Наследник

      Солнце, красное от плотных занавесей, светит в огромное окно хозяйской спальни — полдень явно давно миновал. Боль в теле изнуряющая, привычная и приятная в каком-то извращённом смысле, когда сил нет вовсе и остаётся просто лежать и смотреть на лабиринт тёмных балок над головой. Он не может, просто не может больше. Из горла вырывается неправильный, глупый скулёж, глаза слезятся. Дилюк редко видит сны, в детстве даже немного завидовал Кэйе, страдавшему от вечных кошмаров. Мальчишкой он мнил себя самым сильным, способным защитить их обоих в том странном месте, куда уносят грёзы. Сожаление на щеках солёное и горячее, оно обжигает совсем легко, скатывается по вискам, затекает в уши.       Сейчас Дилюк хочет забыть, нет, хочет, чтобы Кэйи вовсе никогда и не было в его жизни. — Вернись…       Он не знал, как вернуть их отношения, сделать хоть один крохотный шажок по ледяной лестнице, тающей от жара рук, когда Кэйа казался таким хрупким под всеми этими неосознанными слоями брони. Обида жива, она жжётся до боли, не позволяя подойти, коснуться, удерживая на месте, но ведь он тоже виноват, это он сломал их обоих тогда, это всё он… Дилюк видит себя в тот день, отчаянного, озлобленного на орден и весь этот чёртов мир, сейчас он даже немного благодарен Кэйе, потому что та ярость, ненависть к ним, отцеубийце и предателю, помогла ему выжить тогда, гнала вперёд, как бешенного пса без цели и желаний, но потом, когда он перегорел, эмоции, до того замороженные, нахлынули бурным потоком. Дилюк помнит, как лежал в лесу на голой земле, закутавшись в подранный дорожный плащ, пока корни столетних дубов впивались в тело, а дым потухшего костра разъедал глаза и лёгкие, но внезапно одна только мысль о том, в каком состоянии был Кэйа — безвольное тело, наполовину скрытое водой, с пустым взглядом и, кажется, серьёзной раной, он честно не помнит, сколько силы вкладывал в удар.       Если он не дошёл до дома и остался там? Он ведь ничего толком не сделал — ну в самом деле, не тот худощавый шестилетний мальчишка, испуганный, пускай и пытающийся держать лицо, дрожащий от ледяных капель, затёкших за воротник. Обида шептала в ответ о вине другого, о лжи, горела внутри, перебиваемая лишь запахом жареного мяса от пойманного на ужин толстого зайца — тот же запах, совсем как когда он нанёс тот удар и…       Дилюк не позволил себе развернуться тогда, потому что мёртвые дороже живых, и месть за отца казалась куда важнее всего остального, но потом, когда голова очередной вражеской пешки коснулась земли, отделённая от тела, воспоминания догнали его вновь. Этого человека сдал подпольщикам родной брат, тоже предал, хотя Дилюк, наверное, должен быть благодарен, ведь именно он выиграл от этого. Поступил бы так Кэйа? Он не может сказать точно, но не может даже подумать о таком. Не человек, с которым они почти дрались в детстве за право быть виноватым и оградить другого от наказания. Кэйа бы тенью пошёл за ним, как шёл на самые опасные миссии, как нарушал правила ордена и морали. Дилюк возвращается в штаб, а утром, едва успев оставить контакты, срывается в Монд с намерением остаться там, защищать город напрямую, а не издалека, поговорить с Кэйей, хотя он даже не наводил справок, жив ли названный брат, потому что иногда ответа лучше не знать.       Аделинда, видя его, падает на колени и возносит глаза к небу, губы шепчут бесконечные благодарности семерым — она сама стала во главе дома недавно, была им как старшая сестра, вредная и немного саркастичная, но в то же время заботливая и ласковая. Кэйя какое-то время сопротивлялся этому сравнению, но потом рассказал о своей семье, затерянной во времени, они и позже иногда говорили об этом вечерами, сжимая друг друга в ленивых объятьях, слишком уставшие для чего-то большего. Дилюк не настаивал, но Кэйа сам принял её, их обоих, пускай и не сразу. Он касается волос уже женщины перед ним — три года назад они были немного светлее, хотя он рад, что не видит ранней седины. Она вскакивает резко, движение выглядит немного забавно в пышной форменной юбке, приветствует спокойно и сдержанно, а голос дрожит. Он приглашает её разделить чашку чая, и женщина, поколебавшись несколько секунд, стягивает с волос форменный беньоз.       Аделинда говорит, что в тот день Кэйа так и не вернулся в особняк, который Дилюк распорядился продать в прощальном письме, но он жив и здоров, вот уже два года как занял место Дилюка в Ордо, на вопрос об их ссоре отшучивается и старается быстро перевести тему. Найти же силы на разговор с самим Кэйей куда сложнее, как оказывается. Как ему вести себя сейчас, с этой куда более раскрепощённой, чужой версией названного брата, с этим предателем без вины и выбора? Если этот образ — он настоящий, то что из всего их общения было правдой?       Он не может не испытывать презрения к новому Кэйе, к его раскрепощённому виду и на первый взгляд распутному образу жизни, наливает сок, который тот когда-то любил, но сейчас лицо кривится от одного только запаха, а тот усмехается почти по-настоящему, у него нет никаких масок, только выучка и то, что он сам себе внушил. Дилюк подмечает мелочи в чужом поведении, как тот вздрагивает, когда чужая рука касается правого плеча, как сидит молча, доведя себя таки до состоянии крайнего опьянения, когда во взгляде только мутное стекло, а улыбки нет, лицо абсолютно нейтрально. Инцидент с чёрным пламенем добивает: кажется вначале, что сдал, выполнил свой долг, но в телеге его ждут глаз порчи, изъятый Фатуи, и рапира как раз по руке.       Замешательство — вот самое честное из всего, что он испытывал в тот момент. Им манипулируют, но их цель одна, он сейчас всего лишь фигура в руках того, кого называл братом, но он спас множество людей, его не посвятили в план, но прошло бы всё так хорошо, знай он заранее? Ещё и его собственный глаз бога, который он вернул таким странным способом… Та ваза была, положа руку на сердце, не так уж плоха внешне, но уместно смотрелась бы где-нибудь в павильонах Ли Юэ, а не в его красно-коричневой гостиной. И всё-таки он оставил её, потому что это было его собственным доказательством, что Кэйа всё ещё его Кэйа, пускай уже и не такой родной, пускай они собственными руками всё разрушили, но, кажется, ещё оставался какой-то фундамент, на котором можно было построить что-то новое.       Они иногда называли друг друга по имени, редко, но всё чаще, а чужой глаз блестел чуть ярче в мягком желтоватом свете таверны. Всё тот же сок, но причина уже совсем другая — Дилюк не хочет снова видеть то мёртвое лицо со стеклянным взглядом. И всё-таки проходило это не так гладко, как ему бы хотелось: некоторые темы лучше было не трогать, иначе выражение вернётся, а сам Кэйа, пытаясь это скрыть, улыбнётся так фальшиво-фальшиво, что даже рядом не стоит с его обычным чуть самодовольным выражением, продуктом жесточайшего отбора.       Казалось, всё шло так хорошо, они понемногу принимали друг друга, учились касаться заново, пока только кончиками пальцев сквозь слой прочной ткани, но кто знает, чем это могло бы стать. А теперь всё в прошлом. Дилюк меняет позу, глядя на стул с одеждой, взгляд цепляет за галстук с рубином — почти такой же выбрал ему Кэйа на шестнадцатилетие, но тот он выкинул в Сидровое озеро ещё тогда, а потом нашёл на рынке Снежной почти такой же. Купил, не сдержался. Видимо, этот полетит туда же. — Почему? — его голос пуст, ярость и горечь ушли за сорок восемь часов метаний, оставляя лишь бесконечную вереницу вопросов. Кэйа же должен был остаться на их стороне, хотя никогда не говорил этого. Дилюк понимает, что не поверил бы словам, они могли только пробудить его подозрительность, но… Почему?       Что он сделал не так, если Кэйа всё-таки выбрал их? Что они все сделали не так, ведь он, кажется, действительно полюбил этот город?       Тактичный стук в дверь три положенных раза прерывает мысли, и Дилюк, если честно, безмерно за это благодарен. — Аделинда? — зовёт он чуть громче, позволяя звуку пробиться сквозь толстое дерево двери. — У нас посетители, — она выжидает ещё несколько секунд, но, не видя реакции, продолжает, — это путешественница и… одна из её подруг, я полагаю.       Последнее звучит скорее вопросительно, женщину рядом с примелькавшейся Люмин она явно не знает. Дилюк поднимается с кровати, мышцы ног отзываются ноющей болью. Лет в семнадцать Кэйа бы уложил их на свои бёдра и долго массировал, пока они не начнут опаздывать настолько, чтобы пришлось пропустить завтрак. Мысли о нём всплывают в памяти драгоценными камнями без должной огранки, некоторые потрескавшиеся, а иные мерцают в темноте голубоватым, как трава-светяшка. Пускай. Он ничего не сможет сделать с этим сейчас, но если будет нужно, то он сам убьёт… его. Это не тот контекст, в котором он хотел бы слышать чужое мягкое имя.       Дилюк выходит как есть, в одних только тёмных штанах, потому что сейчас не то время, потому что у него должно быть хоть несколько дней на скорбь, потому что Люмин и сама, казалось бы, должна знать, каково терять братьев, пускай в их случае всё совершенно иначе. Солнце, в этот раз голое, без защищающей тяжёлой ткани, бьёт в глаза, когда он спускается в гостиную. Люмин сидит на диване, едва дотягиваясь до красного ковра кончиками белых сапог и аккуратно придерживая чашку с чаем, явно слишком горячим, чтобы его можно было вот так просто выпить. Заметив Дилюка, она мягко улыбается и совсем немного краснеет, хотя, казалось бы, он не раз видел, как она перевязывала раны другим. Быть может, это из-за его обычно закрытой одежды? Кто знает.       Женщина рядом с ней кажется смутно знакомой, они, должно быть, пересекались пару раз, но он не может вспомнить, при каких обстоятельствах. Она одета в красное с чёрным, но это не те оттенки, которые он привык видеть на себе, они более игривые, призванные подчеркнуть её лёгкий загар и обветренную кожу, а не скрыть от глаз всё лишнее. — Мастер Дилюк, — Люмин хочет подняться, но чашка горячая и полная, она, не смотря на всю ловкость в сражениях, иногда так неуклюжа в подобном, что на полном серьёзе рискует обжечься, и мужчина жестом и улыбкой, до неправильного растягивающей губы, просит её остаться на месте. — Тише, прольёшь ведь, — мысли о Кэйе на секунду отходят на второй план, потому что один из немногих близких его друзей тут, но мгновенно накатывает понимание цели её прибытия. Люмин должна была быть уже на полпути в Инадзуму, и хотя обещала навестить их сразу после нахождения там первой же точки телепортации, вряд ли ей хватило на дорогу того ничтожного отрезка времени.       Женщина садится рядом, её меч, клеймор со своеобразным стилем, притягивает взгляд, мягко переливаясь в тени дивана. — Мы до этого не встречались? — обращается он к ней, пытаясь выловить хоть каплю воспоминаний из своего омута памяти. — Нет, — она усмехается не слишком дружелюбно и немного дерзко, но это больше похоже на образ, чем на чистую эмоцию, — но не удивлюсь, если вы обо мне слышали.       Кажется, и она о нём знала достаточно, потому что рассматривала как редкого и опасного зверя, поражающего, впрочем, своей красотой. — Я Бэй Доу, — она протягивает руку, и он с готовностью пожимает. Имя и правда знакомое — они ни разу не встречались лично, но явно были наслышаны от других, в частности от Кэйи. Он упоминал имя этой женщины в разговоре с Розарией несколько раз, оно третье в длинном списке женщин и мужчин, к которым Дилюк имел основания ревновать. Но не право, напоминает он себе. — Слышал, — кажется, ей нравится его лаконичность, но он честно не хочет думать об этом сейчас. — А теперь поговорим о ваших целях.       Люмин опускает голову, но тут же поднимает её вновь. Это забавное переключение из режима милой девочки в отличного воина и тактика, которое он видел не раз, и всё равно чувствует судорогу, проходящую по телу от этой метаморфозы. — Вы знаете больше нашего, мастер Дилюк.       Обращение привычное, но оно ему не нравится — слишком сухое, слишком официальное, особенно если произнесено высоким дразнящим голосом. У Люмин произношение совсем другое, с неизвестным ему акцентом и перевранными гласными, но Паймон обычно отвечала за подругу, если была поблизости. Кстати, где это летающее прожорливое создание? Вместо вопроса он кивает, а Люмин направляет взгляд в пол, пытаясь скрыть пустую горечь. — Вы же понимаете, что он бы не ушёл вот так, да? — она спрашивает тоном, будто он не старше десяти лет. Наверное, его бы это задело когда-то раньше, года четыре тому назад, а сейчас уже нет, он вырастил из себя совсем другого человека. Будто в насмешку его позывной в организации — Феникс.       Дилюк молчит. Он знает, о Семеро, конечно же он знает, но он был там, он видел, как напряглась спина Кэйи, чтобы потом он просто ушёл, кинув пару слов о понимании, которого у Дилюка нет и не может быть. Аделинда спасает положение, поднося ему чашку и усаживая за стол, смотрит на его подобие одежды неодобрительно и аккуратно подносит рубашку. Бэй Доу наблюдает со спокойным любопытством, её длинные тонкие пальцы в мозолях и мелких шрамах, но на удивление изящно держат фарфоровую чашечку. Их в Ли Юэ учат этому с пелёнок? Люмин тоже замечает это и спрашивает напрямую, совсем немного смущаясь. — Ну, меня били костяной трубкой за неверные движения, — женщина задумчиво смотрит куда-то в глубины янтарной жидкости, как будто там внутри целый океан. Кажется, она немного не в своей тарелке здесь, но не настолько, чтобы это действительно становилось дискомфортным. — Так на чём мы остановились? — он вклинивается в разговор аккуратно, излишне поспешно натягивая рубашку. — А, да, — девушка берёт с подноса пирожок, но тут же кладёт обратно, передумав. У них обоих нет аппетита от слова совсем. — Мы были на полпути в Инадзуму, когда нас нагнал голубь Лизы.       Страшные птицы, способные нагнать корабль и выцарапать глаза. Дилюк не знает, чем Лиза кормит своих пернатых, но даже его сокол предпочитает облетать их стороной. — Там было письмо, что мне нужно приехать и помочь разобраться с этим всем, а Бэй Доу вызвалась помочь. — А Паймон? — они с Люмин не были совершенно неразлучны, но всё-таки одна без другой — редкость. — Морская болезнь, — усмехается женщина кончиком губ. Они у неё яркие и наверняка жёсткие на ощупь, — хотя я бы сказала, что всё с ней в порядке.       Дилюка там не было, но он готов подтвердить слова знакомой незнакомки. Остаться на корабле с такой странной отговоркой могла только их маленькая наивная фея. — Должно быть, у вас там неплохой повар, — отвлечь, он не хочет слушать дальше, он не хочет думать об этом вновь, хотя только им голова и забита. Нет, пожалуйста. — Так вот, Лиза просила меня прийти как можно скорее и прихватить с собой тебя. Если нужно будет, разрешила применить силу.       Силу, ха. Он знал, что этого у Люмин в достатке, но они ни разу не дрались всерьёз, а давать повод сейчас он не намерен. В золоте её глаз тонут отстранённое спокойствие и туман смутной печали. Он помнит, как они с Кэйей входили в таверну, почти держась за руки, как он брал в её компании не любимое вино, а один из безалкогольных коктейлей, сокрушаясь, что девушка не может выпить с ним. Видимо, он замолк надолго, потому что бледные пальцы мелькают несколько раз перед глазами, вынуждая моргнуть. — Это важно, — Люмин сжимает пальцы. Белый цвет её костяшек на фоне белого фарфора чашки слишком гармоничен. — Кэйа рассказал мне всё, и знаете, он сожалел, что всё так вышло. — Да он только о тебе и говорил, — Бэй Доу потягивается, сидя на диване. Её грация излишне резкая и порывистая, движения кажутся быстрыми и даже слишком точными. Она смотрит тоже, неодобрительно и сухо теперь, мышцы открытых бёдер напряжены, но женщина не собирается продолжать, кажется, уже и так сболтнула лишнего.       Молчание повисает вновь. Дилюк не знает, что должен сказать, но Люмин берёт его за руку, массирует судорожно сжатые пальцы — надо же, он и не заметил. — Пожалуйста, — уже не смотрит на него, — вы ведь тоже хотите узнать, что с ним.       Что с ним? Нет, он хочет спросить только, какого чёрта. — Дайте мне несколько минут, — отвечает он наконец, сжимая пальцами ткань рубашки.       Они ждут его на пороге, Люмин — сидя на ступеньках и греясь на солнце, ещё не успевшем разогреть землю, хотя время движется к обеду, Бэй Доу — расспрашивая Коннора о новом сорте их игристого, и винодел, кажется, был рад найти новые уши, даже если в лице воинственного вида женщины на полголовы выше его самого. Впрочем, если она слушает с неподдельным вниманием, то почему нет? — Вы готовы? — спрашивает он, уже будучи при полном параде, хотя это должны быть их слова. Люмин кивает, Бэй Доу смотрит на бочки с явным сожалением, даже с тоской, но, махнув Коннору рукой, без слов подходит к ним.       Дилюк идёт молча и чуть впереди, в ушах шумит океан, но его, кажется, никто и не стремится отвлекать. Так пусто, что он даже не может понять, хорошо ли это. Несколько хиличурлов на дороге быстро падают, сломленные убийственным резонансом электро и пиро. Меч Бэй Доу отливает нефритовой зеленью, пропитанный самой молнией, и Дилюк хочет восхититься этим, хочет понаблюдать за тем, как она ловко перехватывает тяжёлый кусок камня и металла одной рукой, порождая уникальный, свой собственный стиль боя, но не может. Кэйа когда-то пытался обучиться владеть двуручным, но не выходило. Их тренировки начались с восьми лет, а Кэйа в детстве почти отказывался есть, то голодая неделями, то съедая всё, что мог найти, так что его тонкие ручки-палочки не могли выдержать даже веса тренировочного детского меча. Будь у него тогда глаз бога, Дилюк уверен, отец выбрал бы катализатор, но увы, у них были только руки и желание стать сильнее.       Городские стены загораживают солнце, порождая прохладную тень, но лето в этом году и без того холодное, люди стараются как можно дольше пробыть на освещённой стороне. Лестниц слишком много, повторяющийся узор ступенек убаюкивает, пока они не прибывают в штаб. Люмин стучит, но входит тут же, не дождавшись ответа, оставляя лишь шанс проскользнуть за ней. Джин улыбается с какой-то невыразимой надеждой, замечая его, под её глазами синяки, склера пропиталась кровью от бессонных ночей и, должно быть, редких слёз. Лиза стоит чуть дальше, у большого окна, устремив невидящий взгляд в небо, кажется, она впервые выглядит ничуть не менее вымотанной. — Мы привели его, — Люмин подходит ближе, становится чуть в стороне, сложив руки на груди. Это место Кэйи и поза Кэйи — она, кажется, сама не осознаёт, безотчётно пытаясь закрыть пустоту. — Спасибо, Люмин, — девушка разминает плечи парой движений. — Капитан.       Последнее слово адресовано Бэй Доу, к улыбке примешивается лёгкая настороженность. — Мы плыли в Инадзуму, когда письмо пришло, Доу-эр сказала, что присоединится ко мне, если у Кэйи проблемы.       Джин расслабляется, ну, насколько она вообще может себе позволить. Дилюк смотрит на ряды книг, некоторые из них стоят не по алфавиту, и это действительно бросается в глаза. — Не могу бросить этого идиота, — Бэй Доу пожимает плечами и осматривается, но не так, будто ни разу не была здесь, а будто выискивая изменения. — Понимаю, — Джин поднимается, выходит из-за стола, прислоняясь к нему поясницей. — Лиза, — девушка оборачивается немного пугливо и, Семеро, как же это на неё не похоже. Привычный игривый настрой сменился рассеянностью и лёгким испугом, как если отвлечь глубоко ушедшего в себя. — Ты хотела собрать нас здесь.       В обычно твёрдом голосе нотка мягкой поддержки. Они близки, Дилюку кажется, что об этом давно знает весь город, но прямо сейчас это особенно заметно. Глаза чуть покалывает, потому что у него нет никого, кто был бы рядом, а теперь уже… могло бы быть, но он не уверен, что позволит. Вера в людей подорвана, и если в первый раз он смог вернуть себе хоть что-то, то на второй его может элементарно не хватить. — Да, я… — у неё очень музыкальный, мурлычущий голос даже сейчас, когда ситуация и общее её состояние совершенно к этому не располагают. Дилюк знает, что и у Лизы в жизни был опасный период, что не может быть всё в порядке у поистине гениальной учёной, которая сама отказалась от всех своих перспектив, потому что боялась себя же, так что теперь скучает, развлекаясь лишь чтением. — Извини. — Всё хорошо, — их руки встречаются. Всего лишь поддержка, но Дилюк опускает глаза. Узоры плитки такие знакомые и одновременно чужие, а эту трещину он помнит ещё с бытия рекрутом. Десять лет, надо же…       Лиза держит в руках толстый конверт, чуть пожелтевший от библиотечной пыли. Её пальцы дрожат мелко-мелко, и не заметишь, если не приглядываться, пока она тонким серебряным лезвием вскрывает его. — Прости, Джин, я о многом тебе не рассказывала, но мне, наверное, стоит просить прощения у Кэйи, — она усмехается так горько, поправляет полу шляпы рукой, в которой всё ещё зажат нож. Дилюк на секунду пугается, что она может выколоть себе глаз, но всё в порядке, только из конверта вылетает фотография. — В Сумеру я дружила… кое с кем. Честно сказать, я думала, что она просто выдумывает, знаешь, как Эми, но потом вернулась в Монд и…       Дилюк подбирает фотографию. Его на мгновение оглушает этот снимок, потемневший от времени, старый, он изначально был неярким, сделанный не один год назад. Там Лиза, моложе, её волосы в каре, а в уголках глаз ещё не появились смешливые паутинки, но она не одна, и именно от вида второй девушки сердце заходится в неровном ритме. Она… Темноволосая и смуглая, она скосила взгляд куда-то вниз, но всё равно можно заметить, как отливает нежно-голубым свечением её радужка. Может ли это быть… — Я не знаю, помнил ли Кэйа, но у него были сёстры. Мир тесен, да? — Лиза судорожно сжимает пальцы Джин, не удосужившись даже толком взять её за руку. — Мы были на одном курсе, и Нира иногда рассказывала про, — запинка, глоток, — их страну. Я думала, она немного помешалась, но в остальном мы были похожи, вот и подружились. Она жила с младшей сестрой, а в Сумеру, ты знаешь, тёмной кожей никого не удивишь, это же не Монд, и хотя у них обеих глаза светились, всякое же случается. — Тише, тш-ш-ш, — Джин кладёт руку на плечо, а Лиза, кажется, сама не заметила, насколько быстрой стала её речь. — Дыши, хорошо? Мы рядом, тебе ничего не грозит, — она обнимает подругу, сжимает обнажённые плечи, целует куда-то в затылок, а потом смущённо отстраняется, на её лицо возвращается тень властности, а голос вновь твёрд. — Если бы дело было во мне, — Лиза трёт лицо ладонями, но быстро приходит в норму, нет скорее ей просто чуть лучше. Дилюк слушает. Он не понимает пока ни слова, но плохое предчувствие оседает на языке горьким привкусом. — Нира говорила, что у них ещё есть брат, но я думала, что он такая же выдумка, а они просто сироты. Или, может, что она выдумала для сестры волшебный мир, где они принцессы?       Мир, видимо, оказался мрачнее, чем хотелось бы. — Можешь не по порядку, — Люмин подходит чуть ближе, но не касается, только садится близко-близко. Её место теперь пустует, там поселилась тень воспоминаний. — Я могу только пересказать. Она говорила об этом нечасто, но у меня неплохая память, знаешь, — она приходит, наконец, в себя, волна сходит, чтобы вскоре вновь нахлынуть, но не сейчас, чуть позже. — Пятьсот лет назад, — Люмин продолжает, а Лиза чуть усмехается, глядя в пустоту, — Каэнри’ах, да?       Лиза кивает. Она касается пальцами переносицы, и Дилюк честно хочет сказать, что это не её вина, потому что это так, она не могла ни на что повлиять, но он ещё ничего не услышал, чтобы делать такие выводы. Лиза поджимает высохшие губы на секунду, но продолжает. — Они были из королевской семьи, дети младшей сестры тогдашнего короля от человека без титула. Я бы не говорила, не играй это свою роль, но потом, — Лиза мнётся секунду, но продолжает. — Все тут знают, что такое кхемия? — Я нет, — Бэй Доу подаёт голос почти внезапно, — потом объяснишь, продолжай. — Только напомни, — Лиза смотрит на пиратку с долей благодарности. — Смысл в том, что люди Каэнри’ах достигли в ней таких успехов, что боги сказали Архонту выбирать: она губит весь свой народ или гибнет с ними. Но, знаете, время так просто не убить, так что Ситри запечатали, а на людей, которых она защищала, наложили проклятие.       Снова молчание, будто чтобы осмыслить. Никому не нужно рассказывать, что же это за проклятие и в кого были обращены те, кто пережил тот мор. — Проклятие, да, — кивок головы, как будто своим воспоминанием. — И всё-таки король, Нира называла его имя, но я честно не могу вспомнить, сам отдал Ситри богам, предал её, и они даровали тем, в ком течёт его кровь, спасение. — Племянники, — Дилюк просто произносит это, сам не зная, почему. — Именно, — Лиза щёлкает пальцами в его сторону. — В них не текла его кровь, но кровь его сестры. И эта женщина была очень ярой последовательницей своего архонта, так что силы хроно у неё оставались и после свержения.       Лиза переводит дыхание. — Получается немного невпопад, я понимаю, — медленно начинает она, — Нира рассказывала, что первым симптомом были потухшие глаза. Их народ жил под землёй, это свечение было у них нормой.       Она смотрит на Дилюка, пока к тому приходит понимание. — Кэйа где-то заразился, да. Когда их мать увидела это и поняла, что никто из них жить не будет, она решила переместить их во времени, чтобы спасти. И Кэйю отдельно от девочек, чтобы, если он погибнет, хоть они выжили. — Его отец пошёл с ним? — небо за окном отражает свет солнца, слишком голубое, слишком яркое. Он может разглядеть вдали Селестию, но сейчас он меньше всего хочет видеть именно её. — Да, хотя не думаю, что он хотел. Нира сказала, что он боялся проклятия и заразиться от Кэйи.       Потому он и говорил о ненависти. Кэйа… Но почему тогда шпион? Если эта ложь разрушила его жизнь, то каков был смысл? — При переносе во времени воспоминания могут меняться и стираться, с их младшей, Райх, произошло что-то подобное, — снова пауза, — сейчас я это понимаю. Возможно, Кэйа что-то помнил не так или не помнил вовсе. Дилюк, ты должен знать лучше?       Взгляды всех в комнате обращены к нему, но о событиях той ночи знает только Люмин, и то не из его уст. Дилюк понимает, что не может винить себя в произошедшем тогда, но желание выцарапать собственные глаза меньше не становится. Если подумать, Кэйа знал этикет, пускай в каком-то извращённом и старомодном виде, но имел представление — это было одним из факторов, почему отец принял его в семью, а не оставил работником, как ещё нескольких таких малышей. Одной из них в своё время была и Аделинда, пускай ей тогда было лет пятнадцать, а не шесть, как Кэйе.       Он мог догадаться. Мальчишек из подворотни не учат пользоваться ножом и вилкой, не учат танцевать вальс и элементарным боевым стойкам, которые Кэйа, кажется, знал ещё тогда. Всё было перед глазами, а потом, после признания, встало на свои места. Теперь же… — Он помнил свою семью, — отвечает он, и нет, глаза не слезятся, а кома в горле нет, это всё его фантазии. Было бы проще, существуй оно на самом деле. — Но не титул. Хорошо, — мотнуть головой, отбрасывая лишнее, — зачем он кому-то понадобился, если прошло уже несколько веков? — Отсюда начинаются проблемы, — Лиза поднимается, наконец, подходит к книжным полкам, вышагивает взад-вперёд. — Тогда верховным жрецом был человек по имени Дайнслэйф, он успел сбежать до того, как за ним пришли. Он имел своеобразную связь с Ситри, и она могла попробовать выбраться через него. — Как он выглядел? — в горле пересыхает. — Я помню только, что у него должны быть светлые волосы.       Перед глазами темнеет на долю секунды. Нет, пожалуйста. — Ситри заставили поверить, что та самая королевская кровь может стать ключом от её темницы, ну и заодно избавит от проклятия людей, если наследник умрёт на троне. Нира не знает, правда ли это, но это то, во что верит Ситри. Прошло так много времени, но, быть может, именно этого она и ждала? Чтобы на земле снова появились наследники Затмения? — Почему ты не сказала раньше? Мне, Кэйе? — Джин остаётся на месте, вся её фигура — твердыня. — Его сестра ведь пыталась связаться, да? — Да, она… писала. Когда я вернулась, было так сложно поверить, что Кэйа действительно существует, — её лица, обращённого к полкам, не видно, в голосе усмешка. — Но ты помнишь, в каком он был состоянии, — она оборачивается, рот кривится, пальцы сжимают предплечья. — Я не могла его добить.       Её голос сиплый. Дилюк знает, что Лиза вернулась в город примерно через полгода после его отъезда, и он не хочет, но должен узнать про Кэйю. Он же бросил его одного, даже без моры в кармане, без дома, только с ранами на теле и в душе. Никто из них не ушёл тогда целым. Дилюк разбился на множество осколков, так и не собрав себя полностью, но переродившись огненной птицей из старых сказок, яростной, справедливой и доброй к тем, кто был ласков. — Ты говорил, что он ушёл сам, — это Джин, когда-то их маленькая излишня мягкая соратница, которую пророчили ему в жёны, но они втроём смеялись над этим. — Так и было. — Неужели? — Вы обвиняете меня во лжи, магистр? — они замирают друг напротив друга двумя ядовитыми змеями, чуть наклонясь, — чьи клыки острее, чей яд смертельнее? — Успокойтесь, оба, — Бэй Доу возникает между ними неожиданно, предостерегающе разводя руки. — У нас сейчас мало проблем? — Мы можем сколько угодно гадать, — поддерживает её Люмин, — но если всё действительно так, то нам стоит поспешить. Эм, кто-нибудь знает, где находится Каэнри’ах? — В Бездне, — Лиза разворачивается, подходит ближе, — за последним витком.       Дилюк собирается уйти в тот же миг, но Джин останавливает, её доводы звучат даже как-то слишком разумно, пускай если за всем этим лишь страх потерять и его тоже. Им нужен план, но какие к чёрту планы, если Кэйи уже может не быть в живых? Они должны поговорить, а этот идиот должен, нет, обязан до этого дожить. Знай Кэйа, что именно ему делать нельзя, было бы спокойнее, но сейчас тот не имел ни малейшего понятия. Неизвестность пугала даже больше, чем факт смерти. Нет, пожалуйста, просто нет.       Они говорят об этом долго, но они правы, бросаться в Бездну без должной подготовки — самоубийство, а ведь до неё ещё нужно добраться. Он может элементарно не долететь, а Кэйи рядом нет, никто не построит мост изо льда. Юла отбыла на задание, вернётся нескоро, так что остаётся только сестра Розария. Её не оказалось в соборе, но вечером она почти обязана зайти в Долю Ангелов, выпить немного вина из одуванчиков, как поступала каждый вечер. Знакомая обстановка одновременно расслабляет и нервирует. Он дома и в безопасности, но из-за него же они потеряли время, которое иногда может быть действительно драгоценно. — Она прислала ему письмо, знаешь, — Лиза спускается со второго этажа уже немного покачиваясь, но в целом она ещё достаточно трезва. — Я сожгла его, потому что Кэйа тогда был… Он просто сидел в своей комнате целыми днями, смотрел в стену и… там больше ничего не было, только кровать, и письменный стол, и голубая краска.       Она качает головой, будто сама уже не хочет верить, пока сердце Дилюка медленно трескается. Его здесь не было. Ни его, ни денег, ни отца, ни дома, совершенно ничего, пустота. Кэйа даже не забрал ту немаленькую сумму, что отец ему завещал. Почему это происходит с ними? Неужели ничего нельзя было изменить? Воздух вокруг накаляется, испаряет лишнюю влагу со щёк, руки дрожат, пытаясь смешать коктейль в правильных пропорциях. Это не полуденная смерть, её почти никто и не пьёт, слишком переменчивый вкус и слишком сладко, только из-за Кэйи напиток и оставался в меню.       Этой ночью у него нет сил даже поднять меч.