Дождь начинается

— Что-то солнце сегодня поспешило встать утром, — говорит тетушка, — наш Чимин-и ведь еще и не ложился. Чимин открывает глаза лишь затем, чтобы поглядеть на свою руку. В кожу впился камушек, отвалившийся с ткани пиджака. Останется след. — Вставай, — уже кричит тетушка, — нам пора ехать. Одеяло падает с кровати на пол, поэтому Пак съеживается, скручивается и дрожит. Судя по тому, что слова чуть приглушены, тетушка говорит их с кухни и явно что-то там делает. Потому что тарелки стучат, слышится шорох одежды и, кажется, каких-то коробок. — Куда? — спрашивает Чимин, все еще не проснувшись. — Как куда? — тетушка выглядывает из проема двери. Ее лицо выражает крайнее удивление, но она, как и всегда, тепло улыбается, — Ты что, совсем забыл? О боги, кажется, это что-то важное, раз даже тетушка запомнила. — На прием к врачу, — тетушка говорит уже серьезно. О боги, Чимин потерял голову. Помнится, совсем недавно он отмечал в календаре день приема, а теперь он и не знает, где лежит тот самый календарь. А он ведь так долго выбирал на рынке самый лучший. Да и вообще, у него же всегда была отличная память и… — Знаешь, есть легенда о том, что у нас тут в озере живут существа невиданной красы, — рассказывает тетушка, подобрав с пола одеяло и начав складывать его, — они разговаривают с тобой, и ты забываешь обо всем, думаешь только о них. А потом… — она выдерживает паузу, — они утаскивают тебя на дно и украшают тобою свой дом. Чимин поднимает глаза к окну. Луна все еще на небе. Оконная рама — края картины, на которой сонный художник, чуть размазав, изобразил небо и озеро. И все. Больше ничего. — Кажется, я знаком с таким, — бормочет Чимин, не сумев отвести глаз от озера. Он думал, что никто не слышит. Да что уж там, он вообще не думал. Эти слова были произнесены в полудреме, поэтому они не должны нести в себе какой-то смысл, но тетушка пугается. — Будь осторожен, — говорит она. Она всегда верила в этакую дребедень. Ее не за что винить, но и слушать ее не обязательно. Чимин собирается быстро. Он кладет в чемодан относительно легкие вещи, потому что в кабинете его врача всегда тепло. Но на плечи он все равно накидывает пальто, потому что, когда он вернется, непременно будет идти дождь. Он уверен. Машина пусть и новая, но все же тяжелая в управлении. Да и едет медленно, так что Чимин успевает разглядеть дом Юнги со всех сторон. На самом деле, он надеялся, что Юнги каким-то чудом увидит его, почувствует и хотя бы рукой помашет. Но этого не происходит. Да и сам дом выглядит одиноко. Еще раннее утро, конечно, все лампы погашены, но даже крыльцо не подсвечено, даже фонарь в саду не горит. Все потухло. А из-за прошедшего дождя весь двор в грязи и лужах. Быть не может, чтобы за одну ночь такое случилось с домом. Пак не хочет признаваться себе, но это расстраивает его. О боги, неужели Юнги так избаловал его вниманием? Неужели теперь он везде будет искать его? Чимин дуется сам на себя, достает, на удивление, еще непрочитанную книгу и утыкается в нее носом. Близится день, когда он дочитает последнюю книгу из своего чемодана и спросит себя: «Что же дальше?». Сам он не сможет ответить. Остается только надеяться, что у Юнги будет ответ. Хотя, может, если Юнги будет рядом, то Чимин и читать не будет. Когда любят жизнь, то не читают. Когда просто кого-то любят, то нет надобности заменять этот мир словами. Любовь ко всему художественному остается за теми, кого немножко тошнит. Чаще всего тот, кого считают злым и опасным, на самом деле просто носит в своей груди печаль. Тонну печали, и именно она опускает человеку брови, хмурит их. Я понимаю, каждый второй такой. Но те, у кого брови нахмурены, просто хотят хоть раз взлететь. Почувствовать легкость. Писатели и поэты существуют потому, что мир несовершенен. Настолько несовершенен, что в некоторые моменты даже ужасен, ничтожен и ненавистен. Творцы приходят в этот мир, чтобы указать на все ужасы или принести сюда хоть что-то прекрасное. В больнице, как и ожидалось, очень тепло. Не только из-за температуры, но и из-за мамы, которая встречает его на пороге. Они болтают все время. Чимин даже рассказывает ей о Юнги, пока врач берет все анализы и слушает сердце. Тетушка плечами пожимает, когда мама Чимина поворачивается к ней в явном желании спросить, уточнить. Мама сжимает ладонь Чимина чуть крепче, особенно, когда врач, чуть улыбнувшись, говорит: — Ты пропах дождем, Чимин, — и когда Пак чуть приподнимает брови, переспрашивая, ему отвечают, — Да, от тебя пахнет свежестью. Чимин улыбается. Отчего-то тепло в груди. Три дня проходят незаметно. Доктор как и всегда не говорит ничего Чимину напрямую, но по взгляду всегда и все понятно. Однако все мы знаем, что надежда последняя в очереди. Всю дорогу домой Пак спит. Конечно, он пытался не заснуть, чтобы разглядеть Юнги в окне его дома. Но иногда все идет не так, как мы хотим. Так что просыпается он уже, когда тетушка треплет его волосы, стоя во дворе их участка. Идет дождь. Будучи сонным, Чимин забывает кинуть взгляд на дом через озеро, чтобы увидеть, что даже под вечер третьего дня они так и не включили свет.

***

Чимин просыпается от того, что его грудную клетку сдавливает, а потом пронзает тысячами игл. Он не открывает глаза, но и так понятно, что сейчас ночь. Глубокая ночь. Пак пытается не двигаться. Он надеется, что это поможет, да и к тому же уснуть он уже не сможет. Так что все, что остается — повернуть голову вправо и увидеть, как лунный свет мерцает, балуясь с водной гладью. Клянусь, это неусидчивый сын, отбрасывая свой блеск, тонет в широких и, возможно, не таких уж и теплых, зато несомненно нежных объятиях матери. Слышится стук. Чимин вздрагивает и замирает. От малейшего движения его сердце сжимается и болит еще сильнее. Но Пак заставляет себя приподняться. Еще один стук. Становится страшно. Несмотря на боль, Чимин встает с кровати и подходит к окну. Прямо под домом в окружении сигаретного дыма и суровой ночной прохлады стоит Юнги. Он уже было замахнулся, дабы кинуть еще один камушек в окно, но вдруг заметил Чимина. Из губ Мина выпадает сигарета, потому что улыбка слишком широка. Окно скрипит, когда его пытаются открыть, так что Чимин, как напуганный хорек, озирается по сторонам и горбится. Благо, тетушка крепко спит. — Чимин, побудь со мной, — во весь голос кричит Юнги, будто не заметив настороженности Пака. Но Чимин на это только улыбается. Юнги в своей привычной чистейше-белой рубашке. Они сидят в его лодке. Луна над их головами точно улыбается. Она хихикает каждый раз, когда Юнги наклоняется, чтобы грести, а Чимин наклоняется в этот момент без особой причины. Невольно и немного дергано. Вода за их спинами кажется небом. Лодка останавливается посреди озера, застряв меж отражающихся в воде звезд. Юнги отпускает весла и те медленно опускаются на крепления, пока сам Мин опускает голову вниз. Он чуть поглаживает свое плечо, пальцами сжимая ткань рубашки. Ткань мнется. А потом Юнги резко поднимает глаза на Чимина и спрашивает: — Знаешь, что делают чайки, когда море высыхает? — Улетают? — честно пытается Чимин. Юнги мотает головой из стороны в сторону слишком медленно, чтобы засчитать это как «нет», зато достаточно плавно, чтобы его волосы чуть развевались и спадали на глаза. — Разбиваются о скалы, — отвечает он почему-то с улыбкой. Чимин не находит в себе силы ответить. Он перечитал уже десятки книг, сотни статей и миллион стихотворений, но никто еще не смог уместить столько смысла в трех словах. По крайней мере, Пак так считает. По крайней мере, что-то внутри Чимина дрогнуло от этих слов. Да что там, дрогнуло? Взорвалось. И вот они сидят в тишине, в оглушающей тишине через секунду после взрыва, когда уши заложены, а глаза еще не успели открыться. Чимин открывает первым. — Если бы я не проснулся, ты бы продолжал кидать камушки в мое окно? Не вините его за это, хорошо? Вы же понимаете, юное сердце пылает, голова пустеет. Ему хочется слышать теплые слова. Он нуждается. А Юнги дразнится: не отвечает сразу, только улыбается и плечами пожимает. Тогда Чимин наглеет. — До самого утра? За это вы, конечно, можете его поругать. Это уже действительно нагло. Но он не услышит. Он оглушен. Особенно заметным этот факт становится, когда Юнги очень медленно поднимает голову, удерживая зрительный контакт, и Чимин, засмотревшись, перестает дышать. — Все может быть, — шепчет Юнги. Оба не выдерживают. Они почти одновременно краснеют и отворачиваются в разные стороны, якобы смотря на дальний берег. И в этот момент, когда можно чуть выдохнуть, Чимин вдруг понимает, что они сидят так близко, что их колени касаются друг друга. Он кладет ладонь сначала на свою ногу, на бедро. Как бы естественно и даже как будто бы случайно он ведет ее вниз, к колену, а после, чуть поколебавшись, прыгает на колено Юнги. Только кончиками пальцев. Только на секунду. И в эту самую секунду Чимин поворачивает голову и понимает, что на него уже смотрят, что за каждым его движением наблюдали. — Так почему тебя так долго не было? Я приходил каждый день, — шепчет Юнги, — Тебя не было три дня. Знаешь, как мне было одиноко? Я и так совсем один, а теперь еще и без тебя остался. Чимин сначала не понимает, почему его ругают. Но потом вдруг он улыбается. Юнги просто скучал. Он, наверное, даже и не знает, как об этом сказать, как и не знает, имеет ли он право скучать и тем более говорить об этом. Вдруг думается: «Что, если ему никогда не говорили такого». — Я тоже скучал по тебе, — говорит Чимин, чем явно удивляет Юнги. И вправду, глаза Мина чуть расширяются и бегают по Чимину, не находя себе места. Он сидит, немного румяный и растерзанный ветром. Юнги опускает голову на свои колени, потому что теперь там лежат руки Чимина. Вот так они сидят: Чимин, пытаясь не сжимать пальцы слишком сильно, и Юнги, который не может глаз оторвать от пальцев Пака. Резкая дрожь проходит по спине Мина, он вздрагивает, кладет свои руки поверх рук Чимина на свои колени и слишком быстро проговаривает. Так быстро, будто перемотанная пленка, еще и зажевав каждое второе слово. — Я ложился на пол, чтобы услышать, как внизу веселятся мои брат и сестра, и представить, что для меня там тоже есть место. Что я с ними. Чимин все же сжимает пальцы слишком сильно, но Юнги не жалуется. — И что же, никто из твоих родных не мог составить тебе компанию? — зло говорит Чимин, нахмурив брови. — Ну, — будто провинившись, Юнги опускает голову, — я — плохой пример для них, так что нет. Но моя милая сестра любит сбегать ко мне в комнату, чтобы я заплел ей косички, — он тепло улыбается, смотря на дно лодки, — в моей комнате ее будут искать в последнюю очередь, да и брат будет прикрывать нас, так что у нас считай целый день есть. Чимин не выдерживает. — Мне жаль, — говорит он. Юнги резко вскидывает голову и сжимает в своих руках руки Чимина. Пальцами чуть поглаживает, пока быстро проговаривает: — О, нет, не надо печалиться. — Почему? — Сегодня прекрасный день. Чимин не спрашивает, почему. Он готов принять этот факт без аргументов. Или он боялся, что Юнги скажет не то, что он хочет услышать. Оставим это его влюбленной фантазии. Сейчас Пак неожиданно для самого себя вспомнил, зачем он уезжал и что он понял. Что ему должны были сказать, но не сказали. Страх всегда был сильнее любого другого чувства. — Тебя будто накормили обидой, — шепчет Юнги, — Что-то случилось? Где ты был эти три дня? Чимин поднимает голову и понимает, что потерялся. Он на секунду даже забыл собственное имя, не говоря уже о том, сколько времени они тут находятся и о чем говорят. Юнги он почему-то помнит. — У меня слабое сердце. Я ездил к врачу. Юнги выглядит взволнованным. — Слабое сердце? — спрашивает он, — Его часто разбивали? Чимин улыбается: — Кажется, да, — но потом улыбка спадает, — Мне осталось жить два лета: это и следующее. Чимин говорит тихо, боясь, что голос дрогнет, если чуть повысить громкость мыслей. Кажется, скажи он это чуть громче, трещина пошла бы по дну и все озеро ушло бы под землю. Напуганный этой мыслью, Чимин смотрит на Юнги, будто это может спасти озеро. Выходит, и вправду спасло, потому что Пак и думать забыл об озере. Юнги сидит перед ним озадаченный и до жути печальный. — Да, — вдруг говорит Чимин, — Вселенная поступает очень грубо, когда подсовывает мне такие пакости. Юнги смотрит на дно озера. Ждет русалок. — У Вселенной нет меню, — говорит он, — Она дает то, что имеется. — И что мне с этим делать? Мин на секунду задумывается, но глаз от воды не отводит. — Здесь два варианта: набитый живот или отравление. — А я могу просто не есть? — Чимин пытается обыграть Вселенную. Смело. — Хочешь умереть от голода? — спрашивает Юнги, и оба замолкают. Все это слишком абстрактно. Будто акварель почти высохла, но кто-то зацепил локтем стакан с водой, и весь реализм растекся. Прямо сейчас утекает время, но они не жалеют. Они уютно молчат, подняв глаза к небу. Какое-то странное чувство: Чимин рассказал о своей боли в сердце, но не чувствует от этого тяжести. Обычно в такие моменты хочется плакать. — Обычно люди по-другому реагируют… — тянет Пак, склонив голову на бок, будто увидел что-то, что не должен был. — Плачут? — Бывает и так, — слова кажутся ненужными, но Чимин продолжает, — но чаще всего жалеют. — Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? Теперь слова кажутся грубыми, но Юнги смотрит с печалью. Но это заметно только в глазах. Его поза выглядит расслабленной, а брови, как всегда, немного опущены, только в зрачках что-то блестит. Наверное, звезды. — Совсем нет, — тут же отвечает Чимин. — Ну, так я этого и не делаю. — Почему? Юнги слегка пугает. Его слова слишком правдивы, вопросы бьют в живот, а ответы — контрольный в голову. — Ты выглядишь так, будто устал от этого, — да, Юнги целится в голову, — Ты будто уже умер. — Что? — Тебе есть, зачем жить? — опять по животу, Юнги ни разу не промахнулся. — Не знаю, — Чимин даже не защищается. — Это почти «нет». Вокруг полнейшая тишина. Русалки так и не показались, так что вода обездвижена покоем. Звезды все так же отражаются на дне, а Юнги продолжает избиение. — Люди, у которых есть причина жить, знают ее в лицо, а ты — нет. Значит ли это, что жить тебе не за чем? Чимин не был к этому готов. Он несколько секунд обескураженно молчит, только глупо моргает. А после так же глупо спрашивает: — Так что же мне, умереть? Юнги пожимает плечами. — Как хочешь, — говорит он. И они замолкают. За эти несколько минут разговора они исчерпали свои силы. Теперь дышать их заставляет только свежесть воздуха. Дышать — самое простое, что они могут. А думать — самое сложное, но без этого никак. И Чимин задумывается, что потом несомненно окажется явной ошибкой. Но на некоторые вещи мы просто не можем повлиять. Он ведь всю жизнь боролся за жизнь, а теперь сидит в этой лодке со странным, даже загадочным парнем и думает, что, кажется, все это было зря. И что теперь сказать доктору, самому доброму доктору в мире? Доктору, который делал ради этого сердца больше, чем его владелец. Юнги берет Чимина за руку. Образ доктора расплывается в голове, и перед глазами всплывают глаза Юнги. Они смотрят далеко. — Только не забудь, что дороги были созданы такими широкими, чтобы ты мог идти по ним, пританцовывая, а наше озеро таким спокойным, чтобы ночью можно было остановится посередине и смотреть на звезды; закаты всегда такие красивые, чтобы ты любовался ими, а рассветы — ещё красивее, потому что ты видишь их реже, чем закаты. Юнги гладит неожиданно теплыми пальцами руки Чимина. Обоим хочется плакать. — Только не забудь, — шепчет Юнги, — смысл всегда проще; смысл всегда ближе. Нет места лучше, чем эта старая лодка, остановившаяся посреди безымянного озера и приютившая в себе двух запутавшихся в этом мире мальчишек. И нет лучшего источника тепла, чем глаза напротив и пальцы, что сжимают крепко, но нежно. Неосознанно. — Если дела идут плохо, не иди за ними, — бормочет Юнги. Нет улыбки мягче, чем у Чимина. — А за кем мне идти? А главное — нет голоса бархатнее, чем у Юнги, когда он говорит: — Боюсь, мой ответ будет отчасти дерзок: за мной. Всю оставшуюся ночь они молча смотрели на звезды, потому что те были созданы такими прекрасными специально, чтобы эти двое смотрели на них, держась за руки. Чимин ни разу не вспомнил о том, что у него болит сердце.