Наследник

      Дождь, снова чёртов дождь, капли с маленькими вспышками боли разбиваются о кожу, проминают одежду, пока он задыхается. Всё вокруг такое мокрое, словно он сам в воде, на том чёртовом берегу, весь в глине и песке, а рядом несколько затоптанных лилий. Они всегда росли в этом месте в особенном изобилии, сильные, но по-своему хрупкие, с тонкими жёсткими стебельками, которые так легко сломать одним движением пальца — сейчас даже белые лепестки втоптаны в грязь. Правое плечо горит, Кэйа помнит, что почти буквально, но это в прошлом. Рана глубокая, почти смертельная, он бы истёк кровью, не прижги её раскалённый металл клеймора. Боль постоянная, от неё он почти теряет сознание, лёжа на боку в мутной воде, когда жидкость заливает правый глаз под плотной повязкой, но от движения она вспыхивает перед глазами, будто хиличурлы подорвали все свои пиро-бочки разом секунду назад. В ушах шумит.       Но хуже всего это осознание, что он снова никому не нужен, опять брошен, опять заслуженно, маленький предатель с птичьим сердцем. Он ненавидит себя так сильно, что закончил бы то, что начал Дилюк, но… нельзя. Его страна, возможно же, что он ей действительно нужен. Что важнее, если он умрёт, то Дилюка могут обвинить в убийстве, и это… Это не то, что он, недостойный и грязный, может допустить. Он уже не сможет объяснить, что сам был виноват, не сможет вернуть брату хоть свободу, если уже отобрал семью.       Постель из камня, по серым пальцам течёт кровь из трещин на обгоревшем мясе, картинка тает, исчезает, боль и полное отсутствие чувств, кроме осознания себя как виновника и удушающей ненависти, темнота состоит из зрачков, губы судорожно хватают воздух, он задыхается, а дождь всё льёт и льёт, каплями плачет серое небо.       Кажется, он задыхается и в реальности, зрение восстанавливается не сразу, всё ещё непривычное, такое чужое самому его существу. Выровнять дыхание просто, он давно обучился этому трюку в те самые времена, когда и происходило действие сна. Почему сейчас? Он в ловушке, ему тяжело, так почему собственное сознание предаёт в такой момент?       Итэр одёргивает руку, что ещё секунду назад касалась его плеча в попытке разбудить, в его глазах нет страха, но удивление затапливает золотистую радужку. Его жест, нет, сам факт присутствия постороннего заставляет мгновенно взять себя в руки. — Извини, я напугал тебя? — он потягивается и улыбается мягко-мягко, немного смущённо, зажмуривает глаза чуть сильнее, чтобы они правдоподобно покраснели. — Нет, это ты извини, врываюсь с самого утра, — подросток машет рукой сдержанно, сжимая чуть приоткрытые губы, смотрит с интересом. — Часто с тобой такое? Ты плакал во сне.       На висках кожа и правда стянута засохшей солью. Кэйа тянет к лицу, стянуть промокшую повязку, запоздало вспоминая, что глаз открыт. Ему нужно побыть одному, нужно обдумать этот день, пережить этот сон, заставить себя выкинуть из головы навязчивое видение. Вопрос заводит в тупик. Если честно, он не видит снов уже год или около того, а тут два подряд, ещё и учитывая обстоятельства. Нет, в этом абсолютно нет логики, просто место влияет на него таким образом. Возможно, однажды он увидит и произошедшее с семьёй. — Понятия не имею, — он ведёт плечом в сторону и хмурится совсем чуть-чуть, проводя пальцами по засохшим дорожкам. — Уже и сон забыл.       Итэр кивает. По нему видно, что парень привык концентрировать своё внимание на ком-то одном, а Кэйа выступает всего лишь невольным суррогатом, но этого ему вполне достаточно, с парнишкой ему не под венец идти, слава Семерым. Мысль совершенно чужая, он должен быть один, никто и никогда не полюбит его по-настоящему — эту истину Кэйа усвоил годам к двенадцати, когда тогдашняя старшая горничная, до того казавшаяся вполне к нему лояльной, не попыталась свалить на него вину за кражу денег мастера Рагнвиндра. — Дашь мне пару минут переодеться? — Итэр недоумённо моргает, словно для него нет такого понятия как личное пространство, но кивает, на лице мелькает коктейль из лёгкого замешательства и смущения. Он был в этом плане совсем как Люмин, такая милая в своей бестактности, которая всё время отводила глаза, врываясь невовремя в его всегда открытую дверь, хотя совершенно не испытывала стеснения от вида чужого тела — не сосчитать, сколько раз они обрабатывали друг другу раны под знаменем «ну и что мы там не видели?» В последний раз, добавивший в его коллекцию шрамов ещё один весьма живописный белый росчерк, её странный мальчишка немного вспылил из-за этого, но они, кажется, всё обговорили. — Да, конечно, прости, — Итэр, в отличие от сестры, краснеет вполне натурально, румянец заливает его скулы, оставляя щёки нетронутыми, а взгляд стыдливо направлен вниз. — Я подожду за дверью.       Кристалл в углу сменил цвет с розоватого на ярко-синий.       Кэйа мнёт подушку, пальцы сводит судорогой, стоит только услышать щелчок замка. Он воет беззвучно, выгибая грудь и жмуря глаза, рот распахивается так широко, что, кажется, сейчас губы треснут, но это быстро проходит — всё в прошлом, всё в прошлом, всё в прошлом, он пережил это, переживёт и то, что происходит сейчас, потому что, кажется, хуже быть уже не может.       Слёзы не текут. Он никогда не плакал, сам не помня причин, кроме, разве что, той самой ночи, а потом возвращался к статуе, чтобы смыть с неё кровь, пускай это лишь оправдание, ведь смыть слёзы казалось куда более важным. Он жил на инстинктах, делал вещи со странным символизмом, которые помогали дожить до завтра. Казалось, что если он не положит светяшку в карман на груди, то в этот день случится что-то плохое, но потом он заходил за цветами всё реже и реже, пока наваждение не сошло на нет.       Кэйа искренне благодарен Итэру за его присутствие — нет, не за поддержку, скорее за сам факт наличия тут кого-то живого, кого-то, при ком нельзя позволять себе раскиснуть. Шрам горит под одеждой, на плече, где остался рубец, на который он предпочитает не смотреть вовсе, но каждый чёртов раз не может отвести взгляд от него зеркале. Уже не болит, время лечит — он и правда убедил себя, знает это, но что плохого, если можешь жить дальше, бежать от своих демонов, не сокращая дистанции? Прямо сейчас он такой жалкий. Держался только на рутине, на азарте и ежедневных ритуалах, а теперь не может даже спрятать рубец под белым мехом и тремя слоями одежды, чтобы точно никто не увидел и не спросил, не нащупал заметное углубление через тонкую ткань, когда в очередной раз коснётся плеча. Даже Джин. Особенно Джин. Итэр осторожно стучит в дверь три размеренных раза, заставляя вздрогнуть. У него нет сил, но нет и времени — вернуться домой, спрятаться в своей комнате, где никто не потревожит, потому что ничто отсюда не принадлежит ему. Его комната всегда пуста, там нет абсолютно ничего лишнего, легко отговориться минимализмом или неопределённо покачать головой, чуть смутившись — подумают, что он редко ночует в своей постели, что, к слову, не так далеко от правды.       Он выходит потягиваясь, с ленивой, чуть сонной улыбкой и расфокусированным взглядом, рубашка застёгнута небрежно, а верхней пуговицы нет на её законном месте. Итэр смотрит внимательно и насмешливо, Кэйа догадывается, как выглядит в его глазах, но сейчас это только на руку, если он правильно понял намерения подростка с такими старыми глазами. Такие он видел только один раз, у одного из многочисленных друзей Люмин, но тогда решил благоразумно в это дело не лезть и с сильными мира сего не ссориться, сейчас же выбора ему не дали. Итэр не поможет ему, да, даже из-за сестры, возможно, что как раз из-за неё. Если она так стремилась найти брата, то их отношения должны были быть довольно тёплыми, но он мог сейчас сбежать с Кэйей, который отвёл бы его к сестре. Если он этого не сделал, значит преследовал какие-то другие цели. Какие? Они знакомы около суток, но легко понять, что Итэр достаточно добр, чтобы не желать разрушать их мир, если уж они действительно из другого, так каковы же его мотивы?       Они вновь проходят через зал с телепортом, Кэйа повторно фиксирует путь в памяти. Кажется, он немного отличается от того, что было вчера, и это настораживает — одна из первых заповедей, которые он усвоил на службе: «Доверяй себе минуту назад». Никто лучше тебя самого о себе не позаботится, так что если ты в чём-то действительно уверен, а рядом нет никого, чтобы это опровергнуть или вправить тебе мозги, то доверься себе. Это помогало сэкономить время на занятиях с репетитором, когда он освобождался гораздо раньше мучимого сомнениями и бесконечными перепроверками Дилюка. Надо же, думать об этом почти не больно, ледяная игла в мёртвом сердце колется изнутри, но зеленоватой и жёсткой от гнили ткани уже всё равно. Он думает об этом часто, слишком часто для того срока давности. Многие скажут, что три года — это немного, но ведь он был ещё мальчишкой, для него и один казался вечностью. Он плохо помнит первые несколько недель, они словно подёрнуты алым туманом, но это наверняка к лучшему.       У него определённо рецидив, наверняка из-за всей этой ситуации и снов, которые снятся ему так редко обычно. Монд сам по себе достаточно спокойный, однообразные миссии с хиличурлами или похитителями сокровищ, где он всегда был кукловодом, потому что кукла из него отвратительная, прогнившая и изломанная, склеенная неловко, неправильно, ненадёжно.       Сейчас у него другая цель, нельзя позволить себе раскисать. Кэйа незаметно впивается чуть отросшими ногтями в ладонь — он всегда был хорош в самовнушении. — Так чем займёмся сегодня? — это место кажется усладой для глаз и навевает какую-то до болезненного правильную ностальгию, но тут лишь тёмные залы и маги Бездны. — Ну, можем просто поговорить? — Итэр неловко заводит руки за голову. О Архонты, если он серьёзно, то можно попробовать выудить хоть что-то. — А вчера мы весь день чем занимались? — вопрос риторический: дрались и разговаривали, прерываясь на еду и долгие прогулки. Кэйе показалось, что даже время здесь подвластно ему, но и сам он заложник, видимая позолота клетки давно сошла, обнажая крепкую сталь погнутых прутьев. — Хорошо, тогда твои предложения? — до этого обгонявший на шаг, мальчишка оборачивается, останавливается, занеся ногу, но не касаясь ею пола. — Переиграл и уничтожил, — Кэйа посмеивается, разводит руки в стороны привычным жестом. Это помогает. Если закрыть глаза, то можно попробовать представить родной кабинет, хотя нет, здесь нет ветра, нет даже малейшего сквознячка. — Тогда у каждого по три вопроса, отвечать только правду.       Не то чтобы он собирался соблюдать собственные же правила, но у него нет выбора. Кэйа привык быть сильным, привык забываться в разговорах, всегда выпивший совсем чуть-чуть, только чтобы лишние мысли в голову не лезли и было проще следовать цели, но он здесь. Вокруг маги Бездны, два как раз только что выплыли из-за колоны и, поклонившись немного неуклюже в своих шарах, мгновенно разлетаясь в стороны, пропуская высокую фигуру блондинки. Кэйа подмечает только, что они не слышали шагов в этих помещениях, где, казалось бы, эхом отдаётся каждое движение. Он здесь третий день, а уже устал удивляться. Нужно подумать об этом, когда он будет один, но сосредоточиться сложно, как и просто держать себя в руках. Он жил все эти годы, старательно выбрасывая из головы ту ночь и всю свою жизнь, опираясь на веру, что значение имеет лишь сегодняшний день, блокировал сны, забывая их через секунду после пробуждения, ну, а теперь они стали ярче и почему-то запоминались. — Прошу прощения за отсутствие вчера, — мужчина кланяется даже излишне низко, но смотрит будто сквозь, застывшим, невидящим взглядом. — Завтрак уже подан, прошу следовать за мной.       Последнее предложение уже излишне, Кэйа достаточно хорошо запомнил план дворца, пускай не всего, потому как спуститься в подвал или перейти на другие этажи ему не давали барьеры или завалы, а иногда барьеры, сдерживающие завалы, потому что само место было пугающе старым и уже разваливалось само собой. Кэйа усмехается вновь, чуть шире, чем было до того, поправляет чёлку небрежным жестом — раньше она падала на закрытый глаз, но теперь необходимость отпала, более того, длинные пряди мешали, и Кэйа хотел даже обрезать их в какой-то момент, но… Он ведь вернётся обратно, снова наденет повязку, пускай другую, старая, самая любимая, где-то внизу. Он почти уверен, что это место уже завалено, но вот сказать, нарочно ли, намного сложнее.       Он смотрит на Итэра, улавливая во взгляде подростка вселенскую тоску, пока его рука против воли, кажется, тянется к мужчине, что уже развернулся к ним спиной, показывая дорогу. Отчаяние такое знакомое, кажется, почти родное, Кэйа улыбается ему ещё шире, как старому знакомому, пока внутри разгорается неправильное злорадство, чувство отмщения, но незавершённое, как будто из целого пирога вырезали начинку и подали как основное блюдо.       Кстати о пирогах.       Блюда на сервированном серебром столе слишком привычные, они смотрятся неправильно здесь, в этом почти отсутствующем освещении. Кэйа прикрывает правый глаз, смотрит только потухшим левым, чтобы вернуть происходящему капельку нормальности, но это не помогает ни капли. Вслух он благодарит почти восторженно, но что-то уродливое, наверное, настоящий он корчится где-то внутри, пока Кэйа проталкивает в глотку кусочки ещё горячей яичницы. — Дайнслейф, — обращается он по имени, наблюдая за реакцией, но её нет совсем первые несколько секунд, потом же пустой и глубокий взгляд на мгновение становится чуть более осмысленным, впрочем, без какой-либо борьбы возвращаясь к изначальному, — ты зовёшь меня принцем, но так и не назвал себя. Должность или титул, как мне обращаться?       Мужчина моргает, бездна за окнами, кажется, повторяет за ним, пускай у неё нет век или склеры, одно сплошное скопление зрачков, дыр в ткани мироздания — настолько много, что и нет уже самой ткани. — Хранитель ветви, — выдыхает он после некоторой паузы. — Пророк. — Очень информативно, — он хмыкает в лицо, почти обиженно и в высшей мере непрофессионально, как может показаться. — А чего ты ждал? — Итэр сидит прямо напротив, его нож затупился о мясо, мальчишка держит его неправильно, но поправлять Кэйа не собирается, только пожимает плечами, откидываясь на стул, отрицая все манеры. Это место тянуло из него силы, но казалось таким родным, словно он родился тут. Быть может, так оно и есть — он очень смутно помнил что-то до винокурни, до того, как мужчина в светлой одежде и с добрыми глазами поднял его, испачканного в земле и глине, на руки, совершенно не боясь испачкаться, чтобы через десять лет он сломал его сына. Кэйа не говорит «родного», он говорит «единственного». — Чего-то более конкретного.       Итэр… Обвести его вокруг пальца не так сложно, как тот, должно быть, думает, но Кэйа попросту не хочет. — Предлагаю игру, — произносит он, стоит им выйти в коридор. Блондиночка давно уже не с ними, ушёл ещё в самом начале трапезы, исчез, растворившись в тенях. Может ли он быть частью Бездны? Кэйа устал удивляться, но попытка преследования только завела в тупик. — Вопрос-ответ. — Плохая игра, принц, — они оба знают, что он сейчас вовсе не про предложение. Кэйа любит своё имя, он к нему привык, а это «принц» до невыносимого пренебрежительное, и всё-таки его как будто кто-то так называл раньше. Он уже не думает, что Дайнслейф обознался, но это вовсе не значит, что он хочет вспоминать. Принять себя в этом плане невероятно легко — вот оно, воспитание аристократа, но в то же время он уже давно не принц, ровно столько, сколько нет этой страны. — Не думаю, — он устал-устал-устал, бездна струится из окон, свет льётся из единственного глаза. — Ты хочешь узнать о сестре, я хочу получить ответы. — В чём подвох? — Итэр обрывает фразу, эхо их голосов сливается в какофонию, отражаясь от стен бесконечных залов и коридоров. — Его нет, — он разводит руки в стороны, показывая себя максимально открытым.       Подросток не доверяет. Конечно, чёрт возьми, нет, он не похож на дурака, наверняка уже разглядел намерение сбежать под маской замешательства и любопытства, смешанного со смирением. Кавалерист идёт вперёд — вчера они сверху донизу облазили западное крыло, сплошь из когда-то явно служебных помещений и хранилищ, кое-где попадались скелеты, лишённые даже следов истлевшей одежды. Там же была библиотека и то, что когда-то называлось оружейной, причём очень даже неплохой, сейчас же там только запах ржавчины и несколько зачарованных мечей, которые время не тронуло. На одном из них имя Кэйи на каэнрийском — он почти не помнит написание слов, только произношение, но собственное имя узнаёт, пускай не подаёт виду. Не хочется признавать, но что, если его место действительно тут?       Нет. Не в мёртвом дворце, он нужен городу, нужен живым людям, а не парящему в щитах праху.       И если он понял правильно, то в восточном крыле будут жилые помещения, там должно быть хоть что-то. — Давай, — Итэр следует за ним, так что Кэйа не видит лица, но голос тихий, напряжённый, настороженный, — по три вопроса, ты первый.       Сработало? Может ли он быть уверен в искренности своего нового знакомца? Хочется верить, что да, потому что через дня три он уже должен выйти отсюда. Он помнит, как у Люмин в самом начале их путешествия были всё время перебинтованы ладони, потому что для активации точек телепортации необходима была кровь. Как именно она выяснила это в первый раз, Кэйа даже думать не хотел, только охлаждал уже обработанную кем-то более умелым рану, чтобы та меньше болела, предлагал даже приморозить, как часто поступал с собственными, но надеялся всё же на мягкий отказ, который и получал. Что мешает сейчас оглушить мальчишку и сбежать? Кэйа не знает. Он просто… Семья. Её нет так давно, а если у него есть хоть какой-то шанс узнать их историю? Может, кто-то из его сестёр ещё жив где-то там, иногда вспоминает его и любит просто за то, что он есть, не нужно притворяться хорошим и вечно врать людям и себе. В воспоминаниях вспыхивают огнём алые волосы, а потом болезненно промерзает, как и должно быть. — Я уже спрашивал, но теперь хочу услышать нормальный ответ. Почему я?       Итэр выдыхает. Кажется, всё это время он задерживал дыхание, будто боясь того, что может задать Кэйа, но этот вариант явно казался ему безобидным. Кэйе стоило быть осторожнее в своих словах. Он заходит в первую попавшуюся комнату — это похоже на гостевую спальню, но от кровати остался один остов, хотя в его комнате всё кажется целым. Оно новое или тоже под заклятием? Но тогда почему избирательно? Кристаллы в углу ярко-оранжевые, цвет режет потухший глаз, хоть надевай повязку на него. — Это странно, что ты не помнишь, — Итэр входят за ним, обводит взглядом комнату и жмурится, ему свечение тоже не кажется приятным, так что Кэйа просачивается в коридор, не собираясь мучать подростка. — Кажется, тебе было лет шесть, когда Архонт пал, я сам тогда только начинал путешествие по этому миру. Если честно, не знаю всех нюансов, но в Канри’ахе была странная линия наследования, так что ты не должен был претендовать на трон, хотя и был принцем.       Последняя часть не удивляла. Кого ещё отправлять шпионить, как не образованного члена королевской семьи, не теряя при этом наследника? А вот первая вызывала новые вопросы, потому что иначе выходило, что он перенёсся во времени — Архонт пал более пятисот лет назад, это то, что даже проходили в Мондштатских школах, потому что смерть Архонта после Великой Войны была чем-то и правда странным, выделяющимся из общей картины мира. — Теперь я, — оставалось только кивнуть. — Как много она знает обо мне? — Ну, — Кэйа честно пытается вспомнить, выдыхая, сам не понимая, почему внезапно разволновался, но Люмин не любит открывать душу без причины, а он был слишком благодарен, чтобы лезть, — несколько видений и следы у логова дракона. Если бы догадывалась, что ты здесь, уже давно пришла бы, не думаю, что её остановило бы хоть что-то.       Итэр качает головой осуждающе и удовлетворённо, у него на губах тёплая улыбка ностальгии. Он явно не хочет быть найденным, по крайней мере прямо сейчас, делает жест рукой, мол, задавай. Кэйа отвлекается, открывая другую дверь, но она не поддаётся, тогда он промораживает петли незаметно, делая их более хрупкими, отходит немного и с ноги выбивает преграду. Ткань брюк, непривыкших к резким движениям, трещит по швам, замок двери зияет раскуроченной дырой, ртом с выбитыми зубами, пока бездна сверлит спину. Хочется прикрыться, но нечем, а возвращаться в свои покои рано, там всё напоминает о кошмарах. Поэтому он редко ночевал в казармах, предпочитая кресло в небольшом кабинете. — Зачем твой вежливый дружок меня сюда притащил? — внутри пыльно и немного влажно, на полу скелет ребёнка или низкорослой женщины, Кэйа не умеет определять возраст по костям, но искренне надеется на второе. Кости, кажется, готовы рассыпаться от малейшего прикосновения. Никто не знал, каким был тот последний, восьмой элемент, но если это время, то… Нет. В последний раз он видел их живыми, исчезающими в синем свечении, но это не голубой гидро или его собственный бледный крио, тот цвет был тёмным, переливчатым и бесформенным. Не неотвратимая чернота Бездны, но что-то пугающе к ней близкое. Он помнит то, что хотел бы забыть, что упорно давил в себе вот уже четырнадцать лет. Остальная часть помещения пуста, только стоят несколько перегнивших деревянных конструкций — они сохранились из-за отсутствия здесь насекомых. Кэйа выходит, не пробыв внутри и десяти секунд. Тут явно раньше была гардеробная или, может, чулан. — Петли были слабые, — объясняет он непринуждённо, и Итэр кивает, не акцентируя на этом внимание. — Так что? — Подожди минуту, — юноша трёт глаза руками, его белки и кожа красные, как от слёз. — Как объяснить, чтобы ты понял? Просто кто-то должен занять трон. — Ты недоговариваешь, — он щурится почти угрожающе, хотя сила сейчас совершенно не на его стороне. — Ай-ай-ай, мы же договорились. — У меня нет выбора, принц, это не моя тайна, — мальчишка пожимает плечами, — я могу только сказать, что так надо. — Это связано с проклятием? — Это третий вопрос?       Они застывают, словно две кобры, смотрят пристально, но каждый видит в глазах другого эту полусумасшедшую смешинку, веселье палача и висельника, смех над одной шуткой, которую только один в силах понять до конца. Кэйа медлит, секунды песком бегут сквозь пальцы, тиканье часов под слоями одежды он почти физически чувствует. — Кто вы друг другу? — он проговаривает звуки так чётко, как только может. Птичка в клетке, которой подрезали крылья, но оставили чарующий голосок, чтобы радовать привередливого скучающего хозяина. Кажется, никто из них уже не рад праву, что дарует игра, но они уже связаны обязательством, по крайней мере, ощущается это именно так. — Мы… друзья. Были ими очень долго, пока долг не пришёл за ним, — Итэр первым отводит взгляд, но всё же продолжает, как будто ему нужно это произнести. — Дайн был против этого, но я не мог ничего сделать. Нет, я не хотел. Мне нужно, чтобы всё было именно так, как сейчас.       Подросток перед ним не похож на кукловода, у него тот же цвет глаз и те же черты, что Кэйа привык видеть у своей близкой подруги, но от него отчетливо пахнет Бездной, кажется, даже отчётливее, чем от неё самой за ненадёжными стёклами окон. Следующая комната совершенно пуста, то что Кэйе даже интересно, что там было раньше. То, что вот она, угроза, прямо под носом, странным образом успокаивает. Он нужен им, а значит есть время, самый драгоценный ресурс. Восстали ли остальные из-за превосходства их Архонта, или же на то были свои причины? — У меня ещё два, да? — Итэр не собирается забывать, его сестра так дорога ему, что Кэйе даже немного завидно, но горечь куда сильнее. — Что она помнит последнее? — Тебя забирает безымянный архонт. Ещё она говорит про потерю сил, но это ведь связано с тобой, а не с архонтом, правильно?       Итэр кивает. Как Кэйа и думал, вместе близнецы становятся сильнее, но когда расстояние между ними слишком велико, силы пропадают. — Наши способности принадлежат нам самим, но когда мы рядом, они в разы сильнее, так что, — отворачивается, направляясь дальше по коридору, — моя сестра должна научиться пользоваться ими самостоятельно.       Он ни разу не назвал Люмин по имени. Не помнил? Маловероятно, но Кэйа чувствует чужую вину — рыбак рыбака.       Запах разложения бьёт в нос, стоит только пройти чуть дальше, сладковатый и тошнотворный. Итэр даже не морщится, как будто привык, как будто знает, что там, но не скажет, и последнее явно может быть правдой. Его поведение странное, оно начисто лишено какой-либо логики. Если он принц, то почему подчиняются все Дайнслэйфу? Если он пленник, то почему его пускают даже туда, где ноги его быть не должно? Если он, что тоже может быть, просто приманка для Люмин, то почему он вообще, чёрт побери, жив? С неё станется пробиться сквозь Бездну ради жалкой надежды. В том, что рано или поздно она придёт, Кэйа даже не сомневается. Джин… Нет, у неё на плечах целый город, а у Лизы — сама Джин, уставшая и разбитая. Магистр Варка всё не возвращается.       Впереди провал, чёрное ничто, яма, только на самом дне видны гниющие останки — как минимум отряд, причём все на лошадях и… Нет. Он просто подумал об этом человеке, отсюда и ассоциации. Их экспедиция ведь не могла…       Он прыгает, слыша, как Итэр кричит ему в спину. Глубоко? Пускай, он давно не дорожит своей жизнью. Запах невыносим, под подошвами высоких сапог что-то неприятно хлюпает и хрустит, пока он ищет что-то, чтобы оправдать этот прыжок. Планер мёртвыми, подрезанными крыльями свисает со спины. Эти люди мертвы, может, несколько месяцев, но как бы они могли сюда попасть, почему сюда, почему не на одном из этажей витой Бездны, а тут, в самом её эпицентре? Как они могли спастись за пределами дворца, чтобы попасть сюда и вот так ничтожно закончить свою жизнь?       Голова кружится от обилия чёрного и красного, запах забивается в рот, он почти осязаем и до боли неправильный. Здесь не растёт почти ничего, так что нечему ускорять разложение. В глазах темнеет — латы такого образца он не смог бы не узнать, ежедневно раздавая приказы людям в таких же. Экспедиция. Почему они здесь?       Он знал, что они мертвы, ладно, нет, догадывался, но не тут… — Ты знал их? — Итэр садится на колени, выуживая из гниющей плоти часы, что безымянный теперь рыцарь прижимал к груди так судорожно, и разбивая их о каменную стену. — Прости, они пришли слишком вовремя, чтобы помешать нам.       В его голосе не слышно сожалений. — Давно? — горло такое сухое, будто вся влага понялась вверх, к глазам. — Пару месяцев назад, — на бледном лице, чуть светящемся в его необычно зрении, нет вины или каких-то отрицательных эмоций, оно ровное, будто он только что рассказал какую-то историю, а теперь ждёт реакции.       В самом углу мерцает меч, который Кэйа знает слишком хорошо — именно им его посвящали в рыцари. Тяжёлый, двуручный, который, как он надеялся, когда-нибудь перейдёт к Дилюку, но… — Пора выбираться, — Итэр подаёт ему руку, другой призывая ветер, как на короткой памяти Кэйи умел только их ветряный Архонт. Он не может расправить планер, кажется, что он вовсе больше не достоин использовать его, что-то слишком сильно принадлежащее Мондштату.       Он запирается в комнате, не прощаясь с мальчишкой — Кэйа искренне надеялся, что он сможет разбавить его скуку или, может, проговорится о чём-то важном, но, как оказалось, в этой игре только один зверь, а вот охотников двое. Он опускается в кресло, нет, просто падает, глядя в пустоту. Они мертвы, люди, которых он знал, магистр, который позволил ему остаться в ордене и после ухода Дилюка, больным и недобитым, уже немолодая женщина, имени которой он не знал, что постоянно покупала ему еду в общей столовой и почти заставляла что-то съесть, несколько рыцарей старше на год или два, которые пытались поддержать и составить компанию новоявленному одиночке — они так радовались, когда получили разрешение на экспедицию. У одного из них осталась невеста, тоже в ордене, весьма подающая надежды, но слишком погружённая в свои мечты. Теперь их нет, просто нет, а он, кажется, так и не осознал этого в полной мере.       Какое есть право у него желать спасения, если люди намного благороднее него были здесь, мёртвые, сброшенные в яму даже без нормальных похорон. И выбраться, чтобы потом забрать их тела — самое меньшее, что он мог сделать для них, так ведь?       Сил нет. Кажется, из него высосали всё, что только можно было, а потом разбили сосуд. Часы показывают ранний вечер, но пока он может позволить себе насладиться книгой, так? Одна-единственная, она раскрыта где-то ближе к середине и лежит сбоку от кресла, написанная, что странно, на тайватском. Он уже не первый год задумывается, как так вышло, что именно у его народа был свой отдельный язык, а не очередной диалект, потому как остальные уже канули в лету, но если предположить, что он помнит не нынешнюю страну, а что-то пятисотлетней давности, то картинка складывается. Принять это на удивление просто, потому что… У Кэйи всё ещё нет места в этом мире, но теперь оно не «где», оно «когда», так что есть ли разница? Он просто мысленно хвалит себя за то, что спрятал часы, вспоминая злость, с которой Итэр бросил в стену и без того уже сломанное устройство. Его определённо хотят лишить самого ощущения времени, но для чего?       А может, позволить им?       Кэйа трясёт головой, исследуя книжку. Это легенды о Каэнри’ах, составленные современными историками. Он листает, видя пару реконструкций внешности, как выглядели некоторые политики и члены королевской семьи, но решает пока сакцентировать внимание на том, что книжка, если верить векселю, взята в библиотеке академии Сумеру три недели назад, но значит ли это, что до него тут кто-то уже жил?       Мужчина скрючивается в кресле, запуская пальцы в волосы, вырывая с корнем несколько синих волосков. Династия Блексан, названная так по прозвищу родоначальника, данному за смуглый оттенок кожи и за становление их новым солнцем, порождённым кхемией. Он не хочет об этом думать, не хочет, не хочет, но иначе мысли возвращаются к Дилюку, к его взгляду, презрительному и разочарованному. Не проходит и часа, чтобы чужое имя не крутилось на языке, без пустой мольбы, чтобы никто не нашёл те несколько писем, что он не смог ни сжечь, ни отправить. Кэйа снимает светлый пиджак, проверяя внутренний карман с Глазом Бога. У него есть небольшое тактической преимущество, потому что во многом ему подходит и гидро-элемент, но с учётом силы противника это так себе довод. Он ничтожество, букашка, жалкий трус, но он хочет жить и рассказать о судьбе экспедиции их родным, чтобы те жили дальше, уже зная правду, ну, а сейчас он может только рухнуть в кресло и углубиться в книгу, тщетно пытаясь прогнать мрачные мысли и сдержать слёзы, что катятся против воли по щекам.