Охота на тени (И твоё сердце)

Есть Бог, нет Бога — не так уж и важно: в любом случае мы остаёмся сами по себе. (с) Кассандра Клэр

***

18.01.2021 Нью-Йорк, Заброшенная Церковь Благословенных Понедельник, 23:01

— Поверить не могу, — Хёджин переводит взгляд с застывшего от ужаса сына к внешне абсолютно спокойному Тэхёну. — В такое тяжёлое для нас время, ты заводишь роман… с мужчиной, нет, даже не с простым мужчиной, а с магом! — последнее слово так и сочится презрением, заставляя Тэ раздражённо закатить глаза. — Не будь ребёнком, ситуацию можно урегулировать мирно, — пытается он, одной рукой поудобнее перехватывая продолжавшего пялиться в стену стеклянными глазами Чонгука. — Да! В том-то и дело: даже я гожусь тебе в прапраправнучки, что уж говорить о моём сыне. На молоденьких потянуло? Радуйся, что Конклав не перенял примитивное законодательство с их чудными статьями о педофилии. — Ради всего святого, Хёджин, какая педофилия? С момента своего совершеннолетия Чонгук вправе самостоятельно регулировать свою личную жизнь, и, при всём моём уважении, но не женщине с цепочкой развалившихся браков его осуждать. — Да ты… — захлёбывается воздухом женщина с цепочкой развалившихся браков, судорожно выдумывая новые оскорбления, желательно с обвинительным подтекстом. — Знаешь, ты была абсолютно права, заметив, что солидно младше меня, так что будь добра послушать и не перебивать старших, — устало потерев виски, отзывается Тэхён. Чонгук продолжает изображать мраморную статую, изредка жмурясь и боязливо поглядывая то на мага, то на мать: та гневно раздувает ноздри, да и в целом выглядит как разъярённый бык, перед лицом которого пляшет матадор, обмотанный в красную тряпку. Гук ненавидит чувствовать себя вот так: беспомощно и уязвимо, как пятилетний мальчишка, которого ругают за съеденные вперёд обеда конфеты. Тэхён прав, с точки зрения любого закона он считается разумным и дееспособным, но самое главное — полноценным членом общества, вольным распоряжаться своим членом, как ему вздумается. Конечно, в случае с Тэ всё куда глубже, чем банальное удовлетворение низменных потребностей, но если сказать это матери, та выйдет из себя окончательно. — Мне очень жаль, что всё вскрылось при таких обстоятельствах, но то, что происходит между мной и Чонгуком, дело только моё и, соответственно, Чонгука. Как мать, ты имеешь все основания беспокоиться за своего сына: уверяю, что не причиню и не причинил ему ни малейшего вреда с тех пор, как мы вместе. Однако столь… неполиткорректные высказывания о моей вторичной расе могут убедить меня в твоей нетолерантности. Не очень хороший фундамент для последующего сотрудничества с Университетом. — Не делай из меня дуру! — окончательно впадает в приступ слепой ярости Хёджин. — Ладно ты, старый хрыч, не пропустивший за свою жизнь ни одной юбки, доспеха, кимоно… Но ты-то, Чонгук, что у тебя взыграло? Гормоны? Ладно, парень, с этим-то ещё можно смириться, в конце концов, я не ханжа, современное общество, все дела… Но маг?! Ты вообще знаешь, что случалось со всеми его предыдущими пассиями? И сколько их было до тебя? Ох, а о несметном их количестве после и говорить не приходится: всё ясно без слов. Подумай, ради кого ты нарушаешь карантин, идёшь против негласных правил Института и роняешь наш авторитет в глазах общества: только представь, что скажут в Конклаве, если новость предадут огласке. Я очень разочарована в тебе, Чон Чонгук. С этими словами Хёджин разворачивается на каблуках и выходит, а Чонгук чувствует, как что-то с треском надламливается в груди. Его вечный «синдром отличника», как как-то высказался об этом Чимин, с грохотом роняет на холодный пол непоколебимую уверенность и годами упорной работы, фактически выстраданный статус одного из лучших охотников и гордости семьи. Всё своё существование они с Юнги положили на то, чтобы быть лучшими: в учёбе, в охоте, в негласном лидерстве среди других нефилимов. Никаких свиданий, никакой личной жизни и полное погружение в бесконечные обязанности, сыпавшиеся на их головы, как из рога изобилия. Стоило только один раз дать слабину, один раз проявить хоть что-то человеческое и неправильное, как тщательно вылепливаемая иллюзия респектабельного благополучия треснула по швам. Его мать, всегда ставившая его же в пример, открыто заявила, что разочарована в нём, а накрепко вбитые с детства установки оживились, вторя ей на свой лад. В самом деле, что же ты делаешь, Чонгук? Ради этого ты не спал сутками, оттачивая навыки, тренировался часами на фантомных мишенях, силясь кому-то что-то доказать? Всё ради того, чтобы в один прекрасный день потерять статус, влияние, обесценив все свои достижения тем, кого по собственной глупости подпустил ближе, чем хотелось? Горькие слёзы обиды за себя и навязанного матерью разочарования в собственной недальновидности расчерчивают лицо, скорбными каплями орошая всё такой же холодный пол всё такой же тесной подсобки. Тэхён, какое-то время молчавший, заметив состояние младшего, не на шутку тревожится и нежно приподнимает его голову за подбородок, заглядывая в глаза, но по ощущениям — в самую душу. — Надеюсь, ты не принял её слова близко к сердцу, ведь так же? — П-почему она говорит это? — выдыхает Чонгук, утыкаясь в плечо Тэхёну и действительно походя на того самого пятилетнего мальчика, которого несправедливо обидели и обругали, да ещё не дали и слова сказать в ответ. Заходясь в новом приступе истеричного рыдания, Чонгук хватается за Тэ, как утопающий за соломинку, а тот может лишь растерянно приобнимать его в ответ, слегка покачивая в своих руках и шепча случайно приходящие в голову глупости, причём почему-то на хинди. — Yah theek hai mera khajaana. Aise sundar praanee ko rona nahin chaahie. Main paas hoon, sab theek ho jaega, bas roo mat, aapako is tarah dekhakar mujhe dukh hua. Чонгук обмякает в его руках, стоит первой волне истерики чуть-чуть откатиться назад. Он заметно дрожит и кажется Тэхёну настолько уставшим и раздавленным, что тот без лишних слов открывает телепорт (благо, концентрация магии позволяет сделать это и одной рукой) и переносит их в его апартаменты, где тут же разжимает руки, опуская Чонгука на мягкий диван и собираясь по проверенной схеме сходить за бокалом вина. Слыша робкое «не уходи» и чувствуя слабую хватку на своих предплечьях, Тэхён сам чуть не плачет от неожиданно нахлынувших чувств. За столетия душевного одиночества он и забыл, каково это: брать за кого-то ответственность и понимать, что этот кто-то надеется на тебя, нуждается в тебе так, как сейчас нуждается в нём Чонгук. — Я не уйду, — покорно соглашается Тэхён тоном заправского психиатра и неловко плюхается прямо на Чонгука, который, улучив момент, усиливает хватку и тянет мужчину на себя. Тэхён предпринимает робкие попытки сместиться вбок, боясь раздавить Чонгука своим уж не то что большим весом, но всё равно ощутимым для любого живого существа, однако тот отрицательно мотает головой и сжимает его до треска в рёбрах, как большого плюшевого мишку, за которого устроил драку в магазине игрушек и закатил истерику маме. Какая хорошая метафора… Додумать эту мысль Тэхён не успевает, так как после двух секунд затишья его почти двухметровое дитятко, очевидно, вспоминает причины своего подавленного состояния, уходя с головой в очередную череду всхлипов, сипов и непроизвольного высмаркивания в Дольче, мать его, Габанна Тэхёна. Видели бы это зрелище его бывшие, лишились бы дара речи: уж что-то, а порчу своих шмоток Тэхён не прощал никому, а в Средневековье так и вовсе скидывал особо провинившихся в зловонные ямы с воплями «это был мой лучший камзол». Историческая справка: так Тэ говорил про каждый свой камзол. Конечно, данная сплетня так и осталась невинным слухом, но уж сам-то Тэхён знает, как оно было на самом деле, и до сих пор чувствует неловкость и стыд. Средневековье, по его меркам, было его персональным «подростковым периодом», который растянулся на сотни лет… Впрочем, у него нет времени на то, чтобы предаваться воспоминаниям в такой ответственный момент. Решив, что бесконечно спаивать Чонгука нецелесообразно, он, всё-таки выпутавшись из крепкого захвата, нестройным шагом направляется на кухню, решая на скорую руку приготовить (читать как: телепортировать из ближайшей кофейни) горячий шоколад. Уже удерживая в ладонях ароматную чашку с горячим напитком, Тэхён усмехается, добавляя в неё несколько средних маршмеллоу и ловя себя на мысли, что прямо сейчас он больше смахивает на мамочку, нежели на Верховного Мага Нью-Йорка. «Ну ладно, Чонгук-и, — думается ему. — Если твоя мамочка решила закатить скандал, я могу временно побыть исполняющим обязанности». С этой мыслью он возвращается в зал, вливая в уже успокоившегося, но всё ещё разбитого Гука горячую жидкость. — Мда, выглядишь херовато, — поджимает губы маг, жестом подзывая к себе пульт и набирая незамысловатую комбинацию из кнопок. Включается какой-то детский канал с наивно-тупыми шутками. Сериал, на который они попали, повествует, судя по всему, о мальчике, имеющем фетиш на падание в торты. — Ты серьёзно? — хихикает Чонгук, наблюдая за траекторией падения незадачливого парня. — По-твоему, мне пять лет? — Детка, — устало выдыхает Тэхён. — Будь тебе хоть сорок, для меня это всё равно равносильно младенцу, так что даже не пытайся убедить меня, что ты взрослый и самостоятельный, пей шоколадик и смотри мультики по ТВ. — Странно, а когда ты убеждал мою мать в том, что имеешь полное право со мной спать, ты говорил совсем другое, — очевидно, слова о матери запускают ассоциативную цепочку в голове Гука, и тот снова мрачнеет, сцепляет зубы и сводит небольшой прогресс Тэхёна на нет. — Туше, сладкий. Да-да, ты взрослый и сильный малыш, охотно верю, только не вздумай плакать, окей? — Засранец, — фыркает Чонгук, начиная планомерно швырять в мужчину подушками, которые оказываются под рукой; тот, ну кто бы сомневался, с лёгкостью отбивает их маленькими сгустками энергии, и Гук всерьёз собирается объявить ему профилактический игнор с формулировкой «за читерство». Какое-то время повозившись с друг другом, они довольно быстро устают и сдаются, молча устраиваясь на диване и бездумно втыкая в продолжающий идти сериал. «Господи, дожил на старости лет, — мысленно попрекает себя Тэхён. — Совращаю малолеток и совершенно бесстыдно очаровываюсь ими, пока они пускают слюни на мою одежду». «Твою мать, сколько раз этот идиот собирается упасть в течение пятнадцати минут?» — бессвязно размышляет Чонгук, обращая взор на плазму в тэхёновской квартире.

***

19.01.2021 Нью-Йорк, Заброшенная Церковь Благословенных Вторник, 13:24

— Где он? — устало растирая виски, в очередной раз вопрошает измождённая бессонной ночью, полной волнений, Хёджин. — Я же сказала: не знаю! — так же не впервой отфыркивается Дженни. — Почему бы тебе просто не наступить на горло своей гордости и не позвонить ему самой, ну или, как вариант, не трепать нервы окружающим и смириться с тем, что прямо сейчас он, вероятно, прекрасно проводит время в объятиях одного знакомого нам мага где-нибудь в Бордо. — Бордо?! — хватается за голову испереживавшаяся женщина, выглядя при этом настолько обескураженной и несчастной, что даже непрошибаемой Дженни, которой было приказано держать оборону «в воспитательных целях», на секунду становится жаль их мать. Но только лишь на секунду. — Ага. Ну или в Мичигане, Оттаве, Осло — знаешь ли, с телепортацией людям и не совсем открываются всевозможные двери. — Как же я его теперь найду? — дрогнувшим голосом уточняет Хёджин; вряд ли у дочери, скорее, у провидения, которое уже давно не навещало опытную охотницу: в ином случае у неё не было бы с пяток неудачных браков и целого выводка детей, один из которых трахается с Верховным Магом Нью-Йорка. — А никак, пока он сам не захочет показаться на глаза. Думаешь, я его покрываю? Чёрта-с два, мне позвонил Тэхён и сказал, что Чонгук не в настроении разговаривать, есть, пить и вообще что-либо делать, кроме как лежать солдатиком и смотреть сериал про какого-то чувака с тортом?… Не смотри на меня так, я сама не поняла. А вообще, раньше надо было думать, прежде чем молоть чушь и проезжаться по самооценке моего любимого братца. — Ах, так это я ещё и виновата?! — ревёт Хёджин, оглушительно ударяя руками по столу. — По-моему, его совершенно безответственное исчезновение как раз-таки плод дурного влияния этого ведьмака… сволочи… растлителя! И всё это в тяжёлый для Института период… — Вот оно, вот! — кричит Дженни, вскакивая со стула и сокращая расстояние между ней и матерью. — Твой сын расстроен и подавлен, потому что вместо поддержки ты вылила на него ушат помоев, а теперь вместо того, чтобы беспокоиться о его самочувствии, ты снова думаешь о нефилимах, как о боевых единицах! Я не удивлена, что Чонгук не хочет с тобой разговаривать. И да, — добавляет Джен уже на пути к выходу, — я очень разочарована в тебе. Очень. … Лишь спустя какое-то время после того, как за её строптивой дочерью закрывается дверь, Хёджин находит в себе силы выровнять дыхание и схватиться за голову. «Сборище эгоистов, — думает она, ожесточённо растирая виски. — И они ещё сделали меня виноватой?!» Глава института ещё бы долго кляла собственных детей, тщетно пытаясь понять, что упустила в их воспитании, которого, в общем-то, и не было из-за постоянной занятости на работе Хёджин, однако продолжить увлекательный процесс самокопания, который, очень даже возможно, навёл бы её на вполне здравые мысли, ей не позволяет одно занятное обстоятельство. Над Хёджин трясётся потолок. В прямом смысле этого слова: не метафорически, чтобы передать всю трагичность и боль ситуации, когда мать отвергает родных чад, а самым что ни на есть натуральным образом — трясётся и даже начинает осыпаться в некоторых местах. — Что за чёрт… — шепчет Хёджин, когда в её кабинет влетает Барбара. — На… Институт… Напали… — из последних сил бормочет она, после чего падает на пол, к вещему ужасу Хёджин — замертво. Рука девушки зажимает что-то на животе, и женщина правда не хочет знать, что именно. Тем не менее, приходится пересилить себя, отчаянно напоминая о доблести и отваге, присущей статусу, и резко отдёрнуть руку француженки. Её прошибает холодный пот: из живота торчит солидных размеров нож, если не меч, и Хёджин думает, что подобное ранение вполне излечимо, однако торчащий конец лезвия из спины девушки недвусмысленно намекает, что тут всё не так просто. Барбару фактически прошило насквозь, и Хёджин чувствует, как злость на детей планомерно отходит на второй план. Место ей уступает ярость, а также желание сделать то же самое с тем, кто посмел так обойтись с её охотницей. — Пульса нет, — убито заключает Хёджин, после чего выхватывает из стола ангельский меч и выскакивает из кабинета. Словно по наитию, глава скатывается со ступенек на первый этаж, а там уже и искать не нужно: очаг сражения виден издалека. Всё смешалось в доме Облонских: Хёджин запинается о чьё-то тело и с ужасом обнаруживает, что это — обезглавленная София, некогда многообещающая охотница, теперь уже, видимо, обречённая на забвение. Узнать её несложно: целая стая фенечек на руке с подвеской «Sophia» на одной из них недвусмысленно намекают на обладательницу столь ценного сокровища. Впрочем, это далеко не последний труп, с которым приходится столкнуться на пути к полю боя: прежде чем женщина достигает цели, ей требуется перешагнуть ещё с десяток искорёженных останков — и демонического происхождения, и вполне смахивающих на тела её товарищей и учеников. Даже будучи в шоке от открывшейся ей картины, Хёджин тем не менее всё ещё остаётся при своих рефлексах, а зафиксированное на поле боя сознание позволяет ей не прозевать нападение какой-то обугленной твари с правого бока. Без особых сложностей её насаживают на меч — хотя, вернее заметить, она сама врезается в холодную сталь, наивно полагая, что сумела застать свою жертву врасплох. «Почему защита от нечисти не сработала?!» — пульсирует в голове главы, пока она прорывается к эпицентру, решая не отходить от определённого курса и попутно заметно прорежая ряды противника. На секунду женщина даже задумывается о намеренной подлости со стороны мага; впрочем, даже она понимает, что в теперешней ситуации и под впечатлением от поступка Чонгука готова свалить на его пассию все смертные грехи, а потому объективным считать это подозрение можно только с большой натяжкой. Как ни крути, но если упираться в мозолящие глаза… интересы мага, ему-то как раз было бы невыгодно обрушивать Институт, в котором скоплено такое количество дорогих Чонгуку людей. — Дьявол! — воет кто-то по левый бок, и Хёджин молниеносно оборачивается, думая, что ей не понравится то, что она увидит. И действительно. То, что ползёт по ещё недавно безукоризненно чистому полу, ныне заляпанному кровью, грязью и рвотными массами (что ни говори, а запах от нападающих тварей исходит преотвратный), действительно сильно смахивает на порождение дьявола, но не по булгаковским канонам, а, скорее, по образу и подобию чудищ из серии одноимённых игр. Мерзкие щупальца, оставляющие за собой дорожку из грязно-серой слизи, перепонки по всему телу и, что наиболее ужасно — костяная броня вокруг головы. Последняя, что примечательно, даже не искусственного происхождения: наоборот, она как будто бы продолжает тело, опутывая его слоем естественной защиты. Будь у Хёджин настроение для шуток, и не приходись ей драться с «этим нечто», она бы изрядно повеселилась, выдумывая ему красочные обзывательства в духе «груда дурнопахнущих помоев» и «жертва болезненного аборта самки богомола и Эдварда Руки-ножницы». Но, как уже было сказано, любое желание пошутить душится в зародыше при одном взгляде на непонятную массу, которую ещё и нужно умертвить. Взмахнув мечом, Хёджин торопливо кивает головой двум охотникам, что находятся поближе к непонятной твари, и они синхронно обступают её, беря в кольцо. Со стороны это, наверное, даже комично: на фоне чудовища Хёджин со своим мечом смотрится, как букашка с зубочисткой. В её наспех сформированной команде дела обстоят не лучше: лучник, кажется, Исин, выглядит донельзя растерянным и напуганным, а второй меченосец — вроде бы, Джонни, — просто измотан схваткой с многочисленными противниками, и явно устал. Чудовище скалится, будто не хуже соперников понимает: исход боя предрешён. Хёджин на это лишь крепче стискивает меч, упираясь в глаза существа ненавидящим взглядом. Если и умирать — умирать достойно. Чудище лениво приподнимает щупальце; Исин метко стреляет в нечто, похожее на перепонку — оно даже бровью не ведёт, если это выражение уместно по отношению к тому, у кого бровей нет. Джонни пытается, пользуясь рассеянным вниманием «этого нечто», пробраться к нему за спину, но глазастая тварь раскусывает манёвр, с силой ударяя по нему другим щупальцем. Хёджин подавляет рвотный позыв, стараясь не смотреть на то, что осталось от охотника: по крайней мере, он умер быстро и даже не почувствовал, как с оглушительным треском от удара переламываются его же позвонки. Думать о том, что её саму ждёт такая же участь, если не хуже, решительно не хотелось. «Господи прости, — мысленно разговаривает сама с собой женщина, не сводя с гиганта пристального взгляда, как будто бы ей это чем-то поможет, когда демон решит атаковать. — Как глупо я умру: в ссоре с одной второй своих детей, да ещё и раньше моего бездарного, сволочного бывшего муженька». Хёджин иррационально уверена, что уж кто-кто, а её ненаглядный не сгинул где-то под горой трупов охотников, честно и храбро сражавшихся до последнего вздоха. Такие сволочи не умирают, разве что в сказках про добрых фей, принцев и бездарных злодеев. Вот только это — не повесть с претензией на хэппи энд. Чудес не бывает — это Хёджин уяснила ещё в раннем детстве, когда на её глазах её же сестру располовинил какой-то скот, тоже, впрочем, демонического происхождения. Если бы не родители, подоспевшие к моменту, когда маленькая Хё обратила на себя внимание нечисти, не топтать бы ей сейчас землю, и не злиться на отношения своего непутёвого сына. «Если я выживу, то извинюсь», — мелькает в голове у Хёджин, пока она решительным жестом заносит меч для удара. … В этот же момент чудище поднимает смертоносное щупальце, а пальцы женщины только крепче сжимаются на рукояти. Хё уже заприметила слабое место на конечности: небольшое отверстие, из которого вытекает слизь, и наверняка вскрыв которое, можно нанести монстру довольно ощутимый урон. Конечно, сама охотница после таких финтов не выживет — её расплющит раньше, но, по крайней мере, она дорого продаст свою жизнь. — Получай, засранец! — кричит она, вонзая меч аккурат в обозримую расщелинку, заставляя его завыть от боли и заметаться по помещению. Как Хёджин и ожидала, щупальце первым делом делает грандиозный захлёст, собираясь обрушиться всей своей мощью на отчаянную даму, но в этот самый миг какая-то неведомая сила останавливает его, а сам монстр леденеет… в прямом смысле этого слова. Вместо смертоносной машины перед ней в считанные секунды оказывается ледяная глыба, а неминуемую смерть сменяет ехидное лицо Тэхёна, насмешливо подкидывающего в руке сгустки энергии и за секунды превращающего оставшихся тварей в водяные изваяния. «Твою мать, лучше бы смерть, — малодушно думается Хё; теперь ведь придётся держать данное самой себе слово и извиняться, да ещё и благодарить эту наглую рожу за спасение собственной шкуры. — И что только Гук-и нашёл в нём? Мой милый, послушный мальчик, и этот великовозрастный раздолбай и бабник… » Искривив губы в подобие улыбки — конечно, больше смахивает на оскал, но Хё хотя бы попыталась! — глава грациозно прошествует мимо невыразимо уродливых статуй, думая, как бы их попроще вынести. Словно прочитав её мысли, Тэхён сосредотачивает энергию в обеих руках, после чего бросает солидного размера сгусток прямо им под ноги. Земля чуть содрогается, и на глазах женщины и донельзя изумлённых выживших ледяные глыбы осыпаются, превращаясь в великое множество мелких льдинок. На лицах тех, кто дожил до столь эпохального трюка, отражается вселенский тлен. Они чуть не убились, пытаясь одолеть этих тварей, а потом пришёл какой-то там маг и раскидал всех и вся за пару секунд! — Как выгодно, оказывается, иметь мага по свою сторону баррикад, — начинает Хё, судорожно продумывая последующую речь, согласно которой она бы и извинилась за грубость, и не потеряла лицо. — И почему мы не воевали в союзе раньше? — Во-первых, — кривит губы Тэхён, брезгливо отступая от развороченного трупа подальше, на более чистый участок (хотя правильнее было бы сказать, наименее грязный) пола, — охотники слишком высокомерны, чтобы просить помощь в бою, да и в принципе по жизни, а оттого с ними не желает знаться добрая половина Нижнего Мира. Во-вторых, вы бы просто не потянули мой райдер. — Ну кто бы сомневался, — фырчит Хёджин, закатывая глаза. — Какова плата на этот раз? — Молящие глаза Чонгука, — понижая голос, неожиданно мягко заявляет Тэхён. — Ему написал Юнги и он очень убедительно попросил меня спасти ваши задницы. — Ну, вопрос о том, насколько бескорыстна твоя помощь, я бы ещё подставила под сомнение, — ворчливо отзывается Хёджин. — Твоя защита, очевидно, полное дерьмо, раз к нам с завидной регулярностью прорываются различные демоны и прочее отребье. — А вот это, — глаза Тэхёна на секунду вспыхивают жёлтым, и Хё с раздражением замечает, что едва уловимое изменение заставляет её тело неконтролируемо покрываться мурашками, — уже очень и очень интересно мне, как специалисту. Моя защита совершенна, так что в моих же интересах как можно скорее найти вашего… крота, чтобы обстоятельно его допросить. — Что ж, в этом наши цели сходятся, — примирительно вздыхает Хёджин. — Если это всё, что ты хотела бы обсудить, я пойду. Ледышки скоро растают, так что я искренне не завидую вашей уборщице. Если, конечно, её труп не лежит где-то здесь, — неопределённо машет он, указывая на кучку тел, и, кажется, в самом деле собирается уходить. — Стой! — скрепя сердце, останавливает его Хё; Тэ заинтересованно приподнимает одну бровь, вставая к женщине вполоборота. — Могу я поговорить со своим сыном? — Зависит от того, что ты собираешься ему сказать, — шелестит чужой низкий голос, вновь пуская мурашки по уже забывшей ощущения пробирающихся под покров уколов страха коже. — Я могу ослушаться его и провести тебя, но только в том случае, если твоё желание обусловлено не очередными невысказанными нравоучениями и заверениями в собственном разочаровании. Чонгук, он… Очень чувствительный ребёнок, и твоё одобрение для него значит намного больше, чем ты себе можешь представить. То, что происходит между нами, пока ещё слишком хрупкое и непонятное, чтобы говорить о дальнейших перспективах, но я хочу, чтобы ты поняла одно. Я люблю Чонгука, и даже если что-то переменится — сегодня, послезавтра, через десять лет, — я всегда буду уважать его в достаточной степени, чтобы не делать ему больно. Хёджин вскидывает голову и внимательно вглядывается в тёмные омуты с пляшущими искрами внутри. Кажется, ещё в середине чужого монолога она собиралась сказать что-то гадостливо-язвительное, однако сейчас… Она буквально ввинчивается взглядом во внимательные, умудрённые нечеловеческим опытом и усталостью глаза, и наконец-то понимает, что такого нашёл Чонгук в своём нынешнем объекте обожания. Уверенность. Почти грубую, но непоколебимую уверенность и зрелость, которую многие люди не обретают и за всю свою жизнь. У Тэхёна, в отличие от охотников и примитивных, было очень много времени на то, чтобы правильно распределить приоритеты, и уж за сотни лет он научился отделять зёрна от плевел. От него веяло непрошибаемым спокойствием и стабильностью, а с их рискованной, неустойчивой работой порой так хотелось знать, что, что бы ни случилось, рядом всегда будет плечо, на которое можно опереться, и рука, которую протянут, когда тебя откинет на землю ударной волной. Такие как он не уходят, бросив на произвол судьбы, не изводят бесконечными сомнениями, но в то же время они предельно честны. Он не клянётся в вечной любви, потому что даже маги не в состоянии сказать, что будет дальше, однако прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что взял на себя определённую ответственность за Чонгука, и теперь должен её нести. Какая ирония — столько мыслей и предубеждений, развеянных одним взглядом рассудительных, умных глаз. Неужели одного только зрительного контакта хватает, чтобы понять, как сильно она ошибалась, думая о Тэхёне, как о похотливом засранце? Теперь же она ясно видела и сознавала: такие, как Тэхён, не бросают перед лицом неприятностей. И пример Чонгука, и того же Хосока наглядно демонстрирует, что если он дорожит кем-то — идёт до конца. — Я сказала много вещей, которых не имела в виду, и теперь понимаю, как сильно могла обидеть этим своего сына, — начинает Хё, с удивлением обнаруживая, как дрожит её голос и напрягаются голосовые связки. — Но теперь я прошу у тебя возможности объяснить ему, почему я сделала то, что сделала, и… Извиниться. Правда. Мне жаль. Ты прав, нам неведомо, что произойдёт в будущем, и какими тропами пойдёт каждый из вас, но пока он дорог тебе, пока ты рядом с ним… Позаботься о нём, ладно? Ибо любой нормальной матери, в конце концов, хочется счастья для своего ребёнка. — Я рад, что ты сказала это, — после короткой паузы вкрадчиво проговаривает Тэ. — Я тоже, Тэхён. Я тоже.