Наследник

      Кэйе казалось, что перед глазами пронеслись сотни жизней, его или, может, совершенно чужих людей, но такова была глубина той бездны отчаяния, что перенесла их. Незнакомец продолжал легко касаться его ладони. Его пальцы были почти ледяными, но не как холодная кожа, а как камень, гладкие и белые, с яркой ногтевой пластиной иного оттенка белизны. Другая его рука, что мелькала под полами тяжёлого плаща, явно не принадлежала человеку, чёрная, с бугристой блестящей кожей и проступающими голубыми венами, от которых шло тусклое сияние, словно от Глаза Бога гидро или крио. Они стояли в полной темноте, обволакивающей и мягкой, будто руки заботливой матери, но Кэйа давно отказался от этого, в его голове остались только смутные, спутанные воспоминания. — Снимите повязку, мой принц, — реальный голос его спутника казался почти писклявым по сравнению с тем возвышенным древним тембром, хотя, казалось бы, действительно похож. Кэйе хочется замотать головой, вырваться и сбежать назад, к свету и ветру, но он улыбается, пускай и недовольно, позволяя пустить в образ немного заносчивости, после чего действительно стягивает аксессуар. Застёжка тихо щёлкает, позволяя белому свечению от радужки прорезать тьму. Кэйа жмурится с непривычки, он совершенно отвык видеть сразу двумя глазами, но стоячий воздух вздрагивает от одобрительного кивка собеседника.       Мужчина проводит рукой, отчего факелы вдоль стен вспыхивают зеленоватым огнём, отбрасывая причудливые, пугающие тени, кланяется ещё раз с нездоровым благоговением в глазах и тянет за собой, держа за запястье так аккуратно, будто Кэйа выточен из хрупкого апрельского льда. Глаза болят, но выяснить обстановку сейчас — самое важное, нужно пересилить себя. Вокруг лишь голые стены из белого кирпича. Кэйа касается одного кончиками пальцев, растирает меловой налёт по смуглой коже. Это место построено из мела? Это удивительно, но столь же бесполезно для него сейчас.       Он не мог определиться ещё пять минут назад, но угроза жизни Дилюка решила всё, помогла расставить приоритеты, вот только что бы он мог противопоставить? Свою силу крио? Не смешите, он даже не знает механизмов, по которым работает та неправильная магия его нынешнего провожатого. Неплохо было бы узнать имя, кстати, вот только Кэйа сомневается, что это как-то поможет. И нужно осмотреться, поискать хоть какие-то пути к отступлению или, может, способы отправить весточку Джин. Её помощь не в приоритете, орден тут будет бессилен, но никто не отменял умницу Лизу и Альбедо, единственного, кто знал о секрете Кэйи. Нет, он не говорил, просто алхимик откуда-то знал об особенности глаз каэнри’ан, так что однажды просто спросил напрямую. Было проще довериться маленькому учёному, чем долго отнекиваться или плести ложь о стёртых воспоминаниях, которую тот со временем наверняка бы раскрыл.       Свечение факелов меняется от зелёного к аквамариновому, синему и нежно-голубому, потом белому и вновь к ядовитым, переливчатым цветам. Отсутствие привычных тёплых оттенков ощущалось неправильно, но Кэйа не мог не признать, что так ему намного комфортнее, как будто глаза отдыхали после долгого взгляда на огонь. Стены с аккуратной резной кладкой белоснежны, они сами, кажется, светятся, отражая сияние многоцветных огней. — Вы не назвались, — он говорит без улыбки и вполголоса, почти вкрадчиво. Наверняка тут много загадок, но этот человек стоит во главе списка. Замок, если это замок, конечно, кажется неживым, единственные звуки, которые может выловить натренированный слух — их же собственное мерное дыхание и мягкие, кошачьи шаги. Мертво ли это место? Если да, то зачем он тут? Подозревать чужое сумасшествие ещё слишком рано, а предчувствие молчит. — Всему своё время, — ответ мягкий, но непреклонный, с толикой умеренной властности. Они поднимаются по винтовой лестнице, чьи перила изгибаются в неописуемые узоры неизвестных науке цветов и змей со светящимися холодным розовым камешками на месте глаз. Ступеньки узкие, расширяющиеся от центра, подобно лучам, камень похож на дорогой мрамор или обсидиан, но из прожилок тоже льётся свет, в этот раз мягкий голубоватый. Это место похоже на сказку, но Кэйа буквально кожей чувствует подвох, как и неправильное родство вернувшегося домой из длительного похода. Он говорит «Я вернулся», а змеи с перил отвечают «Ты дома». Он говорит «Я скучал», а причудливые ветви сплетают в ответ «Мы тоже». Они идут вдоль тёмных галерей с пустыми светильниками, и пускай его зрение создано для полумрака, в полной темноте, где правят лишь тени, оно пока бессильно. Наверное, это сила привычки.       Фигура впереди замирает. Щелчок пальцами в мёртвой, умиротворяющей тишине отскакивает от стен волшебных эхом. Кэйа чувствует, как внутри него просыпается то, что он и должен сейчас чувствовать — паника, вперемешку с замешательством, душит безжалостно, перекрывая доступ кислорода, но он быстро берёт себя в руки. Можно сколько угодно быть слабым, но не сейчас, когда ещё столько нужно узнать об этом месте и, может быть, пусть хоть какой-то мизерный шанс, что о себе.       Они стоят в галерее, где стены уже не из мела, они не отражают свет, но по щелчку загораются сами тусклой сиреневой флюоресценцией, как те невиданные морские создания, что иногда показывают на выставках приезжие торговцы. Мужчина кивает про себя, задумавшись на секунду, но тут же делает знак следовать дальше. Окна в сверкающих рамах из белого металла и с ажурными золотистыми ламбрекенами без основных штор, сами по себе большие, но с узкими подоконниками. За чистейшим стеклом только тягучая тьма, из которой, кажется, смотрят сотни тысяч невидимых глаз, чёрных зрачков, лишённых радужки и белка. Кэйе не по себе от этого, так что он спешно отводит взгляд. Вовремя — спутник останавливается, кланяется ещё раз, но уже коротко, пустой, бесполезной формальностью, после чего указывает на ближайшую дверь, одну из многих в длинной галерее. — Это ваша комната, прошу, переоденьтесь в то, что подобает монарху, а я велю подать обед, — Кэйа только хмыкает про себя, но в комнату заходит. Она почти ничем не отличается от остальных помещений, только здесь светятся не стены, а голубые кристаллы, беспорядочно растущие по углам и на мебели. Забавно, как глаза ещё не болят от такого многообразия красок, а даже наоборот, придуманные специально для этого годами эволюции. Комната немаленькая сама по себе, но как минимум треть занимает слишком большая для одного кровать, у чернеющего оконного проёма стоит удобный стол из неизвестной белой древесины. Помимо этого только большой платяной шкаф и удобное глубокое кресло с несколькими книгами рядом на полу, но и только. Что же, даже хорошо, если у него будет своё маленькое место для размышлений, потому что вряд ли выбраться получится так быстро, как хотелось бы. Кэйа выдыхает. Воздух здесь спёртый, нет, не так, просто стоячий. Многие сказали бы, что это нормально, но не он, не тот, кто прожил последние пятнадцать лет на земле вольных ветров, для него вечный застой почти равен отсутствию кислорода, перекрытой глотке или схлопнувшимся лёгким.       Он садится на край кровати. Она намного мягче, чем те, на которых ему приходилось спать — мастер Крепус считал, что твёрдые матрасы полезны для здоровья и осанки, а после Кэйе было уже всё равно на подобные мелочи. Рядом лежит одежда, почти полностью повторяющая наряд его безымянного спутника по фасону, но белая с золотым шитьём. Что же, он бы предпочёл остаться в своём, но если выбора нет, то это не самый плохой вариант. Брюки сидят удобно, а вот рубашка немного стесняет движения — ровно настолько, чтобы помешать лишь в поединке, что как раз-таки плохо. Если дело дойдёт до дуэли, то лучше быть в своей одежде в этот момент.       Кэйа садится в кресло, привычным жестом подбрасывая мору. Это всегда помогало сосредоточиться и очистить мысли от того хлама, которым они забиты обычно. Для начала, они не встретили вообще никого, пока шли по широким коридорам с неправдоподобно высокими потолками. Можно приплести сюда отсутствие освещения, но Кэйа не берётся решать, потому как не знает, быть может, всё как раз в порядке вещей для этого места. Ну и да, он снова вляпался, иначе и не скажешь. Страх в крови мешается с азартом заядлого шахматиста, который встретил противника совершенно иного уровня, адреналин в крови сейчас почти пьянит, не находя выхода.       Тут нет солнца и, кажется, часов тоже нет. Кэйа смотрит на свои, маленькие, обычно спрятанные под пышной манжетой, но те определённо лгут о раннем вечере — ну не может уже быть так поздно, ещё ведь ну полчаса назад, ладно, пусть будет час, он стоял в низине под луной, пока его многострадальную спину прожигал взгляд Дилюка. Мысли о брате ожидаемо болезненные — теперь у того есть дополнительный повод для ненависти. Доложит ли он о произошедшем? Если да, то всё ещё не так плохо, хотя судить ещё очень рано. Это место странное, его похититель ещё более странный, чем если возвести предыдущий показатель в абсолют. От него веет недосказанностью, ему подчиняются маги Бездны — это было заметно, те попытались изобразить поклон, ну, до того, как превратились в ошмётки платья с орнаментом и чёрной крови. На часах без пяти минут семь. Здесь время течёт по-другому?       Вопросов слишком много, и хотя Кэйа привык работать с таким, этот случай отличается. Откуда брать информацию? Возможно, здесь есть библиотека, но Кэйа не думает, что достаточно хорошо помнит родной язык, да и вряд ли противник настолько глуп, чтобы давать ему в руки необходимые знания. Человек, что привёл его сюда, если он вообще человек, — единственный, кто может пролить свет на все разрывы, но юноша, стыдно сказать, подсознательно почти боится его, но в то же время заворожен. Если та неправильная антиэлементальная энергия столь же сильна в этом месте, а пока лучше предположить, что это так, то у него нет шансов в реальном бою, как, впрочем, и при любом другом раскладе. Кажется, что тот доверяет достаточно и даже поворачивается спиной, но Кэйа научился хорошо чувствовать чужие взгляды за последние пару лет. Он не знает, как именно, но глаз с него мужчина не спускает. Крайним вариантом любого плана остаётся соблазнение — рабочий метод, какое бы отвращение Кэйа к нему ни испытывал, вот только интуиция подсказывает, что и это тут бесполезно. Стук в дверь прерывает мысли.

***

      Кэйа исчезает в чернеющей дыре портала слишком быстро, чтобы Дилюк успел хоть что-то решить для себя. Он бросается вперёд, чтобы не остановить, но задержать, потребовать объяснений и спросить, что будет дальше. Пускай Дилюк собирал информацию о затерянной в песках времени стране, но было там крайне мало, причём большая часть на неведомом наземным людям каэнрийском. Несмотря на всё, что происходило между ними последние пару лет, биться с братом Дилюк не хотел, равно как и не хотел его терять. Он идёт к винокурне до странного медленно, пытаясь осмыслить ситуацию и понять, как ему стоит поступить теперь. Быстрое согласие казалось странным, но в последнее время он совершенно перестал понимать Кэйю, так что, быть может, всё в порядке вещей? Они выросли вместе, но Дилюк не узнал когда-то такого дорогого человека после трёхлетней погони за местью и почему-то знал, что эта ситуация зеркальна для обоих.       Вначале пришло отрицание. Почему Кэйа ушёл, что было не так здесь, в стране, которая воспитала его и дала кров? Неужели Монд значит меньше, чем странное место, известное Дилюку лишь по смутным описаниям, которое сам Альберих почти и не помнил? Хотелось выть в голос — он опять один, снова предан, хотя, казалось бы, на ошибках стоило бы учиться. То, что было между ними, должно было остаться там, быть понятным только двум людям, а теперь… Гнев приходит резко, позволяя захлебнуться в алом оттенке перед глазами. Он так и знал. Этот день настал бы в любом случае, а Кэйа, несмотря на ту долю доверия, которую он смог вернуть, всё-таки… Дилюк не может связно произнести это даже в собственных мыслях, потому что знать о катастрофе одно, но пожинать плоды — совсем другое. К чему тогда было это притворство, к чему был редкий взгляд загнанного волчонка? Всё было притворством, красиво сотканной ложью, иллюзией из спирали на павлиньем пере.       Крик захлёбывается в горле с некрасивым булькающим звуком. Сил нет, их выкачали эмоции. Дилюк просто сползает по гладкой скале, чувствуя, как выбивается из брюк бежевая рубашка. Ты знал. Ты ожидал. Ты действительно думал, что этот человек хоть раз после той ночи сказал тебе правду? Хотя бы один чёртов раз за тот последний год, который он провёл в родном городе?       Дилюк возвращается на винокурню почти автоматически, ноги просто сами несут ослабевшее тело к родному дому. Он думал, им обоим плохо от разрыва, но всё никак не мог заставить себя подойти, поговорить, пытался удержать ту тонкую стену, которая оставалась между ними. А теперь нет никаких «их». Кэйа выбрал свою сторону.       Аделинда не спрашивает, что произошло, но чуть ли не затаскивает работодателя в постель, ворча, что ему необходим отдых. Всё, что ему сейчас нужно на самом деле — разговор, но собеседника рядом уже нет. Это его выбор. Дилюк чувствует, как на глазах наворачиваются злые, пресные слёзы, как отступают те редкие осколки вины за чужое преображение, за эти три года, их заменяет ярость. Она — его извечный союзник, если нужно перенести удары судьбы.       Сон приходит за мыслью, что ничего не изменилось. У него нет и не было никакого брата.       Солнечные лучи едва пробиваются сквозь плотную бордовую занавесь. Уже полдень — обычное время для его пробуждения, ведь даже героям необходимо иногда вверять свою жизнь Архонту Сна из древних легенд. События прошедшей ночи накатывают волной отчаяния, которая, впрочем, быстро смывается смирением. Как долго Кэйа и его фантомное присутствие в жизни будут доставлять дискомфорт? Эта привязанность болезненная, она отдаётся в сердце осознанием, что вы теперь чужие, что место рядом пустует, ведь замену найти невозможно, но и тебе там уже не рады. Возможно, теперь, когда всё кончено, Дилюку станет проще, нужно только переждать. Людские сердца изменчивы.       У него нет сил думать об этом, воспоминания накатывают вновь, но уже лишённые того синеватого оттенка вины, только с жёлтой тоской. Картины далёкого прошлого, покрытого туманом из нитей паутины, всплывают перед глазами и гаснут вновь, потому что теперь они стали лишь частью прошлого, не тем, что он так хотел вернуть. Смирение. Они чужие друг другу, стали такими ещё той роковой ночью, а может, были задолго до того. Были ли?       Обход виноградников — любимая часть рутины. Смотрители и рабочие приветствуют его с вежливыми, но вполне искренними улыбками, девушки подскакивают и кланяются, на их лицах со следами раннего весеннего загара играет застенчивый румянец. Это его люди, его поддержка, они преданны и готовы солгать рыцарям ради него, потому что и он для них значит слишком много, больше, чем просто работодатель. Кто-то жалуется на крио-слаймов, вновь собравшихся на побережье, рядом с зарослями редкого туманного цветка, так что Дилюк, задумчиво кивая, направляется туда. Бой не кажется тяжёлым, хотя клеймор непривычно оттягивает руки, словно став за ночь тяжелее в три раза. Он всё ещё не может осознать произошедшее, это ведь… ожидаемо. Успокойся, ты знал об этом. Ты знал. Злость утихает, уступая место звенящей тишине.       У самого порога его уже ждёт Эмбер, нетерпеливо вышагивая взад-вперёд по каменной террасе, её лицо, обычно воодушевлённое и почти наивное, уродует задумчивая, взволнованная складочка меж бровей. Дилюк знает, зачем она тут, потому подчёркнуто игнорирует — ему, зная отношение к ордену, это не поставят в вину. Девушка уже заметила возвращение хозяина, но почему-то замерла, как будто смутившись, нагнав его почти у самой двери и вытянувшись в струнку. — Простите, мастер Дилюк, Джинн послала меня спросить, — выпаливает на одном дыхании, мнётся, видно, как ей почти физически неудобно. Он не казался дружелюбным все те несколько раз, что они пересекались, но вины по этому поводу мужчина не испытывает. — Никто не видел сэра Кэйю со вчерашнего вечера, может быть, вы что-то знаете?       Он чуть не кривится от налёта уважения, с которым произносится чужое имя.       Как же предсказуемо. Не обладая знаниями о собственном капитане, орден может только расспрашивать жителей и прочёсывать леса, надеясь, что обнаружат его ещё живым, пускай и истекающим кровью. Если вспомнить о его силе, то это маловероятно, если задуматься ещё и о вечном желании показать себя, шансы возрастают. Дилюку уже нет до этого дела. — Его здесь нет, — отрезает он, даже не соврав, и хлопает тяжёлой дверью.