджи из его болезненного любопытства. — Ты так много думаешь, что мне кажется, я слышу твои мысли, — поддразнивает он, и в его голосе звучит смесь веселья и странной, почти интимной нежности. Юджи чувствует, как его лицо заливает жаром. — Извини, — быстро говорит он, стараясь, чтобы голос не звучал так виновато, как он себя ощущает. — О чём ты говорил? — О, просто я надеюсь, что мы сможем попасть на вечернее шоу позже. В прошлом году они устроили бурлескный номер с непослушными помощниками Санты, которые взаимодействовали с толпой. Они были восхитительно умелыми, — признаётся он, наклоняя голову к Юджи с многозначительной ухмылкой, которая всё ещё очевидна, несмотря на тёмные очки, и допивает остатки своего напитка. Юджи кажется, что его челюсть сейчас выскочит и покатится по брусчатке. — А? Что? Годжо запрокидывает голову и смеётся — свободно, беззаботно, и этот смех эхом разносится среди деревьев. — Шучу, это чисто семейное мероприятие, — успокаивает он, но плутовская ухмылка на его губах говорит об обратном. — Хотя это немного оживило бы ситуацию, как думаешь? Это вызывает у Юджи смешок, и он качает головой, всё ещё чувствуя, как пылают кончики ушей. — Да, начиная с цены билета. Продолжая смеяться, Годжо обнимает Юджи свободной рукой за плечи, всё ещё сжимая в пальцах пустой стаканчик. Прикосновение тяжёлое, тёплое, уверенное. — Чувство юмора, — восхищённо напевает он. — Кажется, у меня только что подкосились колени. — Юджи слегка спотыкается, когда Годжо с радостным смешком добавляет: — Похоже, мы оба сейчас упадём в обморок. Юджи бережно забирает пустой стаканчик из пальцев Годжо и выбрасывает его в ближайший мусорный бак. Не зная, куда деть руки, он на мгновение колеблется, прежде чем обвить спину Годжо и нерешительно положить ладонь на противоположное бедро. К его безмерному облегчению, Годжо улыбается в ответ и издаёт тихий, довольный звук, чуть заметно наклоняясь к нему. Они оба замолкают, когда подходят к амфитеатру. Юджи выбирает для них свободное место на бетонных скамьях, спускающихся к сцене. Холодный камень мгновенно даёт о себе знать даже сквозь плотную ткань брюк. Оркестр уже играет, и Юджи узнаёт знакомую мелодию «Deck the Halls», которая плывёт над парком и эхом отражается от голых ветвей деревьев. Вокруг сидит не так уж много людей. Парк достаточно мал, чтобы большинство посетителей предпочитали гулять, наслаждаясь огнями и слушая музыку издалека, а не толпиться вокруг оркестра. Юджи это нравится — камерность происходящего делает момент более личным, почти сокровенным. Мелодии представляют собой сокращённые версии самих себя и красиво перетекают от одной к другой, плавно переходя в мягко покачивающуюся музыку. Юджи ловит себя на том, что негромко подпевает, и улыбается собственным мыслям, когда слышит, что Годжо делает то же самое — его голос звучит тихо, но на удивление чисто. Они уже сидят рядом, но после пары песен невольно прижимаются друг к другу, делясь теплом, и Юджи чувствует, как от Годжо исходит жар, пробивающийся сквозь слои одежды. В какой-то момент он ощущает, как рука Годжо проскальзывает под его локоть, чтобы взять его ладонь и осторожно сжать. Пальцы у мужчины длинные, прохладные снаружи, но тёплые там, где касаются его кожи. Юджи нервно сглатывает и застенчиво сжимает их в ответ, чувствуя, как в груди разливается щемящее тепло, когда краем глаза замечает улыбающегося Годжо. После нескольких знакомых классических произведений время будто замедляется вместе со звенящим вступлением, которое быстро подхватывают струны арфы, мягко имитируя перезвон колокольчиков. Мелодия смягчается и углубляется по мере того, как вступают остальные инструменты — медь и струнные соединяются, неуклонно выстраиваясь в волнообразные звуковые волны, окутывающие амфитеатр. Юджи заворожён, даже если не узнаёт музыку. Он слегка покачивается в расслабляющем темпе, позволяя звукам проникать в самое сердце. Рядом он чувствует движение Годжо и поворачивается, чтобы узнать, нравится ли ему тоже, — но замирает на месте, когда Годжо заканчивает снимать очки и откладывает их на скамейку рядом с собой. Юджи забывает, как дышать. Голубой. Это всё, что он может видеть. Яркие, поразительные голубые глаза, смотрящие вперёд, но не видящие, мягко светящиеся светом, украденным у огней, заполнивших амфитеатр. В них отражаются крошечные искорки гирлянд — словно далёкие галактики, пойманные в радужку. Юджи теряет дар речи, принимая уязвимость, выставленную напоказ, и изгиб неповиновения, который постоянно играет в уголке рта Годжо. Что-то трагичное и совершенно неприкасаемое. Впервые Годжо, кажется, не замечает взгляда Юджи, слишком поглощённый звуками разливающейся вокруг них музыки, и юноша расслабляется от облегчения. Если эти опустошающие глаза окажутся ещё ближе, чем сейчас, он знает — сгорит заживо, без остатка. Он не может отвести взгляд. Он этого не хочет. Всё, чего он хочет, — чтобы этот образ навсегда запечатлелся в памяти, и однажды, оглядываясь назад, он смог бы вспомнить, каково это было — сидеть здесь, рядом с этим невероятным человеком, чувствовать его тепло, видеть его таким открытым. Он знает Годжо меньше суток, а Юджи уже думает, что влюбляется в него. С прерывистым вздохом он сжимает руку Годжо чуть крепче, и большой палец мужчины немедленно отвечает — мягко поглаживает его костяшки.

***

Уже поздно, когда оркестр наконец заканчивает свой полный сет. Несмотря на холод, пробирающий до костей, они решили остаться до самого конца — ни один из них не хотел называть это ночью, пока всё не закончится хорошо и по-настоящему. Когда музыканты начинают собирать инструменты и на сцене гаснут последние лампы, они неохотно встают, чтобы уйти. Правая рука Юджи окоченела от холода даже в кармане куртки, пальцы почти не гнутся, но левая, зажатая в ладони Годжо и засунутая в карман его пальто, остаётся приятно тёплой. Он держится за неё и не хочет разрывать контакт, когда они вместе выходят из амфитеатра и возвращаются на парковку. От земли поднимается лёгкий морозный пар, дыхание срывается с губ белыми облачками. Годжо так и не надевает очки, и Юджи видит, что его щёки и кончик носа порозовели, а глаза сияют в свете парковых фонарей. Он воображает себя не в лучшей форме, хотя, по общему признанию, больше похож на замёрзшего тролля, чем на неуязвимого ледяного короля. — Напомни мне в следующий раз, когда мы решим, что было бы неплохо устроить свидание на открытом воздухе в середине зимы, принести шарф, — жалуется Годжо с подчёркнуто натянутым вздохом, и его дыхание завивается в морозном воздухе причудливыми завитками. Юджи тихо посмеивается про себя, очарованный тем, как уголки глаз Годжо покрываются морщинками, когда он улыбается. — Я так и сделаю, — обещает он, и это обещание отдаётся в груди теплом. Без музыки тишина кажется оглушительной, и звук их шагов слишком громко отдаётся в этой пустоте вдоль протоптанной грунтовой дороги. Юджи начинает ёрзать, чувствуя себя обязанным сказать хоть что-то, пока всё не стало неловким, но его разум предательски пуст. Всё, о чём он может думать, — это о том, что не хочет просыпаться завтра, потому что, если он закроет глаза сегодня, всё вернётся на круги своя, и это окажется лишь сном. Он пытается отлепить язык от нёба и выдавить хоть слово, когда Годжо начинает весело напевать «Jingle Bells» — легко, беззаботно, попадая в ритм их шагов. Юджи замолкает, глядя на искреннее выражение удовольствия на лице Годжо. — Ты любишь только праздничную музыку? — слышит он собственный вопрос и удивляется, как ровно прозвучал голос. Годжо пожимает плечами и заканчивает напевать мелодию, последняя нота тает в воздухе. — Не обязательно. Мне нравится инструментальная музыка. Жанр на самом деле не имеет значения, — он слегка поворачивает голову в сторону Юджи, и его незрячие глаза, кажется, почти находят его лицо. — А тебе? Дрожь пробегает по спине Юджи, когда этот взгляд направляется на него, хотя на самом деле он не совсем смотрит в глаза. Есть в этом что-то пронзительное, обнажающее. — Не знаю, — честно говорит он. — У меня нет особых предпочтений. Но сегодня я наслаждался музыкой. Годжо сверкнул зубами в снисходительной улыбке. — Без предпочтений? Что ж, тогда нам придётся обратить тебя в симфонии, не так ли? У этого есть дополнительный бонус: ты будешь казаться невероятно претенциозным на званых ужинах. — Отлично, я всегда хотел быть снобом, — шутит он, и от собственной дерзости у него теплеет на душе. — Но лучше, если ты пойдёшь с кем-то столь же претенциозным, — серьёзно говорит Годжо. — Лучшее развлечение — это удвоить напыщенность. — Конечно, — торжественно соглашается Юджи, с трудом сдерживая улыбку. — И тебе нужно будет устроить несколько публичных проявлений любви, — добавляет он. — Иначе теряется весь смысл. Вся цель состоит в том, чтобы закатывать глаза и томно вздыхать. Ещё лучше, если в ход пойдут языки. Юджи смотрит на него, чувствуя, что чего-то не до конца понимает, но всё равно кивает: — Хорошо…? Они достигли конца тропы и вышли на парковку. Рядом Юджи узнаёт Идзити — того самого водителя, который забрал его из дома и отвёз в парк. Мужчина кивает в знак приветствия, когда они приближаются, и открывает заднюю дверь уже прогретой машины. Юджи чувствует, как волна тепла из вентиляционных отверстий окатывает его, отогревая замёрзшие пальцы ног и заставляя блаженно вздохнуть. — Идзити, это частный парк? — внезапно спрашивает Годжо, вынимая руку из кармана, но не отпуская ладони Юджи, так что тому приходится в смущении переминаться рядом, отчаянно желая тёплого уюта салона. — Я не уверен, сэр, — медленно отвечает Идзити, хмурясь. — Хотите, чтобы я узнал? — Да, сделай это. И назначь встречу, — говорит Годжо, усаживаясь в машину и утягивая Юджи за собой. Салон пахнет дорогой кожей и едва уловимым ароматом его парфюма. — Любой, кто думает, что рыбы и насекомые — подходящие рождественские украшения, явно потерял связь с реальностью и не должен обладать такой властью над обществом. Сделай им предложение. Идзити вздыхает, его глаза темнеют, когда он умоляюще смотрит в потолок автомобиля. — Чтобы купить парк, сэр? — Ага! — Годжо ослепительно ухмыляется. — С логистикой разберёмся позже. — Да, сэр, — бормочет Идзити, тихо закрывая дверь и обходя машину, чтобы сесть за руль. Юджи недоверчиво разглядывает странного человека рядом с собой. — Вы хотите купить парк, потому что вам не нравятся украшения? — недоверчиво переспрашивает он. Годжо усмехается, явно удивлённый его реакцией. — Частично, — признаёт он, и брови Юджи взлетают до линии роста волос. — Но на самом деле больше ради благоустройства. Тропы повсюду обнажают корни деревьев и камни, а сама дорожка неровная — где-то вытоптанная сильнее, чем в других местах. Идзити заводит машину и плавно выезжает на дорогу, пока Годжо продолжает: — И вместо нормальной зоны отдыха с ванными комнатами у них огороженная территория с палатками, где люди покупают дорогие закуски. — Нахмурившись, он с запозданием добавляет: — А бетонные сиденья в амфитеатре дешёвые и крошатся. Юджи с изумлением наблюдает, как Годжо поднимает их соединённые руки и кладёт их себе на колено, рассеянно проводя большим пальцем по костяшкам Юджи. Прикосновение почти интимное, успокаивающее. — Я ненавижу, когда люди пренебрегают своими обязанностями, — серьёзно говорит он, и у Юджи возникает чёткое ощущение, что этот разговор имеет мало общего с восстановлением старых парков. — Я забочусь о том, что принадлежит мне. Слова тяжело повисают в воздухе между ними, и Юджи издаёт неопределённый звук в ответ, не зная, что сказать, и, по общему признанию, отвлёкшись на то, как Годжо поворачивает его руку и медленно проводит по ней пальцами, будто пытается прочитать линии на ладони. — В любом случае, я не могу простить им шмеля, — шутит он, отбрасывая странное ощущение, прежде чем оно успевает укорениться, и игриво поглаживает центр ладони Юджи. От этого простого движения у юноши перехватывает дыхание. — Как бы то ни было, мы должны поговорить об этом званом ужине. — Званый ужин? — эхом повторяет Юджи. — Следующий уик-энд. У тебя будет достаточно времени, чтобы отточить свой музыкальный вкус и придумать несколько дерзких фразочек. Юджи моргает, на мгновение гадая, нет ли у него аневризмы. Вся эта ночь начинает казаться ему плодом разыгравшегося воображения. — О чём ты говоришь? — спрашивает он, искренне сбитый с толку. — Я думал, это была шутка. Глаза Годжо оказываются в опасной близости от его собственных, и его губы изгибаются в понимающей хитрой усмешке, когда Юджи замирает, резко втянув воздух. — Ах, — бормочет он так тихо, что Юджи почти не слышит. — Близко, не так ли? Юджи смотрит вниз и видит, как Годжо нежно берёт его за запястье и начинает поглаживать чувствительную кожу с внутренней стороны. Тепло, похожее на слабый обжигающий ток, распространяется от его руки к лицу, и тёмный румянец, заливающий щёки, не имеет ничего общего с холодом. Годжо мягко посмеивается, и его дыхание касается кожи Юджи. — В следующие выходные, — повторяет он. — Если ты свободен, я хотел бы взять тебя в качестве моей пары. — На вечеринку? — спрашивает Юджи слегка задыхающимся голосом. — Что-то вроде этого, — поддразнивающе и озорно признаётся он. — Скорее, неформальная встреча знакомых. Во время ужина. — Я не знаю… — Юджи неуверенно замолкает, испытывая иррациональное чувство, что согласиться сейчас — всё равно что заключить сделку с дьяволом. — Безлимитный алкоголь? — Может быть, в другой раз, — говорит он наконец, живо представляя себе «неформальную встречу», полную красивых людей, сочащихся деньгами, и понимая, что если он споткнётся посреди всего этого, это станет полной катастрофой. Годжо надувает губы, и в этом жесте столько мальчишеской обиды, что Юджи едва не улыбается. — А что, если я пообещаю помочь тебе набить сумку из буфета? Неограниченное количество хлебных палочек. Юджи невольно фыркает от смеха, и Годжо, кажется, воспринимает это как одобрение. — Пожалуйста, — умоляет он, и его голос звучит почти по-настоящему жалобно. — Я обязан там присутствовать, и если ты будешь рядом, это не будет настолько невыносимо. — Ты меня почти не знаешь, — замечает Юджи. — Откуда тебе знать, что через неделю ты всё ещё захочешь меня видеть? Годжо наклоняет голову и, кажется, действительно обдумывает вопрос. Юджи ожидал, что он отшутится или отмахнётся какой-нибудь дерзкой фразой — тогда они могли бы вместе посмеяться, а после установить некоторую дистанцию, когда неизбежная неловкость даст о себе знать, и оба молча признают новые границы с взаимным уважением и пониманием. Юджи не пошёл бы на вечеринку. Годжо забыл бы его имя через несколько дней. И на этом всё закончилось бы — чисто и аккуратно, без особого ущерба. Только Годжо этого не делает… Вместо этого он крепче сжимает запястье Юджи и притягивает его ближе. Свободной рукой он осторожно тянется вперёд, пока кончики его пальцев не касаются челюсти Юджи и не скользят вверх, зарываясь в его волосы. Юджи не в силах сопротивляться — он подаётся вперёд и совершенно перестаёт дышать, когда Годжо замирает в миллиметре от его губ. Юджи закрывает глаза, потому что больше не может терять себя в этих синих глубинах — слишком близко, чтобы не утонуть, — и сам сокращает крошечное расстояние между ними. Он целует нежно, неуверенно, не зная, будет ли это приветствоваться, и Годжо отвечает ему тем же, следуя его примеру и позволяя ему задавать темп. Сначала Юджи пытается сдерживаться, вздрагивая, когда Годжо наклоняет голову под идеальным углом и проводит языком по линии его губ, почти ломая его решимость. Юджи тяжело дышит через нос и запускает пальцы в непослушные волосы Годжо, поддаваясь неумолимому желанию, которое преследовало его с того самого момента, как Годжо вошёл в кафе. Кажется, он только что застонал, и от этого отчаянного, сдавленного звука у него загораются уши. Годжо улыбается прямо в поцелуй, и Юджи почти теряет равновесие, когда его прижимают к углу заднего сиденья — там, где дверь касается спины. Одна рука Годжо обвивается вокруг его затылка, защищая, а другая упирается в дверную панель, загоняя его в угол, окружая собой, своим теплом, своим запахом. Губы Юджи раскрываются сами собой, ему не терпится получить больше, и он задыхается, когда поцелуй перерастает во что-то откровенно непристойное. Горячее, влажное скольжение языка вырывает из его горла ещё один неловкий, сдавленный звук, и вспышка желания обжигает каждый нерв в его теле. Он выгибается навстречу, цепляется за Годжо, и на какое-то безумное, ослепительное мгновение забывает, где находится. Юджи вспоминает об этом, только когда слышит деликатное покашливание с переднего сиденья и размеренное щёлканье сигнала поворотника. Усилием воли он отпускает волосы Годжо и вместо этого упирается ладонями в его плечи, слегка отворачиваясь, чтобы прервать поцелуй, хотя его тело отчаянно умоляет продолжать. — Мне так жаль, — выдыхает он, сгорая от смущения. Годжо отстраняется лишь на несколько сантиметров, его руки по-прежнему удерживают Юджи в плену. — Я… эм… не хотел. Господи… — Он с силой опускает глаза, не в состоянии смотреть на Годжо. Сначала Годжо не отвечает, и Юджи осторожно поднимает взгляд на его лицо… Ему приходится подавить бесстыдный стон при виде этого зрелища. Волосы растрёпаны, губы блестят, а глаза потемнели и горят неприкрытой похотью. Это всё, что Юджи может сделать, чтобы не притянуть его к себе снова. — Не извиняйся передо мной, — фыркает Годжо, хотя в его голосе слышатся низкие, примитивные нотки. Он снова наклоняется, но на этот раз нежно целует Юджи в лоб — долгим, почти благоговейным прикосновением, — затем отстраняется и садится прямо. Оба молчат, приходя в себя и пытаясь утихомирить реакции собственных тел. Юджи решительно отказывается смотреть в сторону водительского сиденья. — Чтобы ответить на твой вопрос, — начинает Годжо, и его голос теперь звучит мягко, бархатисто, совсем не так, как несколько секунд назад, — я просто знаю. Я знаю, что захочу увидеть тебя через неделю, потому что не могу вынести мысли о том, чтобы отпустить тебя сегодня вечером. — Он откидывает голову на подголовник и вздыхает, и на его лице расцветает улыбка. — Если бы я не думал, что это оттолкнёт тебя или заставит возненавидеть меня, я бы отвёз тебя к себе домой и не выпускал из постели всю неделю. Может, даже дольше. У Юджи перехватывает горло, когда он сглатывает. — Это очень… честно с твоей стороны, — удаётся ему выдавить, и он сжимает руки в кулаки, чтобы не дать им снова потянуться к Годжо. — Но ты прав. В каком-то смысле. Я бы хотел, чтобы ты по-прежнему уважал меня утром, — признаётся он, и острая потребность пронизывает его, пока эти слова вызывают у Годжо тихий, довольный смех. — Не искушай меня, — предупреждает он тихо и жадно. Юджи вздрагивает и нерешительно протягивает руку, чтобы накрыть ладонь Годжо своей, когда машина останавливается перед его квартирой. Он чувствует, как сжимается грудь от необходимости положить конец этому вечеру, и не знает, когда это случится снова — и случится ли вообще. — Я подумаю об этом, — признаётся он и уточняет, заметив, как Годжо слегка хмурится: — Насчёт следующих выходных. Я подумаю о том, чтобы пойти. С тобой. Годжо выпрямляется в кресле и улыбается, поворачивая руку, чтобы пожать ладонь Юджи с подчёркнутой теплотой. — Я искренне надеюсь, что ты подумаешь об этом. Очень серьёзно подумаешь. Юджи испускает прерывистый вздох, пытаясь успокоить расшатанные нервы, и не может удержаться от нервного смешка. — Верно, — он ослабляет хватку, чтобы выйти из машины, но Годжо внезапно снова сжимает его пальцы, привлекая внимание, и втягивает в ещё один мягкий, сладкий поцелуй — он длится всего несколько секунд, но от него в груди разливается тепло, а голова идёт кругом. — Я зайду к тебе в кафе, — обещает Годжо, и его дыхание всё ещё касается губ Юджи, тёплое и пахнущее шоколадом. Юджи чувствует, что влюбляется в него намного, намного сильнее.