священные вещи, которые я сохраняю (для тебя)

На крыше холодно. Тусклые звездочки кучкуются на небе в попытке добыть тепла. Мерзлявый Шлатт закутан аж в три слоя одежды. Мерзлявый Вилбур игнорирует свои нужды. Черепица держит его под руку. Пальцы Шлатта, сжимающие их общий косяк, слегка розовые от холода. Сегодняшний повод для одного косяка на двоих — «я решил завязывать и потихоньку уменьшать дозу», завтра — кто знает? «Здесь, — думает Вилбур, — здесь, наверху, моё любимое место». — Томми курит. Наверное, ещё немного, и ты начнёшь звать сюда его вместо меня, м? — шутит Вилбур, пытаясь замять металлическую тяжесть первого предложения. А потом понимает: если рассматривать эту перспективу серьёзно, ему этого очень не хочется. Если бы они с Томми оказались в пустыне, он бы разделил последний кусок хлеба с ним напополам, но Шлатт… Нет, ему совсем не хочется этого.  — Ага, конечно. — кивает Шлатт, — Ты же знаешь, люблю помладше. Думаю начать с твоей кошки.  — Но у меня нет кошки. — хлопает глазами Вилбур.  — А у меня нет желания тусоваться с детьми. — приводит его в чувство Шлатт, — Уймись, Сут. Так что там с начинающим курильщиком?  — Он вейпит. — выдыхает Вилбур, забирая у Шлатта косяк и затягиваясь. Потом поясняет, — Сапнап продал ему вейп. Он говорил об этом на вечеринке, ты, наверное, не помнишь…  — Помню. — подтверждает Шлатт, — Я просто думал, что ты с этим разберёшься. Вилбур отводит взгляд. Шлатт забирает у него косяк обратно.  — Ну, я разобрался… — бормочет он, — В каком-то смысле.  — «В каком-то смысле»? — переспрашивает Шлатт насмешливо; дым вываливается из его рта клубками, — Вилбур, ты меня пугаешь.  — Я купил ему новую жидкость, с меньшим содержанием никотина. — отвечает он.  — Вилбур! — весело шикает на него Шлатт, — «Разобраться» с проблемой и «спонсировать» её это разные вещи!  — Кто бы говорил, спонсор. — поддевает его Вилбур. Косяк снова у него, и он не отказывает себе в удовольствии вдохнуть так глубоко, что лёгкие растягиваются, как два воздушных шарика. Шлатт, впрочем, не внемлет критике.  — С тобой была другая ситуация.  — И чем же? — улыбается Вилбур, отдавая косяк Шлатту. Их руки соприкасаются как раз настолько, насколько нужно. Он ещё не накуренный, но уже радостный.  — Всё тебе расскажи да покажи! — фыркает Шлатт, зажимая косяк губами, — Дай спонсору хранить свои секреты. Они немного молчат. Шлатт курит, Вилбур чувствует, что должен рассказать ему ещё и вторую часть. Раз уже начал. Шлатт его поймёт. Шлатт должен его понять. Шлатт сделал для него то же самое, когда Вилбур лежал у него на полу, давясь слезами, обкуренный «Молли» так, что трава колыхалась у него где-то в горле. В его толстовке, у него на полу. В его толстовке, на его коленях. Вилбур врёт себе, когда говорит, что не помнит ничего из той ночи. Он помнит: обрывочно, смутно, хрипло, но помнит. Помнит, в чём признавался Шлатту, тягая его за рукав, как беспокойный ребёнок, как признавался в этом снова и снова, а слово всё не теряло свой смысл. Помнит, что отвечал ему Шлатт. Помнит — и не может поверить в это. А на следующее утро Шлатт сказал Вилбуру не покупать наркотики без него. И Вилбур послушался. И, возможно, в какой-то момент это и правда спасло ему жизнь. Он не может знать. Обычно ты замечаешь только когда умираешь — и не видишь этого, когда остаёшься жив. Шлатт сказал ему «пристегнись», и Вилбур пристегнулся. Они вдавили воображаемый газ в пол и свернули на дорогу саморазрушения. Вилбур и Шлатт. Вместе.  — Я вообще ну… Сказал ему подходить ко мне, если он захочет купить наркотики. Шлатт смеётся, фыркает и давится дымом одновременно.  — Тупейшая идея, Вилбур. — выговаривает он, — Ты должен был говорить ему подойти ко мне. Вилбур фыркает в ответ, пародируя этот звук, и закидывает ногу на ногу. И косяк забирает, чтобы Шлатт точно знал.  — Ну уж нет! Я точно знаю не меньше тебя. Шлатт наблюдает за тем, как он затягивается, и его глаза похожи на две блестящие щёлочки. На две блестящие звёздочки.  — К завтрашнему дню я сделаю квизлет по наркотикам, ты его пройдёшь и скинешь мне результаты, — требует Шлатт, — и если хоть один ответ будет неверный…  — Хитрый какой! — Вилбур стучит по косяку, сбивая пепел перед тем, как вернуть косяк Шлатту, — Я загуглю. Шлатт затягивается и тихо смеётся басистым от травы смехом.  — Ага, чтобы тебе в дом нагрянул ФБР и конфисковал тебя за запросы в духе «сколько в среднем стоит грамм хорошего экстази»? Вилбур пожимает плечами.  — Да ладно, ты вытаскивал меня из участка, неужели не сможешь вытащить из офиса ФБР? Шлатт пожимает плечами с лукавой полуулыбкой.  — Я всё могу, за необходимую плату, разумеется.  — О нет, сэр, как же так, сэр, у меня совсем нет денег, сэр, поэтому может мы с вами… — Вилбур закатывает глаза и активно изображает отсос, тыкая языком в щёку и двигая кулаком. Шлатт сбоку покатывается от хохота.  — Омерзительно, Вилбур. — выдыхает он, — Никогда больше так не делай. Это слово задевает Вилбура сильнее, чем ожидал. Он подтягивает колени к груди и ежится от прохладного ветра. Он становится совсем чувствительным, да?  — Ты и правда считаешь меня омерзительным? — спрашивает он слишком серьёзно. Шлатт передаёт ему косяк и ждёт, пока Вилбур вдохнёт и выдохнет, а потом признаётся настолько искренне, что у Вилбура звенит в ушах:  — Вилбур, ты — лучший человек, которого я встречал.  — Я не заплачу тебе за эту фразу. — смущённо бурчит он, затягиваясь ещё раз. Он хочет отвернуться, но не может. Шлатт легкомысленно жмёт плечами.  — Тогда я забираю её назад.  — И?  — Ответ всё ещё «нет». Вилбур вздыхает. Звучит мило, но совсем не к месту.  — Тогда ты, наверное, не поймёшь.  — В чём дело? — Шлатт звучит всерьёз обеспокоенным и заинтересованным, и Вилбур чувствует, как внутри него шебуршится тепло. Ему хочется назвать Шлатта по имени, чтобы проверить, сможет ли он сделать эту штуку («Шлатт») ещё и языком, сейчас, когда он ему настолько нечеловечески благодарен за интерес к своему нытью. Но одёргивает себя. Если у него получится, он начнёт звучать слишком очевидно. Несколько недель назад ранним утром он отдал Томми слабоникотиновую жидкость для вейпа. Томми улыбнулся ему широко и по-детски благодарно, а потом залил ее и затянулся тут же, при нем. У Вилбура скрутилось в животе что-то колючее и горькое; он зажевал ухмылкой желание скривиться, вернулся в свою комнату и заплакал.  — Я не хочу, чтобы Томми стал таким… Таким, как я. — признаётся он.  — Я тебя отлично понимаю. — кивает Шлатт, — Я — невероятно богатый секс-символ и просто охуенный чел, но если бы у меня был брат, я бы не желал ему того же. Вилбуру внезапно приходит в голову, что он может вдруг взять и не поверить Шлатту на слово, так же, как не верит всем остальным — но он быстро отбрасывает эту мысль. Если он не будет верить Шлатту, чем же ещё ему заниматься в свободное время?  — Ты точно понимаешь? — уточняет он.  — О, абсолютно. — кивает Шлатт, и Вилбур в который раз не может понять, шутит он или притворяется, — Мы всегда страдаем за тех, кого любим. Вилбуру приходится затянуться, чтобы принять сказанное. Хотя даже после двух затяжек ему не становится ни яснее, ни легче.  — Это… неожиданно глубокая мысль. — кивает он. Они оба становятся слишком серьёзными. Он никогда не был настолько серьёзен рядом со Шлаттом. Но это почему-то не пугает.  — Я могу исправить ситуацию шуткой про говно? — щедро предлагает Шлатт.  — Подожди немного. — останавливает его Вилбур. Честность режет пальцы, от честности мёрзнут ладони. Вилбур хочет удержать честность между ними ещё немного, — Ты помнишь, как курил во второй раз?  — В первый раз? — переспрашивает Шлатт. Вилбур отрицательно мотает головой.  — Нет, во второй. Шлатт забирает у него косяк и затягивается, задумчиво глядя на небо. Звёзд уже почти не видно из-за туч.  — Не, не особо. Но мне скорее всего было хорошо.  — Хм, ладно. — «Это ничего не доказывает. Вилбур и Шлатт могут быть двумя исключениями-идиотами.» Но с другой стороны, волнует ли его то, как чувствует себя оставшаяся часть планеты? Зачем он вообще спросил? — Слушай, когда ты в последний раз понимал, куда идёт твоя жизнь?  — Наверное, когда тянулся ртом к сиське своей матери. — комически серьёзно заявляет Шлатт, стряхивая с косяка пепел. Вилбур решает, что косяк у Шлатта пробыл уже слишком долго, и изымает его, — Или… Или твоей матери.  — Я вот понятия не имею. — Вилбур всё ещё серьёзен. Он чувствует, что загнал себя на какую-то жутко драматическую глубину, раз даже шутки Шлатта его не веселят, но совсем ничего не может с этим поделать. Почему-то чем хуже становятся вещи вокруг него, тем больше плохих мыслей насчет самого себя к нему приходят; как будто даже собственный мозг не может позаботиться о нём и дать ему передышку, — Слушай, мы же, наверное, должны знать, да? Мы учимся в двенадцатом классе. Мы же должны подавать документы в университеты и все такое, верно? — Да вроде. Иногда Шлатт кажется слишком уж большим похуистом, глядя на свою жизнь точно со стороны, как среднячковый фильм. Но Вилбур понимает: то, что у Шлатта, он, наверное, не пережил бы, не развив в себе полнейшее отчуждение ко всему живому и мёртвому. А Шлатт, вон, сидит, небу радуется там, звёздочкам — если бы они были, конечно. Вилбур поворачивается. Шлатт не смотрит на небо. Он смотрит на него. — У Дэйва обнаружили что-то вроде СДВГ. — тяжело роняет Вилбур. Он произносит это вслух впервые, и только от слов у него всё скручивается внутри. Как будто всё это время, с того момента, как с ним и Филом, нервно ждущими в приёмной, поговорил седой строгий психотерапевт, он всё никак не мог принять это. Ему кажется, что даже сейчас он чувствует в воздухе запах уксуса и паники. С ними под одной крышей чёрт знает сколько лет жил ментально больной человек с черт знает сколько месяцев обострившимся состоянием, и никто из идиотов в этом доме ничего не сделал, чтобы ему помочь. Ни младший брат, ни старший брат, ни грёбанный отец. Они все были ослами, — И депрессию. Его могут забрать в… — его голос беспомощно срывается, — в психбольницу.  — Вот как? Он на секунду позволяет мысли о том, что если бы он завалился на Шлатта прямо сейчас и разрыдался, ему стало бы легче, повисеть у него в сознании. Потом он выпихивает её. Он не станет грузить Шлатта своим дерьмом ещё сильнее. К тому же, он не слышал, чтобы Шлатт слишком уж распространялся ему о том, что ему нравятся сопляки и мямли.  — Ага. — вместо этого говорит он, — Поэтому теперь я чувствую, что вроде как не имею права жаловаться. Шлатт кривится.  — Это тупо.  — И ещё я, наверное, не против подать документы. — продолжает он, укладывая руки себе на колено, — А просто понятия не имею, куда. Шлатт закатывает глаза и придвигается к нему немного ближе. Вилбур ему за это чертовски благодарен.  — Слушай, Вилбур, — говорит он, — не хочу создать у тебя ощущение, что тебе придётся платить мне поминутно за мотивирующие речи, но никто не говорит, что ты обязан идти в университет сразу после того, как закончишь школу. Возьми перерыв, поговори с умными людьми, устройся в сраную закусочную, чтобы доходы не были проблемой. У тебя куча вариантов, помимо «пихать свои ссаные документы кому не попадя и ждать пока тебя примут». Вилбур хихикает, но это больше похоже на тихий хмык.  — То есть платить мне не придётся?  — Тут я проебался, конечно. — признаёт своё поражение Шлатт. Они молча смотрят в небо и курят, передавая косяк из руки в руку, почти без стеснения пережимая чужие пальцы своими. У Шлатта из кармана куртки торчит жёлтый лист, который Вилбур ему всунул, как какую-то шутку, перед тем, как подняться сюда. Вилбур чувствует себя таким же маленьким и незначительным сейчас, спрятанным, схороненным в тепло. Цифра после единицы в его возрасте огромная и жуткая, взрослые уже говорят с ним как со взрослым, а он чувствует себя крохотным и плоским, прилипчивым, дунь — и упадёт. Ему грустно от этой мысли, и он позволяет себе потеряться в этой осенней лиственной грусти; потеряться в присутствии Шлатта, потеряться в прикосновении к черепице. Сквозь тучи остаются проглядывать только пара островков неба да две-три звёздочки, когда косяк заканчивается. Шлатт тушит его о крышу и прячет в карман. Как и раньше. Только в этот раз они, кажется, не собираются уходить сразу. — Ты будешь в порядке, Вилбур. Если перестанешь подвязывать чужие проблемы к своим собственным. — Шлатт прерывает молчание. Вилбур мёрзнет, он всё-таки мёрзнет, и придвигается к Шлатту ближе — не настолько, конечно, чтобы прижаться, но достаточно близко, чтобы ощутить исходящее от него тепло. К этому теплу, как цепью, примотано слишком много его хороших воспоминаний. «Я так не думаю» — хочет сказать Вилбур; но если он не будет верить Шлатту на слово, чем ему ещё себя спасать? — Когда ты в последний раз точно понимал, чего хочешь? — спрашивает он. Они, наверное, сидят слишком близко для таких серьёзных вопросов. Вилбуру просто не хочется терять такого Шлатта: серьёзного, внимательного и очень-очень чуткого. Шлатт поворачивает к нему голову. Вилбуру надо бы сказать, что нельзя поворачивать голову к человеку, когда вы сидите так близко. Он просто не хочет.  — Давай так: — предлагает Шлатт, — я отвечу, а ты не будешь спрашивать, почему.  — Давай. — мгновенно соглашается Вилбур.  — Сейчас. И Шлатт звучит так, словно в жизни не говорил ничего честнее.  — Сейчас ты точно понимаешь, чего хочешь? — переспрашивает Вилбур. Ему кажется, что он знает, что Шлатт имеет в виду, но он не позволяет себе поверить в это. Шлатт подтверждает:  — Абсолютнейше.  — Что ж, — с губ Вилбура срывается маленький горький смешок, — тогда проебался только я.  — Мы, Вилбур. — настойчиво поправляет его Шлатт, — Мы оба проебались. То, чего я хочу, оно, ну, — он заминается, — не очень классное. Никак не связано с образованием или этой херней, как её, «работа мечты».  — И что это? — Вилбур заминает свой нездоровый интерес серьёзностью. Они нездорово близко, — Шлатт, обещаю, я не буду смеяться. Шлатт выдерживает молчание ещё секунду. Его огромные зрачки болтаются туда-сюда перед Вилбуром, словно дразня, как яблоко на нитке. Вилбуру очень хочется впиться в него зубами. Вилбуру очень хочется впиться в Шлатта.  — Поссать! — Шлатт легко щёлкает Вилбура по носу и вскакивает на ноги. Он покачивается, сохраняя равновесие на скате крыши, и суёт руки в карманы, — Пошли. Вилбур держится за свою руку так, как будто только что произошло что-то плохое и важное.  — Иди ты. — выкрикивает он беззлобно.  — Сам же спросил! — весело откликается Шлатт. Вилбур поднимается следом за ним. Они аккуратно продвигаются по хребту крыши и перебираются на другую сторону, готовые поймать друг друга в любой момент — они проделывали этот путь тысячи и тысячи раз до этого, но трава делает что-то странное с границами их тел, размывая кости до тоненьких трубочек, превращая мышцы в поролон. Они по очереди залезают в чердачное окно — Шлатт, а за ним Вилбур. Перед тем, как окончательно скрыться на чердаке, Вилбур на минуту останавливается, чтобы посмотреть, на что открывается вид. Они тысячу раз сидели на другой стороне крыши, наблюдая за закатом, но ни разу не встречали рассвет на этой стороне. Вид, конечно, похуже, чем с той — это задний двор, и поэтому спереди у него только куча некрасивых деревьев. Слева змеится дорога, которая, как он знает, ведёт к его дому. Очень далеко впереди белеет крыша дома Сапнапа. Странное чувство, как будто он видит всё это в последний раз, наполняет его грудь. Он старается не думать об этом. Он чувствует тепло рядом с собой, и понимает, что Шлатт стоит к нему вплотную, обжигая ему бок. Их волосы развеваются, как флаги в бурю, и щекочут им виски, руки у них сложены совсем одинаково. Вилбур чувствует себя почти живым.  — Некрасиво. — заключает Шлатт. Вилбур кивает.  — Мне тоже не нравится. От Шлатта сильно пахнет травой, въевшимся сигаретным дымом и гораздо слабее — одеколоном. Хорошо, что это не проблема, потому что его родителей нет дома. Его родителей почти никогда нет дома. Вилбур, честно говоря, и видел их всего пару раз. Шлатт говорит об этом всегда расплывчато, с взглядом прямым и тяжелым как арматура, вперенным в никуда. Вилбур никогда не развивает тему дальше. Они отличные друзья.  — Интересно, работа мечты — это любая должность, на которой работает Дрим? — интересуется Вилбур.  — Ага. — соглашается Шлатт. В его голосе перекатываются смешинки, — Надеюсь, он работает вышибалой или типа того.  — О нет, Шлатт! — притворно охает Вилбур, — Если он работает вышибалой, куда же в это время он денет двух своих парней?  — Посадит себе на плечи. — Шлатт пожимает плечами (Вилбур чувствует это напрямую, и это ощущается таким сюрреалистичным, словно он в самом деле что-то принял), — Я пошёл. Шлатт отходит от окна, кивает Вилбуру и исчезает за дверью. Вилбур слышит его громкие шаги на лестнице и щелчок двери. В доме Шлатта, кажется, ничего не издаёт звуков, помимо тех, которые необходимо. В доме Шлатта всё кажется водонепроницаемым, нержавеющим и выдрессированным. А Вилбур остаётся. Вилбур отходит от окна. Он чувствует себя мокрым, хотя не потел. Он чувствует себя замёрзшим, хотя на чердаке очень тепло. Он чувствует себя… Чувствует себя одиноким. Оставленным. Заброшенным, как весь чердак. Снаружи, кажется, опять начинается дождь. Вилбур высовывает руку, но воздух такой сухой, словно его промокнули тряпкой. Он закрывает окно, но теплее не становится. Чтобы как-то развлечь себя, он щёлкает зажигалкой пару раз, рассеянно разглядывая крошечное пламя. И тут мысль, совершенно непрошенная и неясно откуда взявшаяся, таранит его разум. Он хочет поджечь себя. Он думает о себе в огне, посредине непроницаемого неплавкого чердака — только себе, чтобы ничего больше не задело — и испытывает странную щекотку при этой мысли. Ту щекотку, которая способна заставить его вывернуть кожу наружу и стесывать кости методично-яростно, до мозга. Та щекотка, от которой ногти дерут кожу, от которой сдираются корочки у заживших ран. Только Вилбур сам — рана. И он хочет, чтобы огонь запустил в него пальцы. Он хочет гореть в огне. Он сам этого хочет. Маленькая рациональная часть его мозга протестует. Поджечь себя? — говорит она — Зажигалкой? Удачи. Но эта часть так далеко, прячется за крепкой костяной пластиной, а зажигалка здесь, она здесь и сейчас, и она хранит в себе огонёк. Вилбур хочет стать с огоньком одним целым. Он зажимает маленькую красную кнопку, он тянет к огоньку маленькую тонкую ручку. Тонкая ручка трясётся, его зрение двоится, а огонь — огонь завораживает его как карманное чудо. Он прижимает зажигалку к запястью, прямо под шишковатой костью. Он ждёт. И приходит боль.  — О, черт, блять, блять, блять, блять… — он срывается на сбитый крик. Зажигалка со стуком падает на пол, и он задыхается, в уголках его глаз выступают слезы. Другая ладонь сжимает его запястье, точно пытаясь заткнуть болезную течь, но ожог яростно пульсирует под его крепкой хваткой. Ему, кажется, никогда не было так больно. Слеза жмётся ему к щеке. Он разворачивается и бежит. Он пробегает вниз по лестнице, мимо ванной, из-под двери которой виден плоский световой прямоугольник, на кухню. Когда он щёлкает выключателем, ему на секунду кажется, что Шлатт должен быть там, сидеть на столешнице, ждать его. Но Шлатта там нет. Он, задыхаясь, поднимает ладонь и открывает ожог. Он, кажется, видит такое впервые в своей жизни. Он чувствует боль, он видит рану, и он всё ещё не может понять тот факт, что это его тело. Он не может переварить это. Холодная вода из-под крана льется неприятно, точно тыкая пальцем в Вилбуровский странный порыв. Ему приходится держать руку запястьем кверху. Ему приходится смотреть на красное пятнышко, пока боль обращается тупой пульсацией. Он не хочет, чтобы на это пришлось смотреть ещё и Шлатту. Вилбур знает, что на верхней полке в кухонном шкафу у них почему-то есть коробочка с пластырями. Он знает, потому что однажды он запутался в шнурках и разбил колено, и Шлатту пришлось забраться на столешницу прямо в ботинках, чтобы достать пластыри, пока сам Вилбур мыл колено в раковине. Когда он открывает полку, стоя на полу, пластыри всё ещё там. Они там — маленькая лёгкая коробочка, покрытая многолетней пылью. На ней старый логотип компании, ещё до того, как они провели ребрендинг. Вилбур совсем забыл про этот логотип, хотя, казалось, видел его множество раз. Наверное, видел его слишком много, чтобы по-настоящему запомнить. Красное пятнышко прячется под пластырем. Он соврёт Шлатту, он соврёт Филу, он соврёт каждому, кто спросит. Скажет, что случайно, скажет, что порезался, ударился, что обжегся плитой. И они все ему поверят. Он уже убедился: все ему верят. Ничего страшного. Он возвращается на балкон. Шлатта всё ещё нет. Вилбур не знает, стоит ли ему беспокоиться. Он надеется, что Шлатт не долбит в ванной кокаин, потому что ему хватило бы совести не делать это без Вилбура. Он усмехается этой мысли. Пластырь торчит из-под рукава толстовки, как свидетельство преступления, как жёлтая — «не смотри» — полицейская лента. «Никто не узнает» — думает он. И ему кажется, что это самая первая вещь из его жизни, о которой не узнает совсем никто. Это странное чувство. Это чувство сильное, но беспомощное. Он колеблется пару секунд, но потом отходит в угол и опускается на колени. Нащупывает плохо сидящую половицу, подцепляет её ногтями и поднимает. Это — Шлаттовский тайник. Вилбур знает, где он, но знает, что Шлатт не любит, когда копаются в его вещах. Но ему нужно выкурить ещё один косяк, и к приходу Шлатта быть расслабленным и осчастливленным, накуренным до золотистого тумана в мозгу и блаженной улыбки на лице. Быть настолько весёлым, чтобы искренне надеяться, что Шлатт не будет злиться. Чтобы пропустить мимо его раздражённый взгляд. Он достаёт готовый косяк из пластиковой коробочки, закрывает коробку и задвигает доску обратно. Вилбур поднимает с пола зажигалку и пару раз щёлкает колёсиком перед тем, как огонёк поддаётся, воскресает между его пальцев. Теперь, когда он знает, что огонь на самом деле может сделать ему больно, он обращается с зажигалкой осторожнее. Он скуривает свой второй косяк в окно в полном одиночестве, вдыхая лихорадочно и без удовольствия, точно пытаясь задымить всё внутри себя. Косяк постоянно гаснет от ветра, и ему приходится поджигать его снова и снова, добавляя процессу упорную репитативность. Ему сложно отвлекаться от своих проблем, когда Шлатта нет рядом. Он не хочет думать о своём. Он хочет думать о том, о чём Шлатт хочет, чтобы он думал. Когда Шлатт возвращается, Вилбур разворачивается к нему резко, окутывая себя облаком дыма. Ему кажется, что он не виделся со Шлаттом минимум сутки. Шлатт оставлял полноценного Вилбура, а находит Вилбура, у которого поджарился кусок кожи. Между этими событиями должно пройти больше времени, верно? Шлатт, конечно, об этом не знает. — Ты долго. — выдыхает он. Потом ещё раз затягивается и ещё раз выдыхает. Наверное, так он провоняет весь чердак, но сюда всё равно никто не ходит.  — С тобой не поссышь. — слабо усмехается Шлатт и с интересом кивает на косяк, — Откуда достал? Вилбур смотрит на свой собственный косяк с притворнейшим интересом, как конченный идиот. Он должен сказать, что нашёл его где-то в комнате. Что он принёс его с собой. Что Шлатт сам оставил его на подоконнике.  — Я достал из-под половиц. Он сказал это. Осознанно, сам сказал. Никто не заставлял его. Он чувствует, как деревянная, рубленная паника перехватывает его в свои душные объятия. Шлатт на мгновение застывает, потом хмурится.  — Больше не делай так, ладно? — просит он. Вилбуру кажется, что его трясёт. Его рука дрожит. Ему кажется, что снаружи должен вот-вот начаться дождь. Чтобы они могли отвлечься на что-нибудь.  — Не буду. — кивает он. И сглатывает. Слюна бьётся о стенки его горла.  — Ладно. — кивает Шлатт и мгновенно переводит тему, — У нас есть проблема посерьёзнее. Вилбур вдыхает и слышит, как каждое мгновение его вдоха дрожит.  — А?  — Капли для глаз закончились. Вилбур любит своё мышление, правда любит. Но о боже, как же он хочет, чтобы это не было метафорой. Как же сильно он этого хочет.  — Теперь чёрт знает когда появятся капли, Вилбур. — повторяет Шлатт. Вилбур силой, почти за волосы оттаскивает себя от мысли о том, что если бы Вселенная хотела подать ему знак о том, что что-то идёт не так, что закончилось что-то важное и монументальное в его жизни, что-то близкое и недооценённое, и бесценное, она бы не смогла сделать это яснее. Нет, он пытается мыслить практически. Вилбур быстро прокручивает в голове список жителей своего скромного жилища. Вечер пятницы. Фил наверняка на работе допоздна, со своим принципом «напоследок работать нужно упорно», Томми точно у кого-то из друзей, Дэйв… У них вроде с Дримом был какой-то проект. Да, решает Вилбур, он может позволить себе этот риск.  — У меня дома никого. — сообщает он, — Пошли так. — и добавляет, — Хочу тост. Шлатт поднимает бровь.  — Никаких «Эггос»? Вилбуру кажется, что если судьба похерила часть его ритуала, ему не стоит цепляться за остальные. Он оставит себе на сегодня только тот момент, где Шлатт провожает его домой. Нет, эта часть ему слишком нужна. К тому же он действительно хочет тост.  — Пошли. — кивает он. Они проходят мимо пустой и тёмной кухни и выходят на холодный ночной воздух. Ветер всё ещё свистит, задирая им куртки и оттягивая капюшоны. Облака свинцово-тяжелые от непролитых дождевых капель. Это не самая приятная ночь, но Вилбур наслаждается ей, потому что Шлатт шаркает рядом и согревает его, и Вилбур не знает, что отдаётся внутри него эхом сильнее — звук или тепло. На полпути до дома Вилбура припускает дождь, холодными толстыми струями прямо с низкого неба. У Вилбура нет капюшона, поэтому Шлатт солидарно не надевает свой. Они бегут, и Вилбур понимает, что смеётся, как ненормальный, когда у него начинает ныть лицо. Он не слышит себя — он слышит только то, как Шлатт вторит ему. Дом Вилбура выпрыгивает из-за угла так, словно пытается их напугать. Они забегают под карниз и вжимаются в дверь. От смеха остаётся только булькающее совместное хихиканье, оседающее на скользкой стороне языка. Вилбур надеется, что ведёт себя так по-идиотски из-за того второго косяка, который он скурил. Он замечает, что ресницы у Шлатта очень тёмные, когда намокают. Вилбур бряцает ключами в замке минуты три подряд, пока Шлатт со спины шёпотом подбадривает его. Наконец коллективным умом (Шлатт ради прикола дёргает ручку) они доходят до того, что дверь не заперта.  — Может, нас грабят? — очень громко сообщает Вилбур. Все воры в окрестностях, скорее всего, слышат его. У него не выходит контролировать громкость своего голоса, когда он веселится. Что поделать.  — Шшш. — шипит Шлатт, прикладывая палец ему к губам. Вилбур сглатывает. На секунду — всего на крошечную, вязкую секунду — ситуация становится неуёмно-интимной. Потом Шлатт убирает руку, и это странное, не-дружеское ощущение затихает, — Может, и грабят. Может, они прямо сейчас связывают Томми.  — Скатертью дорога. — хихикает Вилбур, проникая в свой собственный дом. — Тс-с-с, — смеётся Шлатт, тоже не сильно заботясь о громкости своего голоса, пока они разуваются на коврике бок о бок, подпихивая друг друга плечами, роняя со своих волос тонны капель. Чёрт, они оба, наверное, очень накурены, — злые воры тебя услышат. — Да там ни хрена… — они сворачивают на кухню, оставляя за собой мокрый след, Шлатт щёлкает выключателем, и она оба застывают. Кухонная лампочка высвечивает собранные в неряшливый хвост розовые волосы, отблеск надвинутых на переносицу очков и бесконечно усталое лицо, принимающее при их появлении оттенок слабого любопытства. Вот же блять. Красные глаза. Характерный запах. Неуместное веселье. Нужно быть круглым идиотом, чтобы не понять, что с ними. А Дэйв не круглый идиот.  — Эй, Техно, привет. — Вилбур ещё пытается звучать спокойно, — Мы тут со Шлаттом просто… Ничего нелегального, да?  — Пизда. — в тон ему сообщает Шлатт. Его это всё, похоже, только забавляет. Понятное дело, не ему в этом доме жить.  — Обманщик из тебя не особо, Вил. — сообщает Дэйв. В его безнадежном голосе, вроде, видно веселье, но моргни — и упустишь, — Но мне всё равно. Я не собирался говорить Филу. Вилбур тяжело выдыхает.  — Спасибочки. — говорит он.  — Спа-сИ-боч-ки. — передразнивает его Шлатт, и Вилбур в наказание ерошит ему волосы так, чтобы они приняли отвратительный вид. Шлатт недовольно смотрит на него из-под мокрых бровей, — Что там с твоим тостом?  — Точно, тост! — звучит слишком восторженно для куска жареного хлеба. Шлатт, со своими мокрыми руками в своих мокрых карманах, усмехается всем телом. Они не сговариваясь начинают обшаривать кухню в поисках тостера, хлеба, масла, ножа, розетки и чего-то ещё, что можно со всем этим выпить. Шлатт ставит чайник, Вилбур сидит на полу рядом с наполненным тостером и греет над ним нож для масла (розетка на полу — первая, на которую они наткнулись взглядом, окей?). Всё время они перебрасываются нелепыми личными шутками и ржут над ними во весь голос. Вилбур от смеха чуть не падает на несчастный тостер. Дэйва, сжавшегося за столом, это всё, очевидно, смущает, но Вилбур просто не может прекратить.  — Вилбур, пусть тебя не волнует всё, что я скажу дальше. — во всеуслышанье (через всю кухню) заявляет Шлатт, — Это только бизнес. — потом он подбирается к столу, за которым сидит Дэйв, опирается на стол руками и спрашивает, — Ты любишь наркотики?  — Вау. — сообщает ему Вилбур из-за спины, — Блистательно. Техно неловко пожимает плечами и краснеет. Серьёзно, краснеет. Вилбур ни разу не видел, чтобы его брат краснел.  — Честно говоря, не очень.  — Видишь, у нас так много общего! — всплёскивает руками Шлатт, — А деньги любишь?  — Можно и так сказать. Вилбур на фоне хихикает, опираясь на пол.  — Видишь, мы почти один человек! — Шлатт звучит таким счастливым, как будто только что выиграл в лотерею, — Видишь ли, Техно-Дэйв, я знаю парочку-тройку людей, которые будут очень рады приобрести твои таблетки за крайне завышенную цену. Я могу продать их, если ты отдашь их мне, и вернуть тебе сто процентов чистого профита. — он с сомнением вертит ладонью, — Почти сто процентов. Так вот, как Шлатт решает использовать знания, которые Вилбур выдал ему о своей семье. Не говоря уж о том, что он исковеркал ник Дэйва. Вилбуру нужно беспокоиться больше об этом, и меньше — о том, как же гладко Шлатт формулирует полнейший бред.  — Тебе нужен аддерал? — переспрашивает Техно, судя по виду, перфомансом не впечатлённый. Шлатт хлопает в ладоши.  — В точку! С тебя аддерал, с меня сейчас на руки десять отличнейших баксов. Из моего кармана. Потом — больше. — Вилбур уже видит, что больше Дэйв не получит со Шлатта ни цента, но он слишком заворожен происходящей операцией, чтобы думать об этом. — Да, конечно. — кивает Дэйв. Ничего себе. Вилбур не рассчитывал на то, что сомнительная операция Шлатта в самом деле завершится успешно. Он отвлекается на то, чтобы подхватить вылетевшие из тостера куски хлеба, а когда оборачивается, Шлатт и Техно уже на полпути на верхний этаж. Ну что ж. Он мажет масло на хлеб на столе, где одиноко мокнет кофейное колечко, оставшееся после кружки Дэйва, и чутко прислушивается к шуму наверху. Он чувствует себя так странно от того, что Шлатт вроде как существует в его доме, а вроде как находится не с ним, и это совсем не хорошее «странно». Он знает, что искусство сделки требует терпения и времени, но он не хочет, чтобы Шлатт тратил это время на кого-то другого. Завершили бы сделку на кухне, при Вилбуре, или позвали бы его с собой, или Шлатт бы послал бы Дэйва самому сгонять за таблетками, или… да что угодно! Разумная часть Вилбура, та, которая очень маленькая, говорит ему, что это идиотизм — гонять себя по кругу, как привязанную к колышку козу оттого, что его друга нет с ним рядом пару минут, но… Но другая часть Вилбура требует, чтобы Шлатт вернулся сейчас же. Может быть, дело в том, что иметь Шлатта рядом, когда он накурен, нет, иметь Шлатта рядом всегда, когда ему хочется, кажется рутиной. Это кажется домашним. Может, всё меняется так быстро, что Вилбуру хочется, чтобы хотя бы это у него осталось. А может, и не в том дело. Когда Вилбур доскребает несчастный тост чуть ли не до дыр, пытаясь отвлечься, Шлатт наконец появляется. В сухой одежде, которая, очевидно, ещё сегодня утром была у Вилбура в шкафу.  — Ты что, переодевался? — возмущается он. Хотя, казалось бы, с чего ему возмущаться?  — Ну, разве я не великолепен? — игнорирует его Шлатт.  — Да уж, ты кого угодно превратишь в наркодиллера. — признаётся Вилбур. Шлатт, кажется, начинает сиять от самомнения, и Вилбур не может придумать ничего, чтобы это самомнение хоть немного приглушить. — Большое спасибо. — отзывается Шлатт, — Иди переоденься, мне холодно на тебя смотреть. …Когда Вилбур добирается до своей комнаты, он обнаруживает футболку и штаны для себя, вывешенные на батарею. Он точно знает, что сам не делал такого заранее. А ещё он знает, что Шлатт оставил ему более удобные штаны, и Шлатт об этом знает тоже. Если и есть сила желаний, то все боги в мире сейчас должны были икнуть от того, насколько он не хочет, чтобы это заканчивалось. Вилбур хочет выучить молитвы, чтобы попросить какого-нибудь бога об этом лично. Когда Вилбур спускается на кухню в нагретой (господи, какое же приятное ощущение, особенно после дождя, самое приятное ощущение на свете) одежде, кухня уже вся наполнена Шлаттом. Пахнет им, травой, вином и озоном, светло и тепло, дождь вымывает окна снаружи. Шлатт сидит на столе (потому что пользоваться стульями слишком банально, конечно же) и пожирает хлеб и вино. Иисус, чтоб его.  — Я съел твой растерзанный тост. — сообщает он после того, как сглатывает, — Но я сделал тебе ещё один. Шлатт отхлёбывает вино, и Вилбур присматривается к этикетке на бутылке. Подождите-ка, не это ли вино, которое Фил чёрт знает сколько времени оберегал как зеницу ока?  — Положи его на место.  — Боже мой, ни за что. — хохочет Шлатт, — Это самое хуевое вино, которое я когда-либо пробовал. Оно, кажется, просрочено… Ты знаешь, что вино не может просрочиться? Я же должен проверить, умру ли я от того, что выпью это.  — Ты невыносим. — и, противореча себе, Вилбур улыбается так, что не может прогнать эту улыбку с лица. Он чувствует себя нормально — нормальнее, чем человек, семья которого валяется в пепле. Он чувствует себя хорошо. Он чувствует себя хорошо оттого, как Шлатт на него смотрит, и как он сам смотрит в ответ, чувствует себя хорошо оттого, как Шлатт, как всегда, зеркалит его улыбку, и как три родинки у него на скуле как всегда образуют полукруг. Хорошо оттого, что Вилбуру не нужно спрашивать разрешения, когда он выхватывает у Шлатта бокал и делает глоток. И морщится. Вино действительно мерзейшее. Вилбур с благодарностью усаживается на стул сбоку от его ног и вгрызается в тост. Никогда, кроме как под травой, невозможно получить такого удовольствия от хлеба с маслом. Впрочем, Вилбур думает, что, наверное, не будь здесь света и тепла, не будь на нём этих штанов, не намажь ему Шлатт этот тост пожирнее, не накурись они перед этим вместе и не поговори обо всём, что тянуло Вилбура на дно, как камень на шее, не было бы ему так хорошо сейчас, на этой кухне его родного дома. «Это. — думает Вилбур, — Это моё любимое место». А потом он понимает: у него нет любимого места. У него есть любимый человек. И от этой мысли ему становится жутко.