Сияющий в небе

Отведя и уложив Тошинори, Шота решил осмотреть свою комнату на ближайший месяц, а именно столько нужно было времени, чтобы пациент смог полностью восстановиться. Комната, по его меркам, была достаточно хорошая, тем более, он заметил, что недавно здесь была уборка, а когда они были ещё на кухне, почувствовал запах недавно приготовленной еды. Значит, мужчина, вместо положенного режима отдыха, решил заняться бытовыми делами и даже не заметил как перетрудился. Айзава был недоволен таким поведением пациента, так как его здоровье только начинало восстанавливаться, а Тошинори сразу же начал его калечить. Распаковка своих вещей заняла у врача минут пятнадцать, так как вещей было мало и его это совершенно не смущало. Он часто переезжал и держать много вещей при себе для него было неудобно. Зато, в любой момент он был готов поехать на проживание к таким пациентам. Привязываться к собственной квартире он не умел, так как он так и не смог найти своего места после смерти матери. Но, об этом он и сам в состоянии поведать, так что не будем сразу вскрывать все карты. После того, как все вещи были разложены по полочкам, а две книги смогли примоститься рядом с старыми томиками Тошинори, он достал сигарету и открыл окно. Может показаться странным, что врач курит, тем более делает это в чужом доме, но эта привычка была всегда рядом с Шотой. Он присел на подоконник, перед этим, конечно же, удостоверившись, что он крепкий и свесил одну ногу на улицу. Да, не очень красиво и может даже не очень прилично, но мужчину никогда не заботило мнение окружающих. "Если меня это устраивает, значит, все нормально" была его самой частой фразой. Объяснить, как из прилежного ученика и образцового ребенка, вырос курящий врач терапевт, слушающий рок и ездящий на работу на велосипеде, не мог никто. Казалось бы, как и зачем, но как только мужчина получил полную свободу, он решил жить именно так. Ветер продувал шею, освежая мысли Айзавы. Что-то ему не давало покоя. То ли мысль о том, что Тошинори похож на его мать, то ли то, что он просто очень добрый. Может это просто старческий маразм... Хотя, в двадцать девять... Не рановато ли? Но на эти размышления уже не хватило выкуренной сигареты, так что он просто слез с окна, закрывая раму. На кухню идти смысла не было, все равно он был не голоден, да и есть еду без хозяина дома как-то не прилично, так что он заглянул в спальню Яги, а после сел на кровать с одной из своих книг. Вечер был не за горами, так что времени читать у него было не очень много, потому что ещё с детства его приучили к тому, что читать нужно при дневном свете. То ли потому что в детстве он жил в условиях, в которых лишняя трата электроэнергии могла стоить нормальной койки, то ли просто из привычки он не любил включать лампочки и вечером просто сидел в темноте, либо при свечах. Да, Шота был достаточно странным человеком, но все же, он хотел быть любимым, хотя уже давно не чувствовал, что его любят. Часов в восемь в его комнату, освещённую свечкой, привезенной из дома, специально, чтобы не сидеть в полной темноте, зашёл Тошинори. Он был удивлен такому способу освещения, но лишь задал вопрос: — Шота, вы будете есть? — Улыбка не спала с его лица, чем он ещё больше напоминал Айзаве покойную мать, из-за чего его вроде тянуло к мужчине, но с другой стороны хотелось скрыться от болезненных воспоминаний. — Да, только можно здесь? — Он попытался улыбнуться, как делает это всегда, но осознание, что он ведёт себя довольно странно, не покидало его мозг, так что улыбка была не самой лучшей. — Да, конечно. Может ещё свечей принести? У меня есть штук десять, этого хватит, чтобы осветить вашу комнату. — От этого предложения мужчина даже опешил. Он не ожидал, что его будут поддерживать, но, списав все на приличие и доброту пациента, согласился. Уже через пять минут Тошинори сидел рядом с Шотой на кровати, а вокруг них, горели одиннадцать свечей, горели так ярко, что можно было разобрать все названия тех старых книг. Читать, конечно, при этом свете было опасно для зрения, но никто и не собирался. Поужинав, мужчины продолжали сидеть в свечах, пока Шота мерил давление и делал укол. — А почему свечи? — Тошинори иногда проклинал свое любопытство и боялся, что это тот случай, когда он сгорит со стыда, но язык –враг его, а слово не воробей, его не поймаешь, так что оставалось только ждать ответа. — Просто... Знаешь... Ты же не против на "ты"? — После положительного кивка, мужчина продолжил. — В детстве я жил с матерью и отцом в старых районах, наполненных ворами и жуликами, без нормального отопления и горячей воды. Электричество было, но нас часто затапливали и это было просто опасно для жизни. Спасеные из воды книжки я хранил как зеницу ока и читал при свете дня. В пасмурные дни с этим было сложно, но я всё равно продолжал это делать. Как я выбрался из этой ситуации... Мои родители умерли. И после похорон меня чуть ли не определили в дет дом, но я смог съехать и всё-таки поступил на врача. Отучился и уехал куда подальше, и, проехав полстраны, всё же осел в этом городе. — Извини, тебе, наверное, неприятно это вспоминать...— Тошинори мило покраснел и попытался спрятать взгляд. В полумраке сделать это не составило труда, но он чувствовал, как Шота задумчиво осматривает его лицо. — Ничего... Я понимаю, что странный, просто не могу по-другому. —Тошинори вдруг перестал стыдиться. Как ни крути, ему стало просто жаль Шоту. Да, не он вершит судьбы людей, и не ему решать что хорошо, а что — плохо. Но все же, чувство желания... Желания помочь этому человеку будто разъедало его мозг. Он понимал, что Айзаве навряд ли это нужно, ведь он уже взрослый и помощь ему давно не нужна. Но в сознании всплывал расплывчатый, будто в акварели, образ маленького мальчика, такого одинокого и бедного, с которым рядом нет никого, кто мог бы помочь и поддержать. Он видел себя. Того самого, маленького желтоволосого парня, над которым постоянно смеялись. Он вспоминал как ему было больно. Как он мечтал о человеке, готовом помочь и поддержать. О настоящем герое его жизни. Глаза затуманились воспоминаниями. Кадрами, которые будто кинопленка всплывали в памяти и уже не уходили. Шота заметил изменения только после того, как одинокая слеза, хрустальная, наполненная воспоминаниями и болью детства, о которой не знал никто, скатилась по розовато-бледой скуле, оставляя за собой мокрый след. Поддавшись непонятному порыву, эмоциям, Шота обхватил руками плечи мужчины и прижал его к себе. Тепло от его сердца будто передавалось Тошинори и тому становилось легче. Но, будто отрезвляюще, по коже пролетел сквозняк, поднимая армию мурашек, очищая мысли. Мужчины осознали, что они не в тех отношениях и совершенно не должны... Тошинори покраснел и, смутившись, быстро вышел из комнаты, оставляя Шоту одного, на едине с воспоминаниями. С осознанием, что снова сказал слишком много...