Наследник

      Красного вокруг слишком много для грозовой безлунной ночи, капли разбиваются о горячий металл клеймора с тихим шипением, пузырятся несколько долгих секунд, прежде чем исчезнуть с лица континента навсегда. Внутри всё мучительно сжимается, но к самому себе он почти равнодушен, только кажется, что получаешь по заслугам за всю ту ложь, что пронёс сквозь года. Дилюк смотрит будто не узнавая. Будто перед ним дикий зверь, а не человек, опасный, бешеный, стремящийся навредить. И Кэйа чувствует себя этим зверем.       Глаза пустые, в них только ярость и боль, чистая эссенция из их смеси, порождающая что-то новое, что-то, чему не место в этом доме, ещё вчера счастливом. Дилюк двигается, сам собой не управляя, в жестах лишь отточенный тренировками автоматизм. Лучше, наверное, так, чем если он будет осознавать.       Сознание возвращается к нему по крупинкам, пока сырая, пахнущая землёй вода забивает нос, проходит в горло, но там останавливается, не идёт дальше. Глаз под водой открыт, жжётся изнутри от сухости, так что Кэйа обессиленно прикрывает его. Каждый вдох и выдох, каждое движение груди приносит боль, острую, впивающуюся в тело, будь в этом крохотном озерце хищные рыбы, они бы уже впились в тело зубами, разрывая на части то, что ещё осталось. Чувствовать рёбра не в новинку, но не тогда, когда они раздроблены с правой стороны. Рука не слушается, связки на плече порваны, хотя он каким-то образом сжимает кулак. Его ведущая рука… Но важно ли сейчас то, что он не сможет больше держать меч? Важно ли сейчас вообще хотеть жить? Так пусто, так больно, так хочется спросить Дилюка, почему же он не закончил, почему не добил, а оставил тут. Даже к кабанам на охоте он был милосерднее. Видимо, эти двенадцать лет всё-таки ничего не стоили для Дилюка, но так ли он неправ, если бросил предателя умирать? Нет, не то, он не должен, не может думать такое. Разве не такого поступка можно было бы ожидать от любого другого?       Дилюк только что потерял отца, а он просто вывалил на него ворох новых проблем. Не мог иначе, слова рвались из горла сами, и всё же никто не должен винить Дилюка в этом. Повязка пропиталась слезами и озёрной водой, тяжёлая, она раздражала разгорячённую кожу, но он должен идти. Мысль пришла в голову неожиданно, вначале сама по себе — ему здесь не место, он чужой, вот только куда, Кэйа не помнил своей родины… Умереть кажется самым разумным выходом, хочется просто прикрыть глаза, пока тонкая красная плёнка расплывается вокруг, колышется на лёгких волнах, порождённых его уже размеренным дыханием, но он не может сделать из Дилюка убийцу. Нужно просто уйти. Исчезнуть из жизни. Чтобы никто никогда больше его не увидел, не сделал больно, не пострадал.       Даже если бы у него хватило сил уйти, он не знает ничего, кроме Мондштадта. Кэйа аккуратно ставит на землю левую руку, перенося на не вес тела. В голове пусто, а в груди давит и горит огнём изнутри, снаружи же можно увидеть белую кость проломленных рёбер под чёрной сгоревшей корочкой, которая трескается даже от его неуклюжих сейчас движений. Струи свежей крови стекают вниз вначале каплями, но потом всё быстрее, пачкая одежду, и без того уже мокрую и изорванную. Ноги сами несут к городу, пока мозг воспалён и бесполезен, мысли односложные, пугающе одинаковые и приносят только боль, хочется вырвать волосы, содрать с черепа скальп и выдрать бесполезный орган, сжать в руках, пока не останется только слизь, как от слаймов, чтобы никогда больше не чувствовать подобного, нет, чтобы не чувствовать вовсе. Человек, принявший его в семью, теперь покоится под пластами свежей земли, а самый близкий человек оставил его за грехи. Он сломал Дилюка, пускай и догадывался, что будет именно так. Вина только Кэйи в том, как юноша, только что потерявший отца, молил его сказать, что это всё ужасная шутка, как пустота и слёзы в его глазах сменились отрицанием и яростью.       Кэйа не хотел бы рождаться.       Он падает под самыми стенами, одежда пропитана кровью, а сердце сожалениями. В особняк вернуться нельзя, даже если предположить, что слуги ещё не знают. Дилюк от него отрёкся, пути назад нет. Зачем? Зачем он сказал об этом? Зачем вообще сейчас поднял этот вопрос? Не было сил держать в себе, да, но стоило ли оно того? Стоила ли глупая надежда того, что происходит сейчас?       Стража спит, и это действительно везение — рыцари всего лишь люди, они неэффективны против магов Бездны и даже убийство слайма вызовет у них трудности, но они стараются и на самом деле ответственно подходят к своим обязанностям, сегодня же на посту два мальчишки лет четырнадцати, старшие заняты из-за переполоха с мастером Крепусом. Отцовская фигура в его жизни, такая сейчас далёкая. Кэйа успел заметить лицо умирающего в последние секунды, искажённое агонией и бледное. Было бы лучше, если бы умер он сам, отплатив за доброту так, как было должно.       Капли крови тянутся за ним, сливаясь в маленькую кровавую речку, капли стекают к оставшимся после дождя лужам, окрашивая их в бордо на фоне грязной мостовой, редкие капли падают с крыш. Рана, кажется, выглядит ужасно, это безумное месиво из осколков костей, разорванных мышц и мяса средней прожарки с хрустящей от каждого шага корочкой, хорошо или же плохо то, что она не болит? Ноет, делает невозможным движения правой рукой, но боли уже нет, только холод. Побрякушку он оставил там, где-то на дне озера, потому что наклониться за ней было бы подвигом, на которые он сейчас неспособен.       Он плетётся по лестницам вверх, спотыкается, шипит, когда что-то внутри раны решает проснуться и напомнить о себе взрывом боли и белых вспышек, но поднимается вновь, просто потому что он не заслужил быстрой смерти. Или смерти в принципе, не так, не от рук Дилюка. Мозг воспалён, мысли мучительные и односложные, их невозможно как-то выразить, если не криком, на который сейчас не способны его измученные лёгкие. У штаба караул бодрствует, тоже мальчишки, более опытные сейчас прочёсывают леса, но даже им на глаза Кэйа попадаться не хочет. Внутри Джин, она… Вылечит, наверное, расспросит, в её светлых глазах поселятся испуг и сожаление. Их общая подруга, но даже ей нельзя довериться сейчас, грешник не заслуживает жалости от людей, которые были добры. Что если Джин тоже обвинит? Если она взглянет с болью и отвращением, позовёт стражу и велит кинуть его за решётку, пока не придёт Варка и не решит, что с ним делать дальше? Нет, Кэйа не хочет, он уже видит виселицу и сотни глаз, что впились в него, раздирая тело сильнее, чем это уже было сделано. Он ползёт по лестнице выше, ступени кажутся бесконечными, завёрнутыми в ленту Мёбиуса такого насыщенного серого цвета, каким бывает асфальт после дождя. Капли крови расплывались каждая как-то по-своему, как снежинки.       Он падает в воду у ног статуи, чёрная корка окончательно трескается, обнажая красное, дышащее мясо с яркими сосудами. Взгляд устремлён в небо, такое тёмное-тёмное, луна огромна, она плывёт за облаками, подсвечивая их белым, звёзды кажутся крохотными разрывами в ткани мироздания, хрупкой, словно невесомой. Рядом ревут ветра, изредка прорываясь сквозь щели между кирпичиками мостовой. Кэйа уже вовсе не думает, ему просто хочется почувствовать прощение, хоть чьё-нибудь, будь это хоть каменный архонт, которого никто не видел вот уже несколько столетий. Его карманный планер сломан, одно крыло прожжено ровно посредине, но ему нет дела, воздух принимает измученную душу в свои объятья почти нежно, как никогда бы не смог человек. В груди болит, не где рана, с другой стороны, чуть ниже. Мозг воспалён, глаза красные, синяя радужка яркая-яркая на фоне лопнувших сосудов.       Он падает на камень, сдавленно охая, потому что на другие звуки попросту нет сил, лёгкие горят так, будто огонь пробрался внутрь, будто его глаз бога — пиро, вот только он почему-то внутри. Огонь должен пугать его, но почему-то от мыслей становится теплее — душа-бабочка, которая и без того вот-вот сгорит.       Кэйа сворачивается калачиком в каменных ладонях. Алые капли падают вниз, кажется, он даже слышит далёкий плеск воды, разводы так элегантны и неповторимы. Уже не холодно, влажная одежда не тревожит, а рана и вовсе не чувствуется, перед глазами только город, его высокие шпили и красная черепица, величественные мельницы, важно вращающие массивными лопастями, и далёкие зелёные холмы Волфендома, покрытые густыми елями и кедрами, где они когда-то тренировались.       Глаза закрываются. Сердце замедляет свой ход.       Кристаллы в комнате почему-то не горят, но так даже проще, пускай зрение страдает, всё ещё не в состоянии привыкнуть, что теперь в этой непроглядной тьме именно тот глаз, который раньше был прикрыт. Щёки неприятно тянет от застывших соляных тропинок — невозможно понять, только что ли они высохли, а может, это всё ещё те, со вчерашнего дня? Кэйа не хочет верить, он просто надеется, что это была какая-то страшная иллюзия, может же такое быть? Там были его друзья, но, кажется, сами их имена стёрлись из его памяти, как сама эта страна была стёрта из истории Тайвата, и право мстить она имеет, только почему страдает он? И сегодня… Это было против тех правил, которые он себе придумал, это было слишком, но в то же время встряхнуло, заставив посмотреть на всё иначе.       Кэйа поднимается на ноги, его дыхание сбитое, как крылья бабочки в смертоносном танце урагана, он трёт руками лицо, вышагивая по комнате взад-вперёд, пытаясь прогнать такую прекрасную картину, которую он видел тогда, засыпая. Собственно, именно так он познакомился с Розарией — он потерял самого дорогого человека, но приобрёл хоть что-то, пускай даже верный друг не сравнится со всем тем, что вмещало для него имя Дилюка. И этот сон был таким реальным, настолько, что он снова почувствовал тот холод — крио давал к нему даже не иммунитет, но предрасположенность, и только та огромная кровопотеря позволяла теперь ощутить мороз. Вот только именно в его «реальности» и была в этот раз ошибка — лишь напоминание, что он выдержал, что Дилюк вернулся, и пускай между ними сейчас пропасть из обид и недосказанности, вины и сожалений, но если он вернётся, то они ведь смогут всё исправить? Кэйа не хочет даже предполагать, что Дилюк может быть против. Пожалуйста. Не надо. Если он будет думать о таком исходе, то лишится последних сил и, что ещё хуже, мотивации. Быть может, тот и вовсе давно его простил - Кэйа всегда был влюблённо слеп ко всему, что касалось этого человека, одновременно подмечая слишком многое.       Мысли скачут вокруг Розарии: вот она бьёт его по щекам, заставляя на мгновение прийти в себя, вот боль, заставляющая его, обессилевшего, но с твёрдым намерением умереть тут, дёргать ногами, а она потом ещё ворчала, что могла бы просто сбросить его вниз в тот момент. Лучше бы, наверное, он так и сделала, но девушка ненавидела поднимать эту тему. Вот он просыпается на койке в лазарете, тонюсенький голосок тогда двенадцатилетней Барбары доносится из-за приоткрытой двери, и он молится, чтобы она не видела ранение, она же ещё совсем малышка, ей нельзя… Голос второй монахини кажется знакомым, но очень смутно, словно где-то слышал, не придавая значения, да, так оно, скорей всего, и есть.       Девушки входят в палату тихо, замечая его полуприкрытые глаза и рану, открывшуюся от неаккуратного движения. Яркое пятно уже расплывается по белой повязке, сделанной явно на скорую руку. Барбара пыталась расспросить, но потом она разматывает бинты и бледнеет — не от отвращения и страха, как он понял много позже, но от понимания, кто оставил на его теле такой след. Не так много людей в этом городе владеют пиро, а на тот момент их было ещё меньше…       Долгие месяцы реабилитации, когда не хотелось даже жить, когда он отказывался от еды, а волосы отросли почти до плеч, так что длинные пряди смотрелись комично, похожие на крысиный хвостик, и такие же жёсткие, потому что затащиться его в ванную было не проще, чем накормить. Рана гнила — если сейчас малышка Барбара может вылечить такую за несколько минут, то в тот момент это заняло бы как минимум неделю с учётом его собственного желания жить. Джин приходила иногда, но она и сама недавно получила капитанские регалии, навалилось много дел, так что у неё элементарно не было сил заходить каждый день. Однажды она застала его истерику, когда Кэйа бился в припадке ненависти к себе, рвал бинты, отколупывал от кожи вылезшее из-за серьёзного ожога мясо, пока на стенах медленно оседал ледяной туман.       Кэйа не знал, почему он просто не покончил с собой тогда, почему вообще нашёл силы пойти дальше, ну и да, почему Дилюк никому не сказал о его происхождении. Сейчас уже не важно. Другое дело, что он как-то слишком легко принял тот факт, что собственная память его подвела, ну, если принимать слова его тюремщиков за чистую монету. Впрочем, на фоне творящегося безумия его собственная принадлежность к королевской семье уже не кажется чем-то из ряда вон.       В зеркале его лицо кажется слишком бледным, а волосы — пугающе слипшимися. Шрам прочерчивает торс, широкий и бледный, кожа на рубце полностью растеряла свой цвет, а на плече заметно проседание. О, Барбара так долго колдовала с его рассечённой буквально надвое ключицей… Чудо, что он может использовать руку сейчас.       Кэйа одевается быстро, опускаясь в кресло. Ему просто нужно почувствовать, что из этого сон, а что, к сожалению, реальность. Книга обиженно шуршит под его задницей, а само кресло сдвигается на несколько дюймов, обнажая немного иной оттенок камня. Что-то тихо грохочет, и юноша замирает — он проверял под днищем кресла, в самый первый день проверял, само собой, наклоняется медленно, сердце, ещё не отошедшее от повторения худшего его кошмара, стучит, почти замирая, устало и всё медленнее.       Несколько камней выкатились из кажущейся неприкосновенной кладки, открывая взгляду смятую бумажку, явно вырванную из этой самой книги. Кэйа выпрямился и пролистал в самый конец — да, так и есть, финал истории был аккуратно вырван и теперь покоился под полом. Нет, Кэйа подозревал, что он не первый пленник этой комнаты, было что-то неправильное в ней, что-то от поверхности, возможно, всего лишь остатки духов, которые не выветрились из-за замкнутого пространства.       Он наклоняется воровато, боясь, что Итэр зайдёт прямо в эту самую секунду, потому что с его текущим уровнем везения такого вполне можно ожидать, касается бумаги длинными пальцами с узловатыми суставами. Между строчек текст, написанный явно не на родном Мондштатском диалекте, но, к счастью, и не на каэнрианском, который он уже давно позабыл, если когда-то и знал на достаточно уровне. Что-то похожее он видел в письмах Лизы, когда она в очередной раз отправляла голубя в Сумеру, но с чего бы им тащить сюда человек из Академии? Сумеру — сама по себе страна-университет, сложно сказать что-то о человеке по одному только почерку. Это не Монд, где ошибка или стиль откроют многое. Забавно, сейчас он впервые буквально читает между строк. Написано мало — формат небольшой книжки не позволял размахнуться достаточно.       Привет.       Я не знаю, как начать, как принято начинать такие письма. Я Нира. Если ты это читаешь, то я или мертва, или обратилась в одну из тварей Бездны, в худшем же случае Селестия уже упала, но это маловероятно.       А теперь к делу, у нас нет времени. У тебя наверняка много вопросов, боюсь, на все я не отвечу, но хоть часть. Д. — страж нашей династии и последний жрец Синтри, его цель в её возрождении и мести Селестии и Тайвату, последнее нам допустить никак нельзя. Для возрождения необходимы сердце, тело и кровь архонта, её тело спрятано за барельефом в тронном зале, сердце находится где-то в Тайвате, а кровь — это мы. Они хотят свести тебя с ума, потому что в пророчестве на троне именно безумный король, не позволяй им. Если нужно будет — убей себя, но не позволяй.       Кэйа, если это ты, то мне жаль, что наша переписка продолжается при таких обстоятельствах. Прости, что тебе приходится быть здесь. Прости и прощай.

Н.

      Руки мелко дрожат, обводя букву раз за разом. Она была здесь, его старшая сестра из мутного тумана памяти была здесь ещё недавно, живая, и все эти годы была в Сумеру. О какой переписке она говорит? Догадка ему не нравится, она вызывает ярость, так что книга жалобно трещит, разорванная на части с коротким рёвом, впрочем, Кэйа мгновенно приходит в себя. Ему нужно расспросить Лизу об этом, когда выберется. С пристрастием расспросить.       Вызывает вопросы само тело Синтри, потому что, если один маленький бард ему не наврал, они состоят из чистейшего эфира и растворяются, если божество убито, выпуская при этом весь накопленный элемент и убивая всё в определённом радиусе. Написанное вызывает больше вопросов, чем ответов. Смерть Ниры вызывает шок, но короткий и почти мимолётный — для него она была мертва все эти годы, сейчас заблуждение всего лишь стало реальностью. Он не может не думать о младшей, но это всё тоже потом, вначале нужно выбраться. Кэйа прикасается губами к последней букве, которая, кажется, всё ещё пахнет чернилами, а потом бросает страницу к её сёстрам, которые каскадом легли вокруг кресла. О каком пророчестве они всё время говорят? Где можно прочесть этот бред фанатика и почему, чёрт возьми, тело архонта не растворилось?       Он — кровь. Тоже вызывает вопросы, но чёрт с ними, это можно просто принять как факт. В тронном зале постоянно находится блондиночка повыше, блондиночка поменьше обычно развлекает его, и вряд ли у Кэйи есть возможность поменять их местами. Ночь отпадает — его явно специально погружают в сон, при этом управляя видениями, другого объяснения попросту нет. И сегодня они допустили ошибку, показав что-то не просто болезненное, но шокирующее до глубин его чёрной души, в очередной раз встряхивая. Хуже всего то, что он и правда ощущал себя на волосок от безумия, и выбираться нужно было быстро, до этого удостоверившись, что предсказание, этот бред кучки древних культистов, не сбудется. Глаз Бога он в этот раз крепит за воротником, чтобы можно было разглядеть сияние, но не сам артефакт — бело-голубое, его вполне можно было попытаться списать на здешнее освещение. Дверь не скрипит, а Бездна за окном как будто мертва, тысячи глаз закрыты, спят, не видя при этом снов, эхо шагов, когда-то казавшихся ему бесшумными, отзывается как-то по-новому. Двери в зал массивные и, что неудивительно, пугающе тяжёлые, их удаётся сдвинуть с места только титаническим усилием.       Пространство огромно, купол держится без колонн, угрожающе нависая, на нём изображены облака, белые-белые, каких Кэйа никогда не видел на поверхности, кажется, художник и сам о них только слышал. Зала идеально круглая, от центра расходится простой белый узор, складывающийся в четырёхконечную звезду со скруглёнными краями, какую он ежедневно видит внутри собственных глаз, а всё пространство выточено из цельного куска авантюрина, переливаясь от голубого к тёмно-синему и сиреневому. Дайнслейф сидит в самом центре, коленопреклонённый, в его руках, сложенных перед лицом, не хватает меча, но он сам себе оружие, Кэйа ощущает мощь кожей. — Добрый вечер, мой принц.       Фраза тормозит его, начиная от голоса, мягкого и почти живого, заканчивая тем, что сейчас утро. Или нет? Кэйа мгновенно выбрасывает это из головы — сейчас достаточно других проблем, а часы остались в комнате, под подушкой. Он медленно достаёт меч из ножен, обходит по кругу, показывая намерение, левая рука спрятана под плащом, не его собственным, удобным и специально придуманным для подобного, но этот кусок полотна выполняет свою функцию, скрывая кинжал. Тот самый, который он заметил вчера в ружейной, подписанный его именем — детский короткий меч, взрослому он явно не подходил как основное оружие, но если попробовать так… Кэйа понятия не имел, зачем вообще за ним вернулся, если в его руках всё ещё глаз бога с возможностью материализовать всё, что придёт в голову, не говоря уже о простой ледышке с острыми краями. — Что вы хотите этим сказать? Желаете мне доброго утра или утверждаете, что утро сегодня доброе и неважно, что я о нём думаю? — Кэйю несёт, он чувствует, как под невозмутимым взглядом на лице расцветает оскал, неправильная, извращённая версия улыбки. — Или, может, вы хотите сказать, что испытали на себе доброту этого утра? Или вы считаете, что все должны быть добрыми в это утро?       Смех, короткий бархатистый смешок, застаёт врасплох. — Вы забавны. Я уже и забыла, насколько занятной может быть юность, — глаза пророка из голубых и почти прозрачных стали глубокого тёмного цвета, резко выделяясь на фоне светлой кожи. — Синтри? — он скорее шепчет. Если она может вселяться в других, то кто угодно, но не архонт, хотя сейчас он вполне ощущает слабость в ногах, как будто стоит перед чем-то или кем-то великим, будто сила вполне буквально склоняет к земле. Что люди Каэнри’ах сотворили? — Во плоти, — она улыбается, как сама привыкла, гримаса смотрится на лице мужчины чужеродно, словно приклеенная. — Можешь не бояться, не в моих интересах убивать тебя, пока что точно, но опусти эту зубочистку, будь хорошим мальчиком.       Мысли в голове мелькают слишком быстро, поднимая настоящих вихрь. Может ли она видеть его мысли, как мог Дайнслейф? Кэйа представляет себе вначале шутку, потом визуализацию постельной сцены из дерьмового романа, но тёмный взгляд божества не меняется, что, впрочем, нельзя считать доказательством хоть какой-то приватности. — Ты не архонт, — он вкладывает меч в ножны, тот жалобно, протестующе звенит, кинжал же остаётся под плащом. Синтри не замечает, нет, скорее она не видит в этом опасности. — Что заставляет тебя так думать? — она заливисто смеётся, её голос даже не женский, он словно принадлежит девочке, совсем недавно вошедшей в подростковый возраст, от того диссонанс с внешностью смешит и одновременно пугает. — Уверен, что ты и сама знаешь, — рисует на лице доброжелательность уверенной кистью с ворсом мягким-мягким, почти невесомым. — Может, хочу услышать от тебя, — она выглядит обиженной, надувшись, как показательно делают дети. — Архонты растворяются, если умирают, ты же, — он поигрывает ножнами, как сделал бы это с голым клинком, чтобы хоть чем-то занять дрожащие руки, — почему-то стоишь здесь, как сама заметила, во плоти.       Она мешкает с ответом, молчит достаточно долго, в глазах мелькает какое-то знакомое выражение, он точно видел его раньше у кого-то знакомого, но как назло не может вспомнить, у кого именно. Может ли это быть важно сейчас? — Как устарело понимания божества в наше время, не так ли? — она отходит, запрокидывая голову и разводя руками, кружится на месте, немного отходя по инерции, чёрно-синий плащ Дайнслейфа развевается за спиной, с него, кажется, сыплются звёзды. — Люди этой страны, твоей, кстати, страны, — она внезапно становится серьёзнее, опаснее, в голосе скользят нотки угрозы, — были вольными, но видишь ли, другие страны не признают независимость, если какой-нибудь архонт не возьмёт под своё вполне осязаемое крылышко. Так было с Барбатосом, вашим маленьким ветренным архонтиком, не знал? Кто-то попросту должен был занять место. Твои же предки поступили умнее. — Тебя создали, — не вопрос, утверждение. — Меня, — она садится на пол, подминая ноги, проводит ладонями по золотистой линии между белым мрамором и звёздным авантюрином, — и много чего ещё. Жаль, что Селестия приняла всё на свой счёт, или может, они просто решили избавиться от потенциальной угрозы — как-то забыла у них спросить, пока моё сердце вынимали из груди. Оно до сих пор где-то летает.       Бред сумасшедшего — а не его ли собственный? Сюда Кэйа шёл с намерением уничтожить тело или хоть прикончить блондиночку, но теперь это всё под защитой архонта. Принц был уверен в своих силах, но сейчас он слишком сильно отставал, слишком сильно давила на широкие плечи неосязаемая мощь. Впрочем, что ему терять? Кэйа бросается вперёд, перехватывая кинжал поудобнее, вонзает его в подставленную грудь, натыкаясь на хитрый прищур. — Умный мальчик, знаешь, что элементом меня не убить, — удовлетворённо выдыхает, пока рана смыкает края вокруг торчащего оружия, белая кожа снова и снова натыкается на преграду, пытаясь сойтись. — Жаль, конечно, что не попал. — Какого… — Говорю же — моё сердце где-то в Тайвате. Прости, малыш, но отсюда я тебя точно не выпущу.       Кэйа выдёргивает кинжал быстрым, резким движением, на лезвии кровь тонким слоем, она не капает и не струится по клинку, просто покрывает его красной плёнкой. Он выбегает из зала, задыхаясь, хотя раньше мог пробежать стометровку не запыхавшись. Шаги теперь бесшумные, они не отражаются от оживших стен громовым эхом, тьма из мёртвых зрачком шевелится за стеклом, уже не вызывая дрожи.       Итэр сидит на одном из бесчисленных подоконников, гримасничая со своим отражением во тьме, его волосы не в косе, как было раньше, но в высоком хвосте, будто сама ситуация теряет свою серьёзность. Завидев Кэйю, подросток сползает на пол текучим движением, кланяется с лёгкой издёвкой, дразнясь. — Кажется, кто-то увидел то, к чему был не готов, — замечает он, пристраиваясь сбоку. Чеканит шаг, не отставая, хотя ниже на две головы.       Кэйа молчит. Если бежать, то только сейчас, но кто знает, на что мальчишка способен? Нужно как-то заманить его, обездвижить, — благо, с этим проблем не будет, — а потом домой, где люди, которые дороги ему, если даже они не отвечают тем же. Лицо в памяти молодое, радостное, на нём нет и следа тех ранних морщин, которые можно разглядеть, склонившись чуть ближе, чем надо, красный цвет яркий, но не обжигающий, тогда ещё нет. — Да притормози ты! — Итэр смеётся, почти бежит, чтобы успеть за быстрыми шагами. Он явно думает, что Кэйа взбешён или как минимум в замешательстве, но его мозг как никогда ясен, только мысль, нет, мольба о спасении прокручивается заевшей пластинкой. Нет возможности, чтобы план не сработал, если все данные верны, но он знает слишком мало. Надежда пронзает сердце стрела за стрелой, заставляя его биться всё быстрее и быстрее, безумие от безысходности дышит в спину, но ещё рано. Он думает, нет, чёрт возьми, он уверен, что сестра покончила с собой, дабы не дать им желаемого, так чем он хуже?       Он хуже тем, что не знал обо всём этом, что не был готов, что не хочет умирать сейчас, не дожив и до двадцати двух, но если от этого будет зависеть чужое благополучие, то у него нет выбора. Вокруг становится холоднее — они зашли далеко, он сомневается, что был тут вчера, хотя маршрут тот же. Кэйа втягивает носом воздух, пропитанный сыростью, идёт дальше, пока одежда не тяжелеет и не кажется влажной. Он отвлекается мыслями, откуда взялся такой длинный коридор, что они могут идти так долго, никуда не сворачивая, Итэр идёт за ним уже молча, проглотив даже улыбку. Так идёт в западню крыса, прекрасно зная, что не может сопротивляться сыру.       А потом они синхронно замирают, так же синхронно доставая мечи. Звон металла снимает напряжения, но накаляет атмосферу. Кэйа молчит. Он не хочет, чтобы всё это было правдой, пускай окажется просто сном, видением, он проснётся в полупустой комнатушке казарм, выпрыгнет в окно и просидит оставшуюся часть ночи на башне собора, пока ветер будет трепать его волосы, сбивая причёску. Итэр разворачивается слишком быстро, бьёт с разворота, рассекая живот. Кэйа отскакивает, меч проходит, задевая кожу и оставляя глубокую, кровоточащую царапину, но мальчишка не даёт ему и секундной передышки, напирает, тесня к стене, удары сыплются слишком быстро, Кэйа не успевает парировать, кинжал во второй руке почти бесполезен, он попросту не может сосредоточить внимание, чтобы ударить точно, но всё-таки пробует. Осечка. Рука болит, кажется, меч задел вену, впрочем, не это сейчас главное. Кинжал тоже подойдёт, если подумать. Кэйа выворачивается, отбегая дальше по бесконечному коридору, очередная царапина на лбу — неудачная попытка проскользнуть под мечом более низкого противника. Кровь заливает глаз, левый, потухший, и без того почти бесполезный в вечной тьме. Итэр приближается, его глаза широко распахнуты, на губах улыбка, самая детская и искренняя, словно он наконец дорвался до наркотика, которого был лишён. Кэйа выпутывает ослабевшую руку из ткани плаща, когда-то белоснежного, почти светящегося, отражающего свет радужки, но теперь безжалостно измазанного кровью. Итэр даже не защищается, этот трюк ему знаком, а у Кэйи слишком большая дистанция, чтобы достать его.       Кровь стынет в жилах, а на лице запечатлено выражение радостной безмятежности, так и не сменившееся чем-то иным. Кэйа срывает плащ, рвёт его на лоскуты, пережимая руку пониже раны. У той ровные края, а кровь тёмная, мягкая, будто шёлковая, она тепло обволакивает кисть. Он не успеет потерять много крови, если всё получится.       Рука мальчишки, зажавшая меч, остаётся вне ледяной глыбы, тоже застывшая, но не безжизненная. Кэйа не знает, выживет ли его маленький противник, но он не представляет, как будет просить прощения у Люмин, как она побледнеет, а потом осядет, как пышная белая юбка утонет в дорожной пыли, как она посмотрит на него знакомым ненавидящим, неверящим взглядом, а потом возьмётся за меч. Кэйа отгоняет мысли, порождающие нервную дрожь, слёзы стекают по щекам — не из жалости к врагу или к себе, но и нежелания терять друга. Ещё одного. Кого-то, кто стал важен.       Их кровь перемешивается на ткани плаща, горячая, остывающая так медленно-медленно, застывающая жёсткой, сыпучей корочкой. Это должно сработать. Ладони Люмин, изрезанные в самом начале до невозможности держать меч, когда даже призыв анемо вызывал боль, сейчас они усеяны длинными тонкими шрамами. У Итера же ладони чистые, мягкие, с редкими мозолями, где меч прилегал к пальцам без посредника-перчатки, Кэйа наслаждается почти искренне, когда рассекает толстую кожу, пропитывая кровью ткань, смешивая её, словно краску на белом холсте.       Он идёт назад медленно, пока собственная кровь остывает на коже, пока просыпается приглушённая адреналином боль. Телепорта нет там, где он помнил, но от этого места многого можно ожидать, не так ли? Он догадывался, что всё не будет так просто. Кровотечение не прекращается, возвращая его в сегодняшний сон, где, кажется, всё было тем же самым. Смерть, ссора, потеря, рана, закрутите эту змею, заставьте её проглотить собственный хвост, чтобы вечность заключить в идеальную окружность.       Кэйа мотает головой — этого ему только сейчас не хватало. По коридорам разносится смех, за ним тихий шёпот в два голоса, где женский и мягкий дразнит, соблазняет остаться, уверяет, что его место всегда было здесь, среди мертвецов, а мужской, тихий, потерянный, просит уйти. Принц слышит Дафнслейфа и внезапно вспоминает его, не того, каким увидел здесь, а намного моложе, почти мальчишку, на которого внезапно надели венец жреца и все обязанности, вплоть до обеспечения безопасности семьи, который приносил свежие цветы в их с сестрой комнаты, когда их самих заперли из-за эпидемии, который с сожалением и обречённостью смотрел на них, исчезающих в сиянии ныне несуществующего элемента.       Телепорт находится даже не через две залы, но через пять или десять — Кэйа сбился со счёта в коридорах, кровопотеря не такая большая, но он уже чувствует, как холодеют стопы и пальцы на руках. В прошлый раз Розария спасла его, милая Розария, снова ушедшая в свой длительный патруль за неделю до всего этого. Или всего за два дня? Он не волнуется о ней, она взрослая женщина и сама может за себя постоять, он просто не хочет, чтобы она отпевала пустой гроб. Дайте хоть полежать и послушать. У Розарии низкий и звучный голос с циничными, печальными нотками, которые проскальзывают даже во время молитвы на урожай.       Он всё думал познакомить их с Бэй Доу, почти такой же, чуть более грубой, чуть менее преданной городу, чуть более свободолюбивой, хотя тут они ещё поборются за первенство. Мысли о подругах вызывают улыбку, их кожа, бледная до серого или обветренная, с лёгким загаром, но одинаково гладкая и податливая. Ничего лишнего, никакой любви, но Кэйа всегда любил силу.       Мысли унесли его от реальности, пока вдали не показался желаемый телепорт. Пол рядом покрыт трещинами, но само устройство светится. Слабо, как и положено деактивированному, но это свет надежды к конце тоннеля. На глазах наворачиваются слёзы, но не проливаются, это всего лишь надежды находит выход, потому что кричать нет сил и желания. Кэйа опускается на пол, приваливаясь спиной к гладкому боку древнего устройства, смеётся в этот раз сам, перебивая девчачий голос Синтри в голове, прикладывает тряпицу к печати, зная, что этого должно хватить — он знает, он пробовал, Люмин доверяла ему, когда её собственные больные руки отказывались поднимать тело выше, и она падала, у самой земли раскрывая синий планер, явно наслаждаясь чувством свободного падения. Он помнит, как они с Кли стояли на вершине горы, как девчушка прыгала с камня на камень, рискуя сорваться вниз, пока он активировал телепорт такой же тряпицей с кровью Люмин. А теперь…       Ничего не происходит, только красные разводы уродуют гладкую поверхность, заслоняя слабое свечение. И Кэйа даже… не удивлён, только сердце трусливо падает куда-то вниз, только глаза слезятся, мешая смотреть, только щёки почему-то влажные, а внутри так пусто-пусто, будто органы вынули, вскрыв живот и грудину. Что-то, оставленное на дне сосуда, не желающее покидать его, с треском взорвалось, опалив стенки ледяными иглами. У него нет сил, только голова запрокидывается, позволяя смотреть на тьму потолка, а не за окна, где шевелилась живая, пожирающая мечты масса. — Знаешь ведь легенду о близнецах? — Кэйа не удивлён, что слышит его голос. Итэр ведёт мечом по рельефной фреске легко, совсем невесомо, приближаясь и порождая отвратительный скрежет. — Первородная корова лизала бездушный лёд, пока из него не родился великан, её первенец. И когда боги убили его и построили мир на его костях, она захотела вернуть сына, только глыба развалилась, уже собираясь ожить. Так появились близнецы. — Бред, — Кэйа заливается смехом, потому что только можно не сорваться, потому что это лишь другая сторона отчаяния, — даже без сивой кобылы, лошади слишком умные для такого. — Как хочешь, — Итэр пожимает плечами, а потом цепляет меч на пояс. — Но посыл ты понял: у нас одна душа на двоих. — Ты уже побывал везде, — холодно, почему так холодно? Куда ушла вся боль? — Обошёл весь Тайват, наверняка один и слишком давно, но они, — похлопывает ладонью по гладкому металлу, — помнят тебя. — Память устройств лучше человеческой, — Итэр помогает ему подняться, — а ещё они намного честнее.       Он ведёт Кэйю вперёд, поддерживая, словно не сам какой-то час назад стремился насадить на острие, но заметно, как он погрузился в свои мысли. Такое его состояние против воли обнадёживает, но сейчас Кэйа чувствует только фантомную петлю на шее — сидит как влитая, будто всегда там была, только сейчас затянули чуть туже.       Они идут там медленно, почти как та черепашка, которая была у них с Дилюком в детстве. У мастера Крепуса аллергия на шерсть, которая частично передалась и самому Дилюку, так что приходилось довольствоваться всякой мелочью вроде черепашек и канареек, была даже одна змея, которую Кэйа сам поймал и притащил домой в небольшом мешочке, и которая, в отличие от других, так и не удостоилась нормального имени. Она угрожающе шипела в ответ на любое действие, так что отзывалась на красноречивое Шипучка, в то время как черепашка носила гордое Лаки. Ей это не очень помогло, когда дети прислуги захотели спасти бедняжку от злых хозяев и выкинули в реку, не спросив, а была ли она водной.       Воспоминания утомительны и болят, как будто став отдельной частью тела. Кэйа выворачивается из хватки мальчишки, опираясь на подоконник. Голоса по ту сторону стекла шепчут всё громче, их нужно только уметь слышать, жаль, что ему это дано. — Сестра была тут до меня, так? — он хочет знать, нет, ему нужно знать. Вернули ли её в Сумеру, в то место, которое она наверняка любила и считала своим домом.       Итэр кивает с небольшой задержкой, вздыхает тяжелее, чем делает это обычно. И Кэйа его понимает, в самом деле понимает — они не враги, просто их цели противоречат друг другу. — Где она сейчас? — Я отведу.       Всё рушится. Он не сможет увидеть Монд даже после смерти, никто, чёрт возьми, даже не узнает, что он мёртв. Дилюку не всё равно, пускай так, но он не сорвётся сюда, он слишком любит родной город и не простит предательства, да и Кэйа для него ушёл добровольно. Но… он сможет увидеть сестру. Он едва помнит, какой она была, только обрывок их тренировочного боя и кончик палки у собственного подбородка — он сам напросился, никто бы не поставил в пару детей с весьма значимой разницей в возрасте, а потом тёплую узкую руку, которая помогала подняться на ноги. Кажется, они хорошо ладили, хотя сейчас, спустя столько лет разлуки и смерть, это уже не кажется хоть сколько-то важным.       Итэр только показывает комнату, но отказывается заходить внутрь, и Кэйа честно благодарен ему за это. Там нет какого-то особенного убранства — большая кровать и туалетный столик, почти как у него, но тут темно, не горят кристаллы и сама она не кажется обжитой. На полу пыль. Её явно перенесли сюда уже после… Конечности в беспорядке, но этого не видно за белым платьем с ажурной вуалью, как будто у невесты, одна туфля упала с ноги, обнажая сжатые посмертным спазмом пальцы. Кэйа чувствует дрожь, задирая белую вуаль, пачкая кружево в засохшей крови, уже своей собственной, хотя из груди торчит небольшой нож. Перед ним лицо молодой женщины, умное, с немым смирением и надменностью привыкшего к собственному превосходству, умиротворённое, с закушенной посмертно губой, чтобы не закричать от боли. Высокие скулы, длинная лебединая шея и шрамик над бровью от неудачного падения, платье болтается почти мешковато на её худощавом, костлявом теле, и по комнате уже расползается тошнотворно-сладкий запах распада, хотя прошла от силы неделя, а здесь достаточно холодно. Её лицо — почти его отражение. Он не думал, что когда-нибудь вновь увидит сестру, которую сам практически забыл. Нира помнила его, искала и даже почти нашла. Он утыкается в жёсткие, как камень, колени, игнорируя запах, застывая так. У него нет сил на слёзы.       Кэйа достаёт кинжал быстро, почти роняя его второпях, но пробить собственную грудную клетку не получится одной рукой, во второй уже нет той силы, так что Кэйа медленно, стараясь не закричать, вводит лезвие в живот. В какой-то момент перестаёт быть больно, только кровь течёт, пускай и медленно, нет, слишком медленно. Кажется, он издаёт какой-то звук, потому что блондиночка, ну, которая поменьше, вбегает в комнату, смотрит со смесью понимания, раздражения и сочувствия, задерживает руку Кэйи, не давай вынуть оружие и истечь кровью, качает головой, а потом исчезает в оглушающей тишине.