Охота на тени (И твоё сердце)

— Я хочу уже пощупать его своими руками. — Кстати, о пощупать… Как там Александр? (с) Изабель Лайтвуд/Магнус Бейн

***

15.01.2021 Нью-Йорк, Элитные Апартаменты в Бруклине Пятница, 01:26

— Ещё вина? Чонгук пьяно хихикает и согласно кивает, послушно подставляя бокал. Они пьют уже больше часа, и всё это время Тэхён неустанно подливает ему, с каждым глотком пододвигаясь к расслабляющемуся парню примерно на миллиметр. Стало быть, то, что в момент относительного просветления Чонгук обнаруживает себя на чужих коленях, развязно закинувшим руки на крепкие плечи и тянущимся к услужливо приоткрытым губам — вполне закономерно, но, несмотря на всё ещё будоражащий кровь алкоголь, рассудок оказывается сильнее. — Подлец! — взвизгивает Гук, спешно отпихивая Тэхёна и с нечеловеческой скоростью вскакивая с места. — Неужели ты думал напоить меня и затащить в постель? — Не-а, — на него кидают насмешливый взгляд. — Небольшое расслабление, абсолютно никаких усилий, и ты бы сам пошёл, нет — полетел в мои объятия. Хотя, почему «бы»? Чонгук пристально смотрит на Тэхёна, взглядом пытаясь передать всё своё раздражение и гнев. Знал же, что пить с ним — плохая идея, и если уж отказаться, спасибо сестрице, не было ни малейшей возможности — а если и была, то Чонгук искренне уверовал в то, что просто не нашёл её, и не потому, что в глубине души не хотел искать, — то хотя бы дозировать алкоголь-то уж представлялось более, чем возможным! — Не хмурься, — Тэхён встаёт с насиженного места и подходит вплотную к Чонгуку; последний инстинктивно пятится назад, что, впрочем, не имеет абсолютно никакого успеха. — У тебя потрясающие черты, и мне совсем не хочется, чтобы через пару лет их украсили морщины. Отнюдь не то украшение, которое тебе нужно, — проговаривая это, Тэхён, ничтоже сумняшеся, заносит руку и беззастенчиво касается чуть потревоженного мимикой участка на лбу. Слегка надавливая на образовавшиеся складочки, Тэхён не успокаивается до тех пор, пока лицо младшего не приобретает прежний вид, а взгляд не становится растерянно-недоумевающим, нежели гневным и неудовлетворённым. Решая закрепить успех, Тэхён, не разрывая физического контакта, скользит рукой, ещё недавно находившейся на лбу, по всему лицу, мягко обводя каждую чёрточку и довольно хмыкая, когда Чонгук начинает неосознанно подставляться под незатейливую ласку. — Ну и почему ты так упорно сопротивляешься мне, если тебе самому хочется? — спрашивает Тэхён, принимаясь массировать правую мочку парня второй рукой; первая всё ещё скользит вниз, стремясь к молнии на иссиня-чёрных штанах свободного кроя с кучей карманов. — С-с чего ты взял, что я х-хочу? — слегка запинаясь, упирается рогом Чонгук, после чего неожиданно вскрикивает, когда его мочку прикусывает подобравшийся ещё ближе Тэхён. Столь простое действие вызывает целую стайку мурашек, которые безжалостно и беспощадно начинают марш от затылка по всему позвоночнику, после чего перекидываются на руки и буквально бросают согнувшегося Гука в чужие руки. Они тёплые, как горячий чай и плед в холодный зимний вечер, необходимые и до зуда желанные в одном определённом месте, и это место — далеко не спина. Чонгуку хочется провалиться сквозь землю от своей слабохарактерности, но сейчас будет просто смешно заявлять, что он не хочет, не стремится и не ждёт. … Спустя пару часов, тщетно пытаясь побороть болезненно прерывистое дыхание, а также дикий пляс сердца, в который то ушло вместе со всякими мыслями и сомнениями, Чонгук, обнаруживая себя на этот раз в кровати Тэхёна, абсолютно голого и разнеженного, от души материт свою несдержанность, и со стоном покаяния плюхается лицом в подушку. Наблюдающий за этим мужчина издевательски усмехается, после чего как ни в чём не бывало предлагает младшему набрать ванную, от которой он столь поспешно отказался в прошлый раз. — Да ты прикалываешься! — страдальчески отзывается Чонгук, сворачиваясь в одеяльный кокон и категорически отказываясь из него вылезать. — Никаких ванн, никакого вина и определённо точно больше никакого секса, понятно?! — Конечно-конечно, — кивает Тэхён, но в его глазах столько неверия, а в голосе — сарказма, что даже наивный Гук не покупается на его обманчиво-честные заверения. Раздосадованный чужим несерьёзным отношением к своей трагедии, Чонгук от досады кидает в мага подушкой, в которую не далее, как секунд десять тому назад пускал слюни и метафорические, но от того не менее весомые сопли. Разумеется, эта скотина ловит летящий в неё снаряд на самом подходе, после чего, издавая мягкий, совершенно бархатистый смех, выходит из комнаты, очевидно — в ванную, от которой уже в который раз открещивается Чонгук. — Останься, — просит Тэхён, уже почти покидая просторную спальню, но по непонятной Гуку причине застывая в проходе, спиной к нему. — В свой Институт ты всегда успеешь. … И Чонгук почему-то слушается. В самом деле отбрасывает всякие мысли о повторном дезертирстве, напоминая себе, что если уж у него не хватило силы воли отказаться, то должно хватить хотя бы совести, чтобы принять последствия. Тэхён, вернувшийся спустя примерно минут пятнадцать, частично обмотанный полотенцем и мокрый с ног до головы, кажется не столь удивлённым, сколь довольным тем, что вместо одетого и нахохлившегося Чонгука, стоящего у двери и требующего телепорта, его встречает куда более уютная постельная версия куколки бабочки, зыркающая на него настороженно-неуверенными карими омутами. Разматывая полотенце — очевидно, руководствуясь логикой «кто там чего не видел», — Тэхён падает на левую сторону кровати, беззастенчиво протягивая руки к гусеничке-Чонгуку. Тот для виду немного сопротивляется, однако всё же позволяет притянуть себя ближе, вместе с коконом, к невыразимому довольству старшего, споро закинувшему на него руку, ногу и едва ли не всё тело впридачу. Слегка проворачиваясь в чужом захвате, первый натыкается на подёрнутый сонливостью взгляд напротив, разумеется, получая аналогичный взгляд в ответ. «Если долго смотреть в бездну, бездна посмотрит в тебя в ответ», — вспоминается Чонгуку, на что он чуть нервно дёргает плечом, заставляя Тэхёна вопросительно выгнуть бровь. — Не обращай внимания. Просто смотрю, — бубнит Гук, в какой-то момент от растерянности начиная говорить то, что действительно думает. — Да пожалуйста, — фыркает Тэхён, и его губы трогает чуть лёгкая улыбка. — Смотри, сколько влезет, я весь в твоём распоряжении. В принципе, можешь не только смотреть, — старший развязно подмигивает, а Чонгук кривится, закатывая глаза к потолку. — И не надейся, больше… — Никакого секса, ага, я помню. Немного поторговавшись с совестью и обиженно посопев для порядку, Чонгук решает, что хуже уже всё равно не будет, а потому, всё так же нахохлившись и слегка выпутавшись из своего кокона, он подползает к Тэхёну, надув губы, и роняет голову ему на грудь. Последний выглядит удивлённым и заинтригованным, однако после дважды скинутой с поясницы руки он просто позволяет младшему творить, что его душеньке угодно, и отпускает ситуацию, мысленно радуясь, что тот всё-таки не ушёл. Положа руку на сердце, Ким Тэхён не испытывал чего-либо похожего уже лет сто, с тех пор как… Впрочем, их отношения с Лалисой дело давнего прошлого, настолько древнего, что и вспоминать грешно, не говоря уже о том, чтобы сравнивать. Да и его бывшая с Чонгуком отличаются, как небо и земля — первая умело сочетает в себе коварство и обманчиво-добродушный вид, а второй… Чёрт бы его побрал, этого юного, маленького охотника. Абсолютно бесхитростного, такого смешного в своей непосредственности и очевидности — вне всяких сомнений, Гук одно из лучших развлечений, которое есть у него в этом скучном, продвинутом XXI-ом веке. Тэхён с ностальгической грустью вспоминает суаре в XVIII-ом, вспышки чумы и то, как он с заливистым хохотом убегал от смерти, раз за разом ускользая из её лап и показывая средний палец на прощание. Подобные мысли обычно приводят его в состояние беспросветной печали, вызывая желание смотаться на другой конец света за древним-предревним вином, которое обычно выхлёстывается с меланхоличной неторопливостью под играющего на периферии Моцарта… Талант, конечно, от Бога, но в постели по личному рейтингу Тэхёна тот ощутимо уступал тому же Чайковскому. Как ни странно, но с уютно устроившимся на нём Чонгуком подобные мысли отпадают сами собой. Потому ли это, что впервые со времени расставания с Лалисой он чувствует себя так хорошо в настоящем, что не нуждается в подпитке жизненных сил из прошлого? Теперь все эти мужчины, женщины, композиторы, актёры и политики остаются там, где им и надлежит находиться — в давно рассыпавшемся от старости течении времени, в воспоминаниях, которые наконец-то не захватывают с головой, а остаются на подкорке сознания приятной частью, но не всей его жизнью и страстью, которых в нём оказалось чрезмерно много. И их хочется тратить. Совпадение ли, что и тело, и душа требуют в качестве объекта для растрачивания никого иного, как этого милого мальчика, в сравнении с ним ещё совсем ребёнка, лежащего рядом? Чонгук заснул: это понятно по успокоившемуся дыханию и расслабившимся мышцам, которые ещё минуту назад ходили ходуном под чуть тронутой загаром кожей. Тэхён вздыхает и в приступе какого-то умиления вплетает пальцы в чуть жестковатые волосы младшего, который заметно млеет и улыбается во сне. Его ресницы трогательно подрагивают, а лунный свет выгодно подчёркивает мужественные, но в то же время беззащитные черты. Тэхён, не удержавшись, целует его в уголок губ, и опять ловит себя на мысли, что безусловно удовлетворён происходящим с ним на данный момент. Пока не влюблён, определённо не зависим, нет. Но удовлетворён.

***

15.01.2021 Нью-Йорк, Портовое Кафе «There Wolf’s» Пятница, 10:34

— Дело дрянь, — Намджун откидывает голову, упираясь в твёрдую поверхность позади него. — Вампиры не простят нам голову правой руки главы клана, особенно учитывая тот факт, что кол изначально летел далеко не в него, и все это поняли. Чёрт, ну почему наш ублюдочный братец выбрал в качестве мишени именно Хосока? — Потому что он максимально вампирофобен, и даже сейчас, когда от плахи его отделяют два неосторожных шага, свято уверует в то, что мёртвым место в земле, — отзываются из противоположной стороны комнаты. — Какая чушь: если мы все — неудачная пародия на человека, то не всё ли равно, у кого там что бьётся и кто когда умирает. До тех пор, пока вампиры ходят, разговаривают, шевелят мозгами, в конце-то концов, они ничем не лучше и не хуже, чем те же оборотни или маги. — Кому ты это рассказываешь? — машет рукой Намджун, горько усмехаясь. — Морали нужно было читать этому придурку, пока не стало слишком поздно. Хорошенькое же меня ждёт правление: не успел стать главой стаи, как получил в приданое назревающую войну с вампирами и подозрительную активность нечисти, шныряющей вокруг. Удружил же братец, нечего сказать: бороться с отбросами Эдома всяко можно, не впервой, но если приплюсовать к этому вампиров… Части нашей делегации удалось поприсутствовать на поминках — остались помогать разгребать завалы и умолять о прощении. Джин-и, я тебе говорю, он сточил зубы не о тот камень! Они нас раздавят и будут использовать наши кости, как зубочистки. — Ты драматизируешь, — тень услужливо расступается, и из неосвещённой части помещения выходит Ким Сокджин собственной персоной: любимый внебрачный сын их отца, мудрейший человек в стае и следующий в очереди на главенство там же. — Если бы они были так злы, как ты описываешь, то вас бы распяли там же, не дожидаясь, пока вы вернётесь в свой дом. Чужие руки мягко скользят по напряжённым плечам, и Намджун, не сдержавшись, облегчённо стонет, ещё сильнее откидываясь на стуле и подставляя шею под ненавязчивые поцелуи. Каждое прикосновение отдаётся внутри приятным покалыванием, а вероятность — пусть и мизерная, — быть застуканными лишь добавляет адреналина. Если кто-то узнает, насколько сильно братская любовь прогрессировала внутри мрачной, но относительно безопасной спальни, им не видать не то что звания вожака стаи, но и собственных шкур. Кровосмешение (и плевать, что детей при всём желании им не зачать) относится к вещам, которые не просто табуированы, но и караются в лучшем случае пожизненным изгнанием, так что… Нужно быть осторожными. Оставлять свои чувства и нерастраченную нежность в пределах нескольких десятков квадратных метров, а на публике отыгрывать уважение и — исключительно! — родственные чувства. Иногда Джун искренне задаётся вопросом, кому какое дело, с кем он спит и делит лучшие моменты своей жизни, если это никак не влияет на эффективность его работы. Однажды он не удержался — спросил об этом Сокджина, на что тот мягко рассмеялся и ответил, что людям свойственно бояться того, что им непонятно, а оборотни в этом плане недалеко ушли от примитивных. — И всё же, что ты предлагаешь? — неохотно отталкивает чужую голову от себя Намджун. — Пойти посыпать соль на рану ещё немного или затихариться и ждать, что будет? — Думаю, их стоит оставить в покое, — постучав пальцем по губам, в конце концов изрекает Джин. — Хосок какое-то время будет оплакивать свою великую любовь, так что ему будет немного не до нас. Можно использовать предоставленную паузу для того, чтобы тихой сапой готовиться к возможному налёту, но ни в коем случае не демонстрировать это! Может спровоцировать открытый конфликт. — Погоди-ка, — подскакивает на месте Джун. — Великую любовь?! — А ты что, не знал? — удивляется Сокджин. — Надо держать руку на пульсе, сладкий, если ты планируешь удержать такой хрупкий инструмент, как власть. — Не думал, что личная жизнь лидера как-то связана с политикой клана. — Посмотри на нас: связана напрямую. В любом другом случае мы бы не жались по углам, — Сокджин перемещается на кровать, поджав под себя ноги, и неожиданно жёстко ухмыляется. — Кстати, может оно и к лучшему, что Бэм отошёл в мир иной. Без него Хосок совершает довольно… интересные решения, и я правда не думаю, что он найдёт второго такого хитровыебанного советника в ближайшее время. Понимаешь ли, Бэм — тот редкий представитель старой гвардии, который умело сочетал в себе разумный консерватизм и необходимый любой власти либерализм. Хосок же в силу молодости и недостающего опыта искусно овладел только последним. — Мда, но не сыграет ли то, что кто-то сыграл в ящик — прости за каламбур, — против нас? — задумчиво почёсывая подбородок, Джун перемещается поближе к Джину, устало роняя голову тому на плечо. Отсутствие сна сказывается на нём самым неблагоприятным образом, а мешки под глазами и замученный вид не внушают особого воодушевления никому из и так подавленных сейчас оборотней. Сокджин уговаривал его лечь и немного поспать, но нет же, этот упрямец решил бодрствовать до тех пор, пока вампирские клыки перестанут нависать над их шеей. Джин боялся, что такими темпами Намджун не уснёт никогда. — Поживём — увидим, — всё же отвечает он, почёсывая макушку и слушая довольное сопение со стороны. — Да и что сейчас рассуждать, если всё равно пока никто нападать не собирается? У нас есть как минимум этот день, но вообще — несколько суток. Уверяю тебя, после таких потерь никто в здравом уме не полезет в петлю ради такой низменной и непрактичной штуки, как месть. А теперь закрой глаза и, ради всего святого, поспи. Даже не спорь, несносный мальчишка, о, был бы здесь отец, уж он-то рассказал бы тебе о пользе здорового сна… Намджун гомерически хохочет и послушно закрывает глаза: какой же Джин всё-таки язва — отец уже давно умер, будучи зарезанным (угадайте с трёх раз, кем) в своей же постели, а он всё шутки шутит, наверняка вращая в гробу тело несчастного предка. Да уж, история, как ни крути, поучительная: когда в семье рождаются такие ублюдки, как Тэкван, их желательно сразу скидывать со скалы в лучших традициях Спарты, а не ждать, пока в один прекрасный день фамильное оружие окажется у тебя в заднице. … А всё потому, что отец крайне любил спать на спине.

***

15.01.2021 Нью-Йорк, Заброшенная Церковь Благословенных Пятница, 14:10

— Вот дерьмо! — выругивается Хёджин, пристально разглядывая небольшие пузырьки с сонным зельем, лежащие перед ней стройным рядком. Ким Тэхён, который ходит сюда в качестве консультанта чаще, чем к себе домой, понимающе кивает и откидывается на спинку кресла. Именно он идентифицировал природу «странных склянок», которые нашли распиханными в самых разных частях Института. На закономерный вопрос, каким образом должны были сработать эти «скляночки», Тэхён, разумеется, пояснил, что в идеале взрывчатое вещество, добавленное в состав, должно было настояться и в нужный момент — ориентировочно через пару часов после изготовления зелья, — подорвать стеклянную ёмкость, судя по расположению пузырьков заполнив собой всё воздушное пространство Института. Очевидно, зельевар был не самым опытным, мягко говоря, хреновым — только неправильно рассчитанная дозировка спасла охотников от долгого и крепкого сна, который вполне мог стать вечным: вычислить дату изготовления не стало проблемой для профессионала такого уровня, как Тэхён. Вот чудо: она самым невероятным образом совпала с датой нападения на Институт амулетными теневыми демонами, и если для Тэ после этого всё встало на свои места, то на первый взгляд хладнокровная Хваса была добита окончательно. Все прекрасно понимали, для чего таинственному кроту нужно было наверняка усыпить толпу охотников тогда, когда плотоядные демоны вышли наружу. Вариант без зелья казался довольно наивным и нелепым, а наличие этого фактора превращало досадную случайность в хладнокровное убийство. — Неужели я живу под одной крышей с тем, кто ненавидит нас до такой степени, что хочет уничтожить? — Да, именно поэтому я съехал от отца, — шутит Тэхён, и уловка срабатывает; Хёджин слабо улыбается и уже не выглядит такой несчастной и разбитой, как пару секунд назад. — Полагаю, теперь у нас нет такой роскоши, как возможность доверять всем и каждому, — после минутного молчания подытоживает Хёджин, вставая с кресла. — Спасибо за вашу помощь. Снова. Хотелось бы сказать, что мы видимся последний раз в эру моего руководства Институтом; не поймите меня превратно, но ваши частые визиты немного не к добру. — Я понимаю, — мягко улыбается Тэхён. — Деньги или артефакты? — по сложившейся традиции спрашивает Хёджин. — Или просто отдать вам Чимина на воспитание? — Чимина можете оставить себе, — усмехается Тэхён. — В этот раз меня интересуют сплетни. Знаете, я довольно сильно обеспокоен ситуацией с феями… — Что с ними не так? — вздёргивает брови Хёджин. — Насколько я осведомлена в вопросе, договор с Конклавом всё ещё действителен, и в случае любых открытых конфликтов они встанут на сторону охотников. — В случае любых открытых конфликтов, — начинает Тэхён, тяжело вздыхая и досадливо хмурясь, понимая, что нужной ему информации он здесь не найдёт, наоборот — ещё и своей поделится задарма, — феи встают на сторону победителей. А причина, по которой я вообще поинтересовался, заключается в том, что мне довелось побывать в гостях у фей ближе к утру, и они отозвались об охотниках в крайне негативном ключе, после чего и вовсе заявили о своём вооружённом нейтралитете. — Jenjang! Это же прямое нарушение всяких договорённостей! — Да уж, остальные жители Нижнего мира не отличаются излишней порядочностью. Основная причина, по которой охотникам живётся куда сложнее, чем тем же вампирам, магам или оборотням. — Или феям, — презрительно фыркает Хёджин, вызывая у Тэхёна чувство лёгкого снисхождения. Ох уж эти охотники и их принципы. «Закон жесток, но это закон», — мысленно кривляется старший, вспоминая любимый аргумент классических нефилимов. Они аппелируют им везде, всегда и при любой возможности, что с потрохами выдаёт в них не порядочных граждан, как они сами думают, а, скорее, замшелых консерваторов, не в силах воспринимать и принимать то, что отлично от них и их образа жизни. — А феям, так тем вообще живётся meos-issneun. Они не лезут на рожон, действуют из интересов собственного клана и не умирают за идею, из-за чего по сей день являются наиболее многочисленной магической расой. — Но это же трусость, — весьма максималистично, как для взрослой женщины, уверенно заявляет Хёджин. — Это называется «продуманность», — криво ухмыляется Тэхён и встаёт со своего места, на ходу ваяя телепорт. — А в вопросах назревающей войны не имеет значения, храбр ты или нет. Суть в том, жив ли ты вообще.

***

15.01.2021 Нью-Йорк, Канализация около 123-ей улицы в Харлеме Пятница, 22:01

— Итак, вы схватили его? — испытующий взгляд грязно-серых глаз мечется от одного демона к другому. — Увы. План с подкидышами не сработал: сонное зелье не подействовало, сейчас разбираются, почему. Как следствие — их заметили, вовремя забили тревогу и обезвредили. Всех. Даже ни один охотнишка не умер, а жаль. — Оставьте патетику для людей. Мне нужны были только факты, — уродливый даже по демоническим меркам мужчина разъярённо фыркает, заставляя подчинённых испуганно вжать головы в плечи. — Слышите звук? Пора на чтение. И в самом деле: характерный стук по трубам оповестил троицу о необходимости бросить обсуждение насущных вопросов и отправиться на сакральное — одно из немногих, что почиталось демонами, — чтение. Красивая легенда их пророка, которая как никогда близка к тому, чтобы стать реальностью. Пробежав по путанным коридорам канализации, демоны инстинктивно перешли на бег на четырёх лапах: в отличие от хвоста, являвшегося по своей сути рудиментом, крайне полезное умение, придававшее ускорения и устрашающее врагов. И правда: очень малое количество людей и нелюдей оставалось равнодушными при виде трёх глыб, покрытых шерстью, мышцами и шипами, несущихся прямиком на них с агрессивными выражениями на мордах. — Чёрт, опоздали, — досадливо шепчет один из демонов, скромно притуливаясь в углу огромного помещения, насквозь пропахшего крысами и нечистотами. — Да ладно тебе, ничего нового тут всё равно не услышишь, — отмахивается от него второй. — Тихо вы, — шикает третий, негласный лидер их неразлучной троицы, и отвешивает обоим парочку крепких затрещин. — Священная легенда уже началась. Небольшой в сравнении с теми же тремя демонами мужчина стоит на постаменте, возвышаясь над целой толпой из нечисти, внимательно слушающей слова, извергающиеся из хрупкого на вид тельца. Вопреки общей тенденции в виде хриплого, зачастую неприятного, как треск стекла, голоса у демонических созданий, у этого мужчины рассказ превращается в чарующую песню, и его гипнотизирующий баритон, кажется, захватывает души всех, кто находится в зале. Души, которых нет. — … И будет расти этот человек вдали от своего рода, не зная своей силы. Как только исполнится ему восемнадцать лет от роду, так начнут происходить с ним странные вещи, вещи, которые не поддадутся описанию его окружения. И станет ему тесно в мире людей, и вернётся он в Нижний мир, преисполненный растерянности и страха. И станет он погибелью своего рода, сам того не желая, и приведёт демонов к силе, власти и могуществу. Да сокрушат же демоны охотников и им подобных, и воцарятся в мире людей, сея хаос и разрушения! Толпа одобрительно воет, начиная от переизбытка чувств прыгать на месте, колотить лапами, хвостами и иными конечностями по полу зала. Низкорослый мужчина сверкает глазами, красными, как кровь всех, кто когда-либо стоял на его пути, и спускается с постамента лёгким прыжком. Демоны уважительно расступаются перед ним, и спустя всего пару секунд в комнате не остаётся и следа странного существа, столь убедительно обещающего демонам долгожданное величие… — Слушай, а тебе не кажется, что пророчество само по себе какое-то мутное? — предпринимает попытку высказать мысль, давно крутившуюся у него в голове, один из демонов. — Ну, то есть какой-то «некто», каким-то образом, когда-то приведёт… Звучит как минимум подозрительно, а как максимум — издевательски. Мы напарывались на вампирят и этих блохастых собачек, мы пытались разрушить охотничье логово изнутри, но пока не получили ничего, кроме странной легенды и призрачных обещаний. — Цыц, — отвешивает подзатыльник главный из троицы. — Хочешь, чтоб твои останки кинули разлагаться в самые глубины канализации? Даже если ты что-то надумал своими тремя извилинами — молчи, нам неприятности ни к чему. Наше дело простое: руби себе поганцев, загнавших нас на задворки этого мира, да жди счастливого завтра. А уж когда это завтра наступит — не нашего ума дело, ясно тебе? — Угу, — понуро кивает демон и в глубокой задумчивости выходит из зала, направляясь в свой отсек. Они все спят, где придётся; главное, что не в куче человеческих экскрементов, и на том спасибо. Облюбовав одну из самых старых канализаций Нью-Йорка, они периодически лакомятся шныряющими туда-сюда крысами, в редких случаях — людьми, когда Главный позволяет охотиться на них для отвода глаз охотников, чтобы те, гоняясь за жизнями примитивных, не замечали трюков, проворачивающихся прямо у них под носом. Сама же персона Главного остаётся загадкой для всех: его никто не видел в лицо, никто не знает, какой он демон и в чём же его сила, а самое главное — как он вообще стал Главным, при таких-то вводных данных? Никто как-то не интересуется: всех больше заботит жрачка и удовлетворение базовых инстинктов, а на способного к минимальным размышлениям одного из знаменитого трио демонов все смотрят, как на прокажённого. Фигура Главного считается неприкосновенной: никто не говорит о нём ни хорошего, ни, упаси Демон, плохого. Его имя в принципе не принято трепать среди их канализационной шайки. Все просто делают то, что он говорит, потому что в конце им обещают целую кучу душ, крови и конечностей: словом, кто чем питается и до какого уровня дотянул. Далеко не всем демонам нужна человеческая душа: это привилегия высших творений Эдома, а половине сброда, собравшегося здесь, хватит и банальной плоти с тёмно-красной жидкостью, стекающей по ней. Несмотря на то, что незадачливый демон и сам питается плотью, к своим соратникам он испытывает глубокое, едва ли прикрытое презрение. Ему надоело шататься в подчинении у своего тупоголового «начальства», надоело слушать одну и ту же дурацкую, абсолютно высосанную из пальца легенду… Погружённый в свои мысли демон заворачивает за угол и не успевает и глазом моргнуть, как его утаскивают вглубь 13-ого сектора чьи-то когтистые лапы. Последнее озарение, оказавшееся таким губительным для рядового исполнителя, оказывается до боли банальным и простым: «Если ты чувствуешь, что тебя используют, как винтик огромного механизма, самой глупой вещью с твоей стороны будет попытка просветить об этом каждый шуруп». … Когда в 13-ом секторе находят чьи-то останки, все понимают, кому они принадлежат, но никто закономерно не говорит и слова по этому поводу. Все молча отводят глаза; кто-то — испытывая облегчение от того, что больше не придётся слушать умозаключения тронувшегося демона, кто-то — обуреваемый животным страхом быть следующим. И лишь один демон стоит чуть поодаль ото всех, и в его глазах отражается невыразимая утрата и печаль. «А я ведь говорил ему. Говорил».