священные вещи, которые я сохраняю (для тебя)

Чуть тёплый осенний воздух ощущается как антистресс, в который можно обмакнуть пальцы. Вилбур слишком устал для подпрыгивающей радости, поэтому он просто спокойно-удовлетворён. Завязки от капюшона шлаттовской толстовки (он помнит, что это его толстовка, потому что они покупали её вместе в секонде) раскачиваются в такт его шагам. Это был хороший вечер. Они с Джорджем договорились встретиться, чтобы поработать над парным проектом по английской литературе, и ровно в назначенное время Вилбур стоял перед дверью его домика — гораздо меньше, чем у Вилбура, но прилизанного, как глазурованный чайный сервиз. Они с Джорджем раньше почти не общались, но это не помешало Вилбуру быть очарованным им. Может, Джордж и не был настолько смешным, как Шлатт, или настолько остроязыким, как Фанди, но у него была своя притягивающая харизма. Он умел делать паузы в разговоре сносными, а любая тема превращалась для него в повод для улыбки. Вилбур и сам не заметил, как начал улыбаться в ответ. Они забрались наверх, в натопленную маленькую комнату («Люблю тепло» — объяснил Джордж) с плакатами на стенах, и расположились за столом. И пускай Вилбуру казалось, что на свободном пространстве в комнате Джорджа он даже лечь бы не смог, комната была уютной, а для нудного эссе подходила донельзя лучше. Вилбур, честно говоря, немного опасался, что Джордж будет постоянно настрачивать Дриму с Сапнапом, потому что ну знаете — лучшие друзья и всё такое. Или, может, дело было в том, что Вилбур совершенно не привык к Джорджу в одиночку, и даже не задумывался, что он может прожить эту жизнь со своей стеснительностью, чтобы два главных тусовщика не тащили его куда-то под локти. Но Джордж, как выяснилось, неплохо разбирался в литературе, поддерживал разговоры и совсем не выглядел скучающим. Всего один раз он заглянул в свой телефон, и когда Вилбур уточнил, кто это, широко улыбнулся.  — Мама. — ответил он, — Спрашивает, будем ли мы яблоки. Вилбур от яблок не отказался, и совместными усилиями они съели две тарелки спелых яблок (у кого-то, в отличие от их двора, правда росли съедобные фрукты) и выжали из себя необходимые восемь страниц исследования на тему. Потом Джордж, оставаясь на своём обычном уровне неловкости, предложил ему сыграть в ВИ-Теннис, и Вилбур конечно же согласился. Они сыграли, и это было весело — особого уровня сложности добавляли вечно снующие под ногами младшие дети семейства, все как один худые и черноволосые. Девочка смотрела на Вилбура, как на короля, и постоянно спрашивала у него, как ему её рисунки — Вилбур, как настоящий джентльмен, не мог не убедить даму в том, что она тянет минимум на Пикассо. А потом мама Джорджа пришла и позвала семейство ужинать, а когда Вилбур поспешно засобирался домой, уговорила его остаться. «Я всё равно приготовила слишком много», — так она и сказала. Фил никогда не предлагал никому из Вилбуровских друзей остаться, потому что «слишком много приготовил» — учитывая, что один из членов этой семьи вообще едва ел. На ужин были спагетти с томатным соусом — Вилбур ел, стараясь не выглядеть оголодавшим животным, пока самый младший из семейства небольно пинал Вилбуровское колено под столом. И тефтели. Настоящие тефтели, не магазинные полуфабрикаты. Чертовски вкусно. И да, — может, Вилбур и корил себя за эту мысль, но в этот момент он подумал, что так и должна выглядеть нормальная семья. Человеческая. Психологически стабильная, если так угодно. Полноценная. Конкретное желание — отыскать импульс, начало вектора, точку, где всё пошло не так («Что если бы у них не было Дэйва? Что, если бы у них была мама? Что, если бы не Фил его усыновил?») вяжет ему мысли, как спелая хурма, но он гонит это из головы. Ему даже не хочется запахиваться поглубже. Несмотря на позднее время, сегодня не так уж и холодно, и Вилбуру очень хочется верить в то, что это что-то да значит. Что всё ещё может выправиться. Что это тепло — знак чего-то хорошего в его жизни. Сегодня он узнал, что всё ещё может заводить друзей. Новые таблетки Дэйва, кажется, даже работают. Томми, утерявший интерес к «запретности» вейпа, теперь характерно пахнет гораздо реже. И, в конце концов, у них есть Фил. Разве отец, воспитавший троих детей, не сможет позаботиться о том, чтобы всё было в порядке? И, если всё это не сделает его счастливым, у него всегда есть Шлатт. Когда он добирается до дома, дверь оказывается не заперта. Вилбур хмурится. Это навевает странное чувство дежавю — он уже натыкался на незапертую дверь собственного дома. Тогда он был не один, тогда он шутил и смеялся над потенциальной возможностью того, что кто-то вообще может ввалиться в их неприглядный снаружи дом, в поисках чего-то ценнее пузатого телевизора и бульонных кубиков. Сейчас он, конечно, знает, что это Дэйв забыл запереть дверь, но ему всё равно немного жутко. В доме, когда он входит, очень тихо, и эта тишина кажется ему пугающей. Противореча нормальному человеческому желанию позвать своего брата по имени, он прикрывает дверь так, как будто боится разбудить кого-то чутко спящего. От застрявшего меж зубов привкуса вяленых помидоров теперь немного подташнивает. Он впивается зубами себе в губу. От первого скрипа половицы он вздрагивает, и волосы у него на затылке встают дыбом. Ему почему-то жутко. Он пытается дышать так, как учил его Шлатт: глубокий вдох, потом глубокий выдох, повторять до полного успокоения, — но внутри его горла точно кто-то поставил плотину, и всё дыхание застревает где-то посредине. Не разуваясь, в куртке, он проходит вглубь дома: точно надеется наткнуться на живого человека, чтобы тогда-то все его страхи развеялись, как ночной кошмар. Он вспоминает вид дома снаружи: пустые окна, точно слепые глаза мёртвой птицы, и нелепо сильная дрожь продирает всё его тело. Теперь даже шутка про воров совсем шуткой не кажется. Теперь возможность того, что ему в голову вот-вот уткнётся пистолет, кажется вполне реальной. Пугающе реальной. На полу кухни вырисовывается силуэт, который Вилбур сначала принимает за кучу белья или за случайно брошенный тощий мешок. А потом внезапно понимает: это человек. Человек лежит на полу их кухни. Он подбегает, падает на колени и переворачивает его на спину. Даже в тусклом свете он отчётливо видит: это Дэйв. Его рот криво приоткрыт, и Вилбуру кажется, что его губы синие, а кожа на лице серая. Но причиной этого может быть лживый лунный свет. Вилбур надеется на это, но как-то недостаточно уверенно.  — Техно… — от перепуга Вилбур обращается к брату по идиотскому нику, который сам даже толком не использует, — Ты чего? Пауза тянется на секунду дольше обычной. Инстинкты Вилбура вопят в один голос, так, что он не может разобрать ни слова. Он понимает только одно: что-то не так.  — Дэйв? — повторяет Вилбур, ощущая, как к голосу подступает дрожь. Только не это, — Техно? Дэйв слабо щурится и тихо мычит. Его глаза открыты, и даже в темноте Вилбур замечает, насколько остекленел его взгляд. Насколько расширены его зрачки. Нет. Не может быть.  — Дэйв, что ты принял? — он кричит, истерично и стервозно, пока собственный голос гонгом отдаётся в ушах, оглушая даже его самого, — Что ты, блять, принял? Дэйв не отвечает ему ни слова. В полумраке кухни он кажется статуей из сырой глины. Он что-то бормочет и прикрывает глаза, но взгляд у него рассеянный, как будто он не совсем здесь и не совсем там. Похоже, как будто его нигде нет. Вилбур прижимает ему пальцы к шее, к запястью, пытаясь нащупать пульс, но у него всё не выходит.  — Дэйв? В панике он обшаривает взглядом кухню в поиске того, что могло бы ему помочь, и тут же натыкается на пачку «тайленола». Полупустую пачку. Которая, Вилбур уверен, совсем недавно была абсолютно полной. Его захлестывает страх и понимание до такой степени, что его всего корёжит. О нет. Нет-нет-нет, нет, нет!  — Дэйв, ты принял таблетки? — он говорит так, что съеживается от собственного тона, и его голос трясётся так, точно его подбрасывает на кочках, — Сколько ты принял? Сколько? Это ты выпил полпачки, Дэйв? На этот раз мычание Дэйва настолько тихое, что Вилбур не уверен, не послышалось ли ему. Он подносит ладонь к его рту, но дыхания не чувствует. Только вот лёгкий кивок, который делает Дэйв, ни с чем не перепутаешь. Его брат лежит на полу, скрючившись, как черноголовая личинка, чешущая безвольными лапками пыльный ковер. Глаза у него бессмысленные и мутные. Вилбур понимает: он собирается умереть. Прямо здесь, на полу его блядской чёртовой кухни.  — Так, — выговаривает Вилбур так твёрдо, словно вот-вот заплачет, — не смей. Не смей, блять, умирать. В его организме включается аварийный автопилот. Хотя, наверное, это больше похоже на выброшенные кислородные маски в заживо сгорающем самолете. Он хватает Дэйва за руку и одним рывком поднимает на себя. Ему, наверное, больно, но Вилбуру сейчас правда не до этого. От того, насколько легко поддаётся тело Дэйва, Вилбуру кажется, что что-то невыносимо холодное разрывает его изнутри.  — Пойдём. — он разговаривает больше чтобы успокоить самого себя, потому что даже не уверен, что брат его слышит. Он закидывает руку Дэйва себе на плечо, — Сядем в машину и отвезём тебя в больницу. Всё б-будет хорошо. — на последнем предложении зубы всё же предают его. Дэйв не сопротивляется. Вилбур не уверен, что он вообще может сопротивляться. В какой-то момент подключается адреналин, и Вилбур своему телу за это чертовски благодарен. Тащить Дэйва напополам с адреналином гораздо проще. Он не помнит, закрыл ли дверь — вся голова его исчерчена галочками пульса, как на стереоскопе, а всё остальное место занимает удушающая мгла. Но он впихивает Дэйва на заднее сиденье, он пристегивает его, он попадает ключом в замок зажигания и поворачивает ключ. У него выходит, и это то, что имеет значение. Его верная старушка с хриплым фырчанием двигается с места. Вилбур вдавливает педаль в пол, так, как будто он на каких-то классных гонках, только вот ему совсем невесело. Ему страшно. Ему так, блять, страшно. «Стоп. — говорит он сам себе, и не уверен, вслух ли он это, — Заткнись. Переживёшь свою истерику после». Когда это не работает, он отпускает руль одной рукой и даёт себе сильную пощёчину. У него в висках звенит, но это, слава богу, работает. Назойливо пищащий внутренний голосок заваливает свое ебало. Вилбур пытается выжать из своего старенького мотора еще несколько миль в час. «Побыстрее, машинка, — умоляет он, — Быстрее, хорошая». Он улавливает позади какое-то движение. Полумёртвый Дэйв прислоняется щекой к оконному стеклу, его глаза медленно закрываются. Если он потеряет сознание — что тогда? Что Вилбур тогда сможет сделать? Какая-то тварь в черном Судане перед ним, Вилбур клянётся, едет со скоростью четыре блядских мили в час. Вилбур в отчаянии долбит по клаксону. — Шевелись, мать твою! — выкрикивает он. Насколько долго осталось до ёбанной больницы? Неужели она всегда была настолько далеко? Дэйв больше не двигается. Он так сильно сжимает руль, что у него болят пальцы, а на искусственной коже остаются жирные сдавленные отпечатки, но он не способен разжать ладони. Пейзаж за окном мелькает так, словно задумал поиграть с ним в очень злые догонялки. Жёлтая полоса посредине делит дорогу на две части и убегает в никуда. Какая-то часть его не верит в то, что он сейчас бодрствует, что это всё реально, физически, можно ощутить и потрогать, можно ущипнуть себя, можно пересчитать свои пальцы. Какая-то часть его думает, что он вот-вот проснётся. Он вспоминает, как он может проснуться внутри сна. Если он умрёт. Они несутся по мосту со скоростью в недостаточно миль в час, но настолько быстро, что у него рябит в глазах. Вилбур понимает: он может сейчас же дёрнуть руль, отправляя машину в свободный полёт с моста. Он разобьётся о камни внизу, он захлебнется в ледяной воде. И это всё, блять, закончится. Навсегда закончится. И ему не придётся жить со своей глупостью, своей эгоцентричностью, со своей чёрствостью. С тем, что вовремя не помог, не поддержал, не остановил. Ему придётся жить с тем, что он убил человека, достойного жизни больше, чем он, гораздо, гораздо больше. Если Дэйв окажется мёртв, если его не спасут, Вилбур убьёт себя в ту же секунду. Руль поддаётся под пальцами, точно сам накреняясь влево. «Давай, — шепчет ему внутренний голос, — всего-то немножко. Всего-то ещё один дохлый ребёнок. Никто не заметит.» А потом он изо всех сил прикусывает свою щёку изнутри. Что он делает? Что же он, блять, делает? Дэйв может быть в порядке, и Фил точно не выдержит второй смерти, и Томми, чёртов Томми, ему нужно помочь, и он совсем не справится один, и Шлатт… Он не может поступить так со Шлаттом. Он хватает свой телефон и вслепую набирает ещё в детстве принудительно заученный номер. Он слышит гудки, невыносимо долгие, и чувствует, как кипучие слёзы собираются в уголках глаз. Он с силой смаргивает их обратно. Мост остаётся позади. — Алло? — слышится беззаботный и весёлый голос Фила, — Да, я вас слушаю.  — Фил… — выдавливает он, прижимая телефон к уху, — Папа…  — Что такое, Вил? — интересуется Фил. Он кажется отвлечённым и несерьёзным. На фоне кто-то громко переговаривается.  — Всё очень… — выдыхает он, ощущая, как голос предает его, выдавая только сипящий гадкий шепоток, — очень плохо.  — Чего? — выкрикивает Фил в трубку, — Говори громче! — потом до него, видимо, всё-таки доходит сказанное, потому что он успокаивающе предлагает, — Вилбур, ну, может, всё ещё нормально.  — Фил, приезжай в больницу, пожалуйста. — Вилбуру кажется, что он задыхается, и он говорит так громко, как только может, — Прошу тебя. Пожалуйста. Пожалуйста, Фил. Пожалуйста.  — Да, да, хорошо, сейчас. — сообщает Фил, и Вилбур — слава богу! — слышит шорох натягиваемой куртки и звон ключей, — Не паникуй, Вил, хорошо? Мы что-нибудь придумаем. Вилбур только громко сглатывает и тихо-тихо умоляет себя не плакать. Иначе он не сможет видеть дорогу. — Так что там у вас случилось? — всё ещё бодрясь, уточняет Фил, — Кто-то ногу сломал или что? Вилбур сбрасывает звонок. Ему приходится следить за дорогой, потому что асфальт скользкий как всегда, а машины на шоссе постоянно обгоняют друг друга. Он не сводит глаз с дороги, даже несмотря на то, что она размывается перед его глазами, как проклятая, потому что один мертвый ребенок лучше, чем два. — Я тебя люблю. — едва слышно бормочет он в вязкий воздух внутри машины. Вилбур понимает, что осмеливается сказать это Дэйву, только потому, что уверен, что тот его не услышит. Ему становится мерзко от себя. И стыдно. И жутко. Фил работает совсем недалеко от больницы, поэтому когда Вилбур визжащим поворотом въезжает на парковку, его отец уже стоит там. Он подбегает к машине, пока Вилбур пытается хотя бы сделать вид, что припарковался. Он едва может управлять своими руками. Адреналин с клюканьем бьёт его по виску.  — О господи, Вилбур! — с отдышкой восклицает Фил, когда Вилбур открывает дверь машины и вываливается в сухую ночь, — В чём дело? Вилбур вдыхает со всхлипом.  — Техно убил себя. Повисает пауза. Фил вздыхает мучительно-тяжело, с хрипом, с изломом. Отец вдруг кажется Вилбуру постаревшим на несколько десятков лет.  — Вот что, Вилбур. — говорит он, — Езжай домой. Я со всем справлюсь, ладно? Вилбур медленно кивает. Ему чертовски жутко видеть своего отца таким. Слышать его усталый голос без эмоций, шарить взглядом по волосам своего передознувшегося брата, потому что Вилбур не может заставить себя посмотреть Филу в глаза. Волосы у него почти совсем уже и не розовые. И как Вилбур не заметил раньше?  — Он потерял сознание, Фил, я…  — Забери Томми, ладно? — спокойно просит Фил, — Но ничего ему не говори. Не нужно. Вилбур безжизненно кивает и заталкивает ватного себя вовнутрь машины. Адреналин начинает отпускать его. Он одними зрачками смотрит за тем, как Фил тащит Дэйва на плече, как сам Вилбур делал немного раньше. Потом что-то в нём перещёлкивает, и Вилбур тихо и безнадежно стонет. Он плачет так сильно, как никогда в жизни не плакал. Может быть, все дело в нечеловеческом стрессе, который он испытал, в страхе за самого близкого своего человека, за родного брата. Первобытном воющем страхе, который начался ещё в ту секунду, когда его взгляд встретился с полупустой упаковкой таблеток на столе. Вилбур не может перестать плакать. Это переходит в истерику, потому что он задыхается, кашляет сквозь сцепленные намертво зубы. Он бьётся головой об окно, но совсем не чувствует боли. Ему кажется, что всё, что он когда-либо видел, сливается воедино, уходит от него, утекает сквозь пальцы, как белый безжизненный калейдоскоп. Вокруг него ни души. Некому ему помочь. В какой-то момент ему наконец становится сравнительно никак. Он приоткрывает глаза. Мир вокруг всё так же стоит на месте. Ничего не изменилось. Его лобовое стекло отражает огни соседних зданий. В этих зданиях всё так же множество людей. У каждого из них своя жизнь, свои заботы. Каждый из них живёт, любит, ест, принимает наркотики, ходит на фильмы. И умирает. Каждый из них умирает. Он использует эту крохотную передышку равнодушия, чтобы вытащить свой телефон. Он знает, какая помощь ему сейчас нужна. Ему кажется, что он видит буквы, но не различает слов, поэтому только надеется, что пишет в правильный диалог. наркоманы и Ники (прекрасная принцесса, любовник бэдбоя и (12) других)

Вилбур, 22:27 шлат

Вилбур, 22:27 пмоги

Вилбур, 22:28 всё плохо

Вилбур, 22:28 шлатт

большой кью, 22:29 так, вилбур ты в норме?

Вилбур, 22:29 нужен шлатт

мечта, 22:29 я его набераю

Вилбур, 22:31 простите пацны

Вилбур, 22:31 не хотел писать сюда

Эрет, 22:32 что ты опять натворил?

Вилбур, 22:32 нич ё

большой кью, 22:33 звучит неубедительно прекрасная принцесса, 22:33 звоню Вилбуру хочется прижать это сообщение себе к воспаленным глазам, как целебную примочку. Когда на его экране вспыхивает «ВХОДЯЩИЙ ЗВОНОК ОТ ‘ПРЕКРАСНАЯ ПРИНЦЕССА’» он берёт трубку, ни мгновения не раздумывая.  — Вилбур, ты…? — голос Шлатта ощущается для него, как спасение, и Вилбур, не сдержавшись, всхлипывает, — Боже мой, даже не буду спрашивать, в порядке ли ты. По дыханию слышу. — Шлатт звучит взволнованным и сонным, — Где ты?  — В больнице. — выдыхает Вилбур, не стесняясь того, насколько беспросветно беспомощный он сейчас. Теперь-то всё будет хорошо. Точно будет, — Около больницы. — поправляется он.  — Что? — Шлатт пугается. Вилбуру немного стыдно, что он его напугал, — Что с тобой?  — Не со мной. — поправляет его Вилбур, — С Дэйвом. Он больше не может говорить. Он дышит часто-часто, как психотик, перебиваясь на мокрые всхлипы. Он слышит, как Шлатт ворчит что-то на фоне и звенит ключами. Вилбур откликается на этот звон, как собачка.  — Блять, Шлатт, пожалуйста, — он всхлипывает, потом ещё раз и ещё, — приходи, я не могу так, я не могу без тебя.  — Вилбур, Вилбур, Вилбур. — бормочет Шлатт, и Вилбур вжимает телефон в ухо с бездумным порывом, — Вилбур. Слушай мой голос. Слушай его. Он не может слушать. Он может только плакать, вымокая в собственных слезах, плакать и задыхаться, задыхаться, пока не задохнется окончательно.  — Вилбур. — говорит Шлатт, — Дыши. Разве Шлатт не может понять, что он не может дышать? Разве Шлатт не может понять, что Вилбур задыхается, что он захлебывается, как где-то там, в параллельной вселенной, он захлебывался в мутной пене воды под мостом, и ничего из этого нет? Ничего, ничего, ничего?  — Вилбур, — требует Шлатт, — вдох. И Вилбур — что ещё остаётся? — вдыхает. Вталкивает воздух себе в горло, точно в отместку. Разве Шлатт не слышит, насколько ему невыносимо?  — Хороший мальчик. — хвалит Шлатт, но тут же сбивается на что-то безумно фырчащее и нервозное — кукольную пародию на человеческий смех, — Блять, это звучало как что-то сексуальное. Вилбур, выдох. Выдох. — он выдыхает настолько шумно, чтобы Вилбуру тоже было слышно, и ещё раз командует, — Давай. Вилбур насильно разжимает свое горло. Выдох вырывается из него почти со свистом.  — Вилбур, ещё один вдох. Вилбур хочет сказать ему, что повторять его имя ничем не поможет. А потом понимает: поможет. Помогает. Вилбур вдыхает.  — Давай, Вилбур. Выдох. Ты сможешь. Он может. Он дышит.  — Умница, умница. Дыши, Вилбур. Тебе нужно дышать. «Что случилось с Дэйвом, Вил?» — слышит он в своей голове вопрос, которого Шлатт не задавал. Но наверняка задаст. Что-то в нём превращается в острый обломок.  — Он убил себя. Он попытался убить себя. Он убил себя. — и он опять не может дышать, он рыдает, как полоумный, а Шлатт почему-то ещё пытается говорить с ним по телефону. Шлатт почему-то ещё не бросил трубку. Совершенное безумие.  — Я еду. — убеждает его Шлатт, и Вилбур слышит в трубке его громкие шаги, — Продержись там немного, хорошо? Главное никуда не езжай. Выдерни ключ из зажигания, чтобы я мог слышать. — Вилбур выдергивает, — Спасибо.  — Пожалуйста. — Вилбур срывается на полубезумный яростный смех, смех на нервах, на костях, не смех, а истерику, но Шлатт смеётся вместе с ним, тихо и напряжённо, и Вилбур, кажется, сможет пережить это. Кажется, он сможет пережить эту ночь. Он хочет попросить Шлатта не сбрасывать звонок, но прикусывает губу, вслушиваясь в звуки на той стороне. Он не хочет быть там, где он есть — он становится ушами Шлатта. Он закрывает глаза и представляет себе картину происходящего: звон ключей, щелчок двери, лязганье замка, торопливый стук шагов по плиточной дорожке, потом дверь машины, заводной ключ. Вилбур, не открывая глаз, вертит свой ключ на пальце, как будто пытается почувствовать Шлатта ещё ближе. Машина Шлатта издаёт приглушённый рык и (скорее всего) двигается с места.  — Пожалуйста, поторопись. — просит Вилбур ослабленно и никчёмно. Он чувствует, как его сердце болезненно мотается по груди. Что-то глубоко внутри него трескается ещё раз, и ещё.  — Я пытаюсь, пытаюсь! — чуть не срывается Шлатт. Вилбур надеется, что он и в самом деле приедет скоро. Вязкий комок из мыслей, соцветие из «блятьблятьблять дэйв сдохнет я сдохну фил сдохнет шлатт сдохнет мы все сдохнем я сорвусь с гребанного моста ясорвусьсгребанногомоста ясорвалсясгрёбанногомоста» расталкивает стенки его желудка. Он мокро и паскудно давится слезами, обнимая телефонную трубку дрожащими пальцами.  — Вилбур, дыши. — говорит ему Шлатт, — Не нужно плакать.  — Я пытаюсь, правда. — всхлипывает он, и внутри него точно прорывает плотину. Он больше не может дышать. Вилбур мотает головой, оттягивая себя за волосы, но новая истерика подкатывает к его горлу. Он думал, что не будет больше плакать. Он не хочет больше плакать. Он давится собственными слезами.  — Я умру, Шлатт? — Вилбур чувствует себя помешанным, до боли в пальцах вцепляется в трубку — единственное связующее звено между ним и Шлаттом.  — Нет, конечно. — обещает ему Шлатт, и Вилбур слушает его так, точно от этого зависит его жизнь, — Ты будешь в порядке. И Дэйв тоже.  — Хорошо. — кивает Вилбур, и сглатывает мерзко-солёные слезы глубже по горлу, — Хорошо. — Ш-ш-ш. Он сворачивается калачиком на сиденье, подтягивает колени к груди и пытается взять себя в руки. Он дышит тихо и прерывисто, жалко хлюпая заложенным носом. Мотор Шлатта на фоне кажется почти успокаивающим, как шум дождя или пение китов. Вилбур достаёт зажигалку из внутреннего кармана своей куртки и глядит на неё. Может, сделать это сейчас? Когда Шлатт не может его видеть? Он проворачивает колёсико большим пальцем, но всё, что вылетает из зажигалки — слабые искры. Он не может заставить себя дожать кнопку.  — Чем ты там щёлкаешь? — напряжённо спрашивает Шлатт. Он почему-то услышал.  — Зажигалка. — не врёт Вилбур.  — В чём дело? — спрашивает Шлатт, — Курить хочешь? Нет: понимает Вилбур. Не сегодня. Если он вскрикнет от боли, Шлатт услышит. Если он даже вдохнет слишком резко, Шлатт услышит. И такая открытость, развороченность перед Шлаттом его ни капли не пугает. Может, потому, что за эту ночь он словно разучился бояться.  — Не, — покачивает головой Вилбур, — просто люблю огонь. Шлатт хмыкает.  — Понял.  — Ты ещё долго? — спрашивает Вилбур, и он звучит так, как будто умоляет, но у него нет сил, совсем нет сил, — Я не могу без тебя.  — Почти на месте. — успокаивает его Шлатт. Вилбур изо всех сил трёт глаза. Он смотрит на себя в зеркале — лицо зарёванное, на голове бедлам, белки красные как кровь. С другой стороны, Шлатту совсем не привыкать к его покрасневшим белкам.  — Томми. — всхлипывает Вилбур. Одно слово, одно имя, маленькое и неказистое, не имеющее никакого смысла без контекста. Вилбур слишком опустошен, чтобы пояснять контекст.  — Томми в порядке. — успокаивает его Шлатт. Вилбур знает, что это не те слова. Томми не в порядке — он подросток, а подростки просто не могут чувствовать себя хорошо. Он подросток, и ему четырнадцать, и все проблемы, с которыми он должен справляться — это двойки по учёбе и равнодушие красивой девочки. Томми четырнадцать, и он достаточно взрослый, чтобы понять, какого это, — когда люди выпивают полпачки «тайленола» за раз или падают с мостов.  — Ровно до того момента, пока я не расскажу ему. — выдыхает Вилбур, и Шлатт наверняка слышит, насколько он сдался. На мгновение Вилбур слышит только их общее дыхание, свое чуть более частое, и отдаленные звуки шоссе. Ему хочется вцепиться зубами Шлатту в небритую щёку и оторвать кусочек, как будто это в самом деле поможет. А что Шлатт? Что остаётся на это Шлатту? Только дышать в телефон, прислушиваться к тонким всхлипам по ту сторону трубки и жать на газ ещё немного сильнее.  — Я у больницы, Шлатт. — повторяет Вилбур, почти прислонив трубку ко рту, словно это поможет Шлатту услышать его лучше, — Ты помнишь?  — Я помню. Здание больницы угрожающе виснет над его машиной всеми своими пятью этажами. Пять этажей, на каждом из которых кто-то умирал, где чья-то рука выскальзывала из другой, любящей, и тот, чью руку отпустили, умирал вместе с ней или с ним. Пять этажей с жертвами передозировок, самоубийств, автокатастроф, намеренных и несчастных случаев, больных и умирающих. Пять этажей мам и пап, бабушек и дедушек, братьев и сестёр, друзей и возлюбленных, в метре от которых погибал самый родной человек. Пять этажей тех, чья жизнь уже никогда не будет прежней. Вилбур с секунды на секунду может возглавить их список. Он никогда не боялся больниц. Иглы казались ему безболезненными, дядьки в белых халатах — забавными, и руку Фила на медосмотрах он держал, скорее, за Фила, которого при виде красного креста всегда пробирала дрожь. Но теперь, когда Вилбур думает, что именно так он может увидеть своего брата живым в последний раз — сгорбленная темноволосая фигура, едва в сознании, на плечах Фила, с половиной пачки «тайленола», болтающейся в пустом желудке, теперь… Кто-то стучит в окно, и он подпрыгивает на своём сиденье с криком, точно проснувшись от кошмарного сна. Лицо Шлатта в окне кажется безумным. И желанным. Он распахивает дверь машины, и швыряет себя в Шлатта, чуть не сбивая того с ног. Он падает ему в руки, он жмётся носом, лицом, плечами к нему, к его шее, к его одежде, к его толстовке, к его запаху одеколона и сигаретного дыма, он вцепляется в его толстовку на спине и просто дышит, глубоко и лихорадочно. Он жив. Он жив, он жив.  — Ну-ну. — только и говорит Шлатт, похлопывая его по спине и осторожно выпутываясь из объятий. Вилбур дышит через слёзы и мелко кивает, как будто соглашаясь со всем, что бы Шлатт ни сказал, — Где ключи от твоей машины?  — На переднем с-сиденье. — выстукивает Вилбур. И Шлатт начинает делать то, в чём он лучше всего. Ничего не спрашивать. Он берёт ключи, запирает машину Вилбура и, обнимая его за плечи, мягко подталкивает его к своему оставленному авто. Вилбур буквально висит на нём.  — Поедем со мной, хорошо? А твоя машина постоит тут ночь. С ней ничего не случится. Вилбур только кивает, проезжаясь по Шлатту подбородком. Он верит ему. И правда, хорошо. Он садится на переднее сиденье автомобиля и закрывает дверцу.  — Ну, я здесь. — Шлатт занимает водительское место и усмехается с лёгким смущением. Вилбур смотрит ему в глаза: глаза у него коричневые, как древесные кольца, и все какие-то игольчатые, и очень, очень красивые. И добрые. У него добрые глаза, как у старушки или русалки. И на Вилбура накатывает всё и сразу: Шлатт здесь, он рядом, он настоящий, реальный: реальнее, чем тот мост, реальнее, чем вода под ним, в которую Вилбур так и не упал — не упал ведь! И Вилбур перевешивается через сиденье — рычаг передач впивается ему под ребра — и рыдает в чертову Шлаттовскую толстовку.  — Вот так, давай, хорошо. — шепчет Шлатт. Вилбур знает, что он плачет в третий раз за вечер, но он чувствует: это не истерика. Это просто слёзы, солёные и мокрые. Как у всех людей. Он чувствует, как мышцы в его организме медленно и напряжённо разжимаются, расслабляются. Он слушает дыхание Шлатта, как колыбельную, и старается не думать ни о чём, кроме того, как же хорошо, что он здесь. Вдох, выдох, вдох. Вдох, выдох, вдох. Вдох, выдох, вдох. И вот он уже в порядке. Он наверняка выглядит ещё хуже, чем прежде, толстовка Шлатта вся мокрая, но слёзы почти высохли. И он в порядке. В порядке. — Прости. — бормочет он, отодвигаясь.  — Ч-ш-ш, не надо. — качает головой Шлатт, — Тебе нужно умыться. — Вилбур только кивает. Опять, — Передашь мне бутылку? Шлатт, кажется, смиряется с тем, что Вилбур больше не отпустит его толстовку, что он так и будет ходить за ним, как утка за пылесосом. Они вместе выходят наружу: ночь как будто стала ещё теплее, ещё более душной, ещё более невыносимой. Шлатт льёт бутылочную воду Вилбуру на руки, и Вилбур умывает своё лицо — вода по-хорошему прохладная, и в какой-то степени даже приводит его в чувства. Потом Вилбур пьёт воду мелкими жадными глоточками, а Шлатт курит, отпуская в небо серый сигаретный дым, как отпускают воздушные шарики. И Вилбур уже дышит совсем сам. Они садятся в машину вместе, и Шлатт заводит мотор. Когда Шлатт выруливает с парковки, Вилбур чувствует, как будто какая-то часть его, как болезненный нарост, навсегда остаётся у больницы. Он чувствует, что оставляет там также что-то важное: он не знает, было ли решение оставить Дэйва правильным; но всё же, выезжая с парковки, Вилбур чувствует себя свободным. Он чувствует себя опустошённым. Встроенное радио недовольно шипит, когда Шлатт подкручивает колёсико свободной рукой. Из динамиков низко гудит какая-то лёгкая лоу-фай мелодия. Вилбур знает, что Шлатт такую даже не слушает, но его мелодия успокаивает. Она звучит как саундтрек из фильма. Вилбур сам чувствует себя как в фильме. Он думает, что в фильме сейчас как раз было бы время для флэшбеков. Момента, где он думает о том, чему его научила сегодняшняя ночь. Он знает, что этот момент, это мгновение, когда он нашёл Дэйва на полу кухни, как ломом вскрыло его грудь и вдовесок посветило туда фонариком. Вилбур узнал, что правда может убить себя… из-за кого-то. Ради кого-то. Сейчас это Дэйв, но потом — кто угодно. Это плохо. Это страшно. Он и правда почти был мёртв.  — Я почти убил себя. — говорит Вилбур, потому что сейчас это кажется правильным, — Почти сбросился с моста. Полчаса назад. Он сглатывает. Шлатт по левую руку от него каменеет. На мгновение его пальцы точно зависают над рулём.  — Господи боже, Вилбур. — Шлатт бросает в его сторону быстрый взгляд, и Вилбур видит, насколько расширены его глаза, — Поэтому ты был в больнице? Вилбур мотает головой, ещё и ещё, пока голова не начинает кружиться, потому что он не может позволить себе думать сейчас. Он настолько близко к метафорической яме, что чувствует, как у него из-под ног сползают и срываются в пустоту маленькие пыльные камешки.  — Нет… — он ощущает, как к горлу подкатывает тошнота, — Дэйв…  — Не нужно про Дэйва. — обрывает его Шлатт, и Вилбур затихает. Шлатт не хочет об этом говорить. Шлатт не хочет об этом говорить. Шлатт не хочет об этом говорить. Эта новость носится внутри его черепа как метель, как мантра, разоружая и успокаивая. Если Шлатту это не нужно, Вилбур не обязан об этом думать. Вилбур не обязан прокручивать эту историю в голове, снова, и снова, и снова, решая, как объясниться. Если Шлатту это не нужно, Вилбур просто… не обязан об этом говорить? Если Вилбуру не нужно об этом говорить, он и не будет. И он не говорит. Они сидят молча, пока дорога мягко растекается под колёсами машины. Лоу-фай мелодия стелется по полу. Вилбур прислоняет голову к окну. Фонари клонятся к нему, как провожающие на вокзале, а потом медленно растворяются в темноте. На небе не видно ни единой звёздочки.  — Не отказался бы сейчас от звёзд. — бормочет Вилбур едва слышно, — Жалко, что их сегодня нет.  — Они есть. — кивает Шлатт, — Ты их просто не видишь, потому что мы в городе. Вилбур удивлённо приподнимает брови.  — Это почему?  — Более яркий источник света — такой, как фонари и окна — перекрывает бледный свет звёзд. — поясняет Шлатт, — Поэтому ты их не видишь. Выедем загород, увидишь.  — Куда мы едем? — на всякий случай уточняет Вилбур. Не то, чтобы он не доверяет Шлатту или ожидает от него последовательности действий в духе «отвезти в лес и выебать», ему просто любопытно.  — Ко мне. Нужно взять кое-что. — коротко отвечает Шлатт.  — А. — кивает Вилбур, — Ладно. Они немного молчат. Фонари всё так же мелькают и кланяются машине. Руки Шлатта всё так же прижаты к рулю.  — Я знаю, это банальный вопрос, — выговаривает Шлатт, — но… почему? Почему ты… — он бросает на Вилбура взгляд, только чтобы стушеваться и добавить, — ну, знаешь. Вилбур почти не всхлипывает. Он делает глубокий вдох, настолько глубокий, насколько позволяют его легкие, потому что он почти уверен, что потом не сможет заставить себя вдыхать вновь.  — Я просто чувствовал, что не справляюсь. И это показалось… лёгким выходом, в какой-то степени. — он прижимает ладони к глазам и негромко смеётся, но это едва ли похоже на смех, — Боже, знаю, звучу как ёбанный подросток.  — Ты и есть подросток. — поправляет его Шлатт.  — Да, — с улыбкой соглашается Вилбур, — но не ёбанный. Шлатт шевелит бровями.  — Хочешь это исправить?  — Что, прям в машине? — почему-то чем смешнее становится Вилбуру, тем сильнее сдавливает горло, тем сильнее мокнут глаза. Он пытается держать себя в руках.  — А тебя что-то не устраивает? — усмехается Шлатт.  — Я здесь не лягу. Я здесь н-не… — он чувствует, как сбивается его голос, как сбивается его дыхание, как слёзы закипают в уголках его глаз, — Н-не… Не п-помещусь… — продираясь через дрожь, договаривает он, и начинает рыдать. И в эту секунду, как будто она не могла стать ещё хуже, у Вилбура звонит телефон. Трясущимися пальцами Вилбур роется в кармане, пока телефон наконец не вываливается на резиновый машинный коврик. Он наклоняется в его поисках, стирая непрошенные слёзы рукавом толстовки, бьётся макушкой о бардачок и наконец выуживает дребезжащий телефон. На экране светится «Филза». Он не помнит, когда успел сменить контакту имя. У Вилбура дрожат руки, как при отходняке. Фил. Зачем может звонить Фил? Только чтобы признаться ему, что Дэйв умер, и что теперь Вилбуру тоже придётся выполнить своё обещание, тоже придётся прыгнуть с моста, чтобы закончить жизнь вместе со своим братом, и предать Шлатта, и оставить Шлатта одного. Только чтобы сказать, что Вилбур своего брата больше никогда не увидит. Шлатт смотрит на него выжидающе, снижая скорость. Телефон звонит.  — Я не могу. — выдыхает он. Его зрачки дрожат, его мысли несутся по кругу и заковывают его в панику, — Я-я просто не могу. Шлатт беспрекословно тянет к нему раскрытую ладонь.  — Давай сюда трубку. И Вилбур беспрекословно вкладывает телефон ему в руку. Шлатт зажимает кнопку вызова и тут же хмурится, и одновременно морщится так, точно глотнул уксуса. Судя по хмурым бровям, Шлатту всё так же не нравится Фил. Судя по кислым морщинам вокруг рта, Фил на него кричит.  — Послушайте, мистер Майнкрафт, ваш сын сейчас в истерике, и если вы не скажете мне, в чем дело… Только спустя пару секунд до Вилбура допирает, что сказал Шлатт, и он заливается визгливым хриплым смехом. Шлатт, не переставая прислушиваться к происходящему в звонке, скашивает на Вилбура взгляд и, не сдержавшись, криво усмехается плотно сжатыми губами. Тон, которым он периодически вставляет свои «да», «ага» и «понял» остаётся, впрочем, абсолютно серьёзным. Наконец он бурчит в трубку «большое спасибо хорошего дня» и отключается. Смех Вилбура затыкается в ту же секунду. Он понимает: сейчас ему придётся услышать ответ. Шлатт, впрочем, вроде не выглядит травмированным. Не выглядит же?  — Ну что? — взволнованно спрашивает он.  — Порядок. — кивает Шлатт, — С Дэйвом всё хорошо.  — Господи! — вырывается у Вилбура. Он поддергивает руки ко рту, словно пытаясь скрыть то, насколько по-уродски шокированным выглядит.  — Ничего, ничего. — говорит Шлатт, — Он, собственно вообще не убивал себя, у него просто случился обморок. На почве голодания и, кажется, обезвоживания. Сегодня уже может быть дома.  — О. — говорит Вилбур, — О боже. И его отпускает. Он начинает много чего чувствовать. Например то, насколько тесно была стиснута его челюсть всё это время. Настолько в машине душно. Как слёзы высыхают у него на щеках. Как Шлатт смотрит на него со смесью тревоги и облегчения. Шлатт… Вилбур приоткрывает окно только чуть-чуть, позволяя свежему ветру ворваться в салон поверх их голов.  — Почему ты вообще решил, что он убил себя? — спрашивает Шлатт, и сейчас он выглядит намного более расслабленным, — Ты мне так и не рассказал.  — Я нашёл его на полу кухни, и там… — Вилбур взмахивает руками с растопыренными пальцами. Он чувствует, как не может объяснить, рассказать, воплотить тот ужас, который он испытал, в словах, — Таблетки… Упаковка была наполовину пустая, понимаешь?  — А она точно была полной до того, как ты нашёл Дэйва? — уточняет Шлатт. «Да» — хочет сказать Вилбур, но в следующую секунду уже сомневается. Была ли она вообще хоть когда-то полной? Какая, которая это пачка? Он смотрит на свои дрожащие пальцы, и чувствует себя так, словно сходит с ума.  — Я… — сдавленно выговаривает он, — Не знаю…  — Ничего, Вилбур, это ничего. — Шлатт успокаивает его, как придурка, как конченного идиота, и Вилбуру почему-то стыдно в первую очередь перед ним.  — Я идиот, да? — вздыхает Вилбур, но это звучит как всхлип, — Я всех переполошил, я всё испортил, я…  — Я бы всё равно приехал. — перебивает его Шлатт, — Даже если бы повод был настолько мелочным, как убить паука на твоей стене. Вилбур хмыкает.  — Никогда не боялся пауков.  — Знаю. — соглашается Шлатт, — Суть в том, что я бы приехал. Потому что я… — он стопорится, а затем неловко-небрежно отмахивается и выдавливает из себя смешок, — Ну, просто потому что вот так! Вилбур откидывается назад на сиденье. Фонари начинают потихоньку редеть.  — Хорошо. — кивает он, — Это хорошо. Дорога несётся всё назад и назад. Вилбур ощущает легкое прикосновение к запястью и машинально отдергивается прежде, чем успевает испугаться. — Это моя рука, Вилбур. — говорит Шлатт, — Ты хочешь за неё взяться?  — Хочу. — говорит Вилбур. И он берётся. И он в порядке. Он в порядке, пока заканчиваются фонари, когда по бокам вместо домов возникают длинные лысые поля, возвещая о том, что они в пригороде. Он в порядке до той самой секунды, пока машина Шлатта не тормозит у его дома, тихого и тёмного. Тогда он понимает, насколько же устал, когда осознаёт, что встать всё-таки придётся. Но он так хочет увидеть звёзды.  — На крышу я тебя в таком состоянии не пущу, — говорит Шлатт, улавливая призывный взгляд Вилбура наверх, — и не надейся. Пойдём потихоньку, мои родители спят. Они заходят в дом Шлатта. Не разуваются, не раздеваются. Пол не звучит никак. Вилбуру кажется, что весь их путь выложен сплошными красными «не». Шлатт вцепляется ему в локоть почти до боли, ведёт его вслепую, а Вилбур следует за ним, переступая неловко, чтобы не отдавить ему ноги. Вилбуру кажется, что он слышит дыхание сквозь стены. Странное желание забежать в спальню, откинуть одеяло, посмотреть, существуют ли вообще родители Шлатта, или он их выдумал, на секунду сковывает всё его тело. Он так давно их не видел. Настолько давно, что это становится почти сюрреалистичным. Человек не может совсем не пересекаться со своей семьёй. Но потом Шлатт тянет его дальше, и Вилбур переступает через это чувство. Шлатт пихает заднюю дверь плечом и почти выталкивает Вилбура наружу. Вилбур так давно не был здесь. Он даже не помнит, что здесь когда-то была песочница. Сейчас она здесь же, ютится где-то посредине, на крохотном пятачке, вся полная сигаретных окурков и древесного мусора.  — Здесь будет отлично видно. Сиди, я сейчас вернусь. — кивает ему Шлатт и исчезает в глубине дома. А Вилбур остаётся. Его голова немного кружится — воздух снаружи холодный и свежий, звёзды далёкие и яркие, как хрустальные капельки, светят ему свысока. Он, повинуясь неясному порыву, залезает в песочницу и садится на колени. Песочница на самом деле чертовски крошечная. Он пропускает сквозь пальцы песок, холодный и мелкий, и пытается представить, что он на пляже. Что хрустальные звёзды отражаются на глади воды. Кривые деревья позади похожи на чьи-то сломанные пальцы, но Вилбуру совсем-совсем не страшно. Он сидит так, утопая глазами в звёздах, пока Шлатт не возвращается со своим верным рюкзаком за плечами. Они снова проходят сквозь дом, Вилбур снова залезает на переднее сиденье и удивляется, как, оказывается, в машине всегда было тепло. Он снимает с себя куртку. Шлатт заводит мотор.  — Пока мы не тронулись, — поясняет он, и начинает копаться в рюкзаке. Вилбур наблюдает за ним с интересом, пока на него не падает колючий синий плед.  — Это тебе. — объясняет Шлатт. Вилбур расправляет его на руках. Мать Шлатта, конечно, постирала его как только узнала, что неугомонные детишки с ним сделали, но кое-где ещё остались следы от нарисованных замазкой звёздочек. Он был хорош, когда был в звёздах. Но Шлатт не останавливается на достигнутом.  — Это тебе… — он протягивает Вилбуру небольшую металлическую фляжку.  — О! — глаза у Вилбура расширяются, на лицо наползает ожидающая улыбка, но Шлатт убирает фляжку обратно в рюкзак.  — …Но на потом. Чтобы у тебя были силы, когда ты пойдешь забирать Томми. Если я зайду в дом, полный детей, соседи вызовут полицию. Вилбур тяжело усмехается.  — Ты переоцениваешь свою ужасность.  — И, наконец, это тоже тебе. — Шлатт передаёт ему гранёный стакан со свечкой.  — У тебя дома есть свечи? — интересуется Вилбур.  — Сам в ахуе. — признаётся Шлатт.  — А это зачем? — он заглядывает внутрь стакана, но там предсказуемо не оказывается ничего, кроме свечки, — Ты всё-таки решил меня трахнуть?  — Боже мой, какой у тебя тон скорбный. — фыркает Шлатт, и Вилбур коротко ему улыбается, — Ты щёлкал зажигалкой, когда я к тебе ехал. Помнишь? Вилбур кивает. Ещё бы не помнить.  — А когда я спросил, — продолжает Шлатт, — ты сказал, что огонь тебя успокаивает. Вилбур кивает ещё раз. Сказал, действительно. Что он ещё мог сказать?  — Поэтому вот тебе свечка. Смотри на огонь, думай о хорошем. Думать о хорошем. Легко сказать. Но о чём конкретно? Шлатт выезжает со своего двора.  — Ещё раз? — Шлатт протягивает ему ладонь, и Вилбур берётся за неё, не раздумывая.  — Ещё. И куда мы теперь? — интересуется Вилбур.  — О, чёрт, совсем забыл! — Шлатт чешет в затылке, — Твой отец, — на этом словосочетании он опять хмурится, — попросил нас заехать за Томми, потому что они с Дэйвом вернутся поздно.  — А он сказал, где сейчас Томми?  — Вроде у каких-то друзей. Вилбур скептически хмыкает. Судя по тому, как Томми ведет себя в последнее время, его словам очень сложно верить.  — Я ему позвоню.  — Ты хочешь, чтобы я сделал это за тебя? — спрашивает Шлатт. Вилбур мотает головой.  — Не, не нужно. Я справлюсь. Он звонит раз (набирать цифры одной рукой неудобно, но он не жалуется), потом второй и терпеливо дожидается, когда длинные гудки оба раза оборвутся на «пожалуйста, перезвоните позже». Вилбур раздраженно хмурится. — Этот гребаный пацан, — цедит он, набирая номер в третий раз. Он сейчас не в том настроении для его фокусов. Он, в конце концов, волнуется. Но на этот раз Томми берет трубку. — Да? — кричит он в телефон, перекрывая звуки громкой музыки где-то на заднем плане. — Ты где? — спрашивает Вилбур, тоже пытаясь звучать громче, чем обычно.  — А зачем тебе? — интересуется Томми. У Вилбура на его интерес нет никакого грёбанного времени, потому что Шлатт поглядывает на него выжидающе.  — Мы приедем и заберём тебя. Фил сказал. Томми цокает языком, и Вилбур чувствует, как на него нахлёстывает бешенство.  — О, тогда на Кудыкиной горе. — язвит Томми, и Вилбуру хочется его стукнуть, — Поищи меня там. Видимо, Вилбур выглядит настолько на грани истерики, что Шлатт толкает его в плечо. Шлатт протягивает ладонь, и Вилбур отдаёт ему телефон. Он ведь и вправду не справляется. Сегодня он может позволить себе немного помощи.  — Том. — строго и серьёзно говорит Шлатт, и Вилбур буквально слышит, как Томми затыкается. Шлатт строгий, Шлатт незнакомый, Томми, наверное, едва его помнит, — Где ты сейчас находишься? — Шлатт внимательно вслушивается в ответ, и Вилбур не завидует Томми. Когда у Шлатта такой голос, кто угодно потеряет желание шутить, — Да, спасибо. — Шлатт отрывает трубку от уха и поворачивается к Вилбуру, — Кто такой Ранбу? Ранбу. Ну конечно. А как же. С каких это пор «Ранбу» — это шифр-слово для «принимаю тяжёлые наркотики с людьми вдвое старше меня»? Вилбур забирает у него трубку.  — То есть если мы сейчас подъедем к Ранбу, мы найдём тебя там? — скептически заявляет он.  — Кто это? — музыка на фоне становится ещё громче, и Томми приходится кричать сквозь неё, но по голосу отчётливо слышно, насколько он впечатлён, — Кто это такой? Вилбур гордо ухмыляется.  — Это Шлатт. — с удовольствием говорит он.  — Почему он так крут? — чуть не пищит Томми.  — Отвечай на вопрос. — строго обрывает его Вилбур. Томми, бесёнок мелкий, показательно вздыхает.  — Да, да, я у Ранбу.  — Отлично. Мы едем за тобой. — и Вилбур сбрасывает звонок, обрывая многочисленные сопротивления Томми.  — Ну и куда мы едем? — спрашивает Шлатт. Вилбур пытается сосредоточиться. Ранбу это брат Ники. Дом Ники. Но вот если Томми там не окажется, а его очевидно там не окажется, куда ехать тогда? В любом случае сначала нужно проверить дом Ники.  — Езжай к городскому музею. — поясняет Вилбур, — Оттуда я тебя сориентирую.  — Ранбу — это тот самый брат Ники? — спрашивает Шлатт. Вилбур смущенно кивает.  — Да.  — Тогда я знаю путь покороче. Закутай себя в плед и пристегнись. Вилбур удивленно приподнимает бровь. В последний раз, когда он об этом слышал, Шлатт и Ники не были самыми лучшими друзьями. С другой стороны, он всегда может чего-то не знать.  — Откуда? — интересуется он, стараясь не звучать напряжённо.  — Пару раз подвозил Минкс. — отвечает Шлатт, и Вилбур со стыдом ощущает облегчение. Он понятливо кивает и откладывает куртку, предварительно доставая телефон. Плед, как и детстве, пахнет нафталином и карамельками, и прячет Вилбура в свой безопасный кокон. Он поджигает себе свечку, и по салону начинает распространяться лёгкий запах воска. В групповом чате есть парочка новых сообщений, и Вилбур чувствует себя обязанным отписаться насчёт того, что с ним. наркоманы и Ники (прекрасная принцесса, любовник бэдбоя и (12) других) фурри, 22:40 И ЧЕГО СЛУЧИЛОСЬ большой кью, 23:17 вы в порядке????? Ники, 00:01 Поздравляю всех с началом нового дня! :) Пожалуйста, Вилбур, напиши, если всё хорошо :( сучка карла, 00:45 даже я немного волнуюсь. сучка карла, 01:26, а не я прибухнул теперь всё за. сучка карла, 01:26 е. сучка карла, 01:27 бись.

Вилбур, 01:54 всё ок

Вилбур, 01:54 кое-что случилось с дэйвом и я испугался

Вилбур, 01:55, но об этом лучше спросить у него лично

Вилбур, 01:55 если кому интересно

Вилбур выключает телефон и подтягивает плед к подбородку. Огонь свечи в его руке в самом деле почему-то успокаивает его. Пока у него есть время, он пытается решить, что же сказать Томми. Как объяснить, обрисовать ситуацию, как выразить словами то, что было, и то, что могло быть? Как не сделать ему непоправимо больно? Как не разрушить его так же, как разрушал себя Вилбур, пока ехал с полумёртвым Дэйвом на заднем сиденье своей машины — методично, по кусочкам? Он так сильно нервничает. Он смотрит на Шлатта, и один его вид заставляет Вилбура расслабиться. И здесь он тоже не знает, почему.  — Ну вот, мы и приехали. — говорит Шлатт. Вилбур удивленно поднимает глаза. Машина уже припаркована на обочине напротив дома Ранбу и Ники. Громкая музыка, доносящаяся оттуда, заставляет внутренности Вилбура сжаться. Почему он решил, что Томми наркоман? Почему он не мог просто поверить ему? Почему он вообще никому не может верить? — Я позвоню Томми. — он снова достает телефон и снова набирает номер. Он звонит раз, другой. Третий. На этот раз Томми даже не думает отвечать.  — Чёртов сопляк. — выругивается Шлатт, и Вилбур понимает, что не одинок в своей нервозности.  — Пойду поищу его в доме. — Вилбур делает глоток из Шлаттовской фляжки и поднимается. Свечу он ставит на бардачок, плед оставляет на сиденье, — Сейчас вернусь. Он заходит на участок. По правую руку от него, на скамеечке, сидит какой-то паренёк в чёрно-белой футболке и бумажной короне из Бургер Кинга на голове, свет от планшета подсвечивает его сосредоточенное лицо. При ближайшем рассмотрении Вилбур выясняет, что это электронная книга. Он читает электронную книгу. На вечеринке. Чем чёрт не шутит.  — Привет. — подсаживается к нему Вилбур, — Ты случайно не знаешь Томми? Такой…  — Громкий блондин? — близко к идеальному описывает паренёк.  — Именно! Можешь найти его для меня? — просит Вилбур, — Пожалуйста.  — Ладно. Я очень ценю вежливость. — паренёк со вздохом закрывает книгу, встаёт (он оказывается до жути высоким) и заходит в дом. Вилбур возвращается в машину.  — Всё ок. — говорит он Шлатту, — Этот парень знает, где Томми.  — Тогда нам остаётся только ждать. — отвечает Шлатт. На третий раз Вилбур берет его руку сам. Цепляет, осторожно и нелепо, уже зная, что ненадолго, точно силой удерживая Шлатта рядом с собой. Он не хочет его отпускать. Он хочет, чтобы всегда было как сейчас, чтобы ему всегда было разрешено настолько же много. Внезапно Вилбур чувствует себя таким усталым. Во рту у него привкус виски и морской воды, в голове стучит кровь, и он просто хочет заснуть и, возможно, никогда не просыпаться. Дверь в дом распахивается.  — Можно мне взять с собой Таббо? — орёт Томми с порога. Таббо висит на его руке так, словно что-то принял, но Вилбур знает, что Таббо всегда странно выглядит.  — Нет! — слабо выкрикивает он. Томми мгновенно отцепляется от Таббо и хватает за руку высокого паренька, с которым до этого говорил Вилбур. Паренёк выглядит не сильно радостным таким поворотом событий.  — Хотя бы Ранбу? Вы же вроде подружились! Так вот, кто этот загадочный Ранбу.  — Нет! — всё так же выкрикивает Вилбур.  — Ну пожа-алуйста! — ноет Томми.  — Томми, залезь в машину. — требует Вилбур, — Быстрее. Даже с такого расстояния Вилбур видит, как старательно Томми закатывает глаза.  — Ладно, ладно, иду. Пока, пацаны! Он прыгает по ступенькам, бегом перемещается к машине и распахивает заднюю дверь.  — Почему вы держитесь за руки? — хитро спрашивает Томми, залезая на сиденье, — Вы что… Вилбур поворачивает к нему лицо. И видимо что-то в этом лице есть такое, что заставляет Томми заткнуться.  — Вилбур? — испуганно спрашивает Томми, — Ты в порядке? Вилбур кивает, закрывая глаза.  — Да. Да. Теперь самое время сказать Томми, что случилось, и лучше не тянуть. Или, возможно, самое время соврать Томми и не рушить ему жизнь? Беспокойство действует на него как лекарства для промывки желудка, и ему кажется, что в голове у него ураган. Сказать или не сказать? Сказать или не сказать? Вместо этого Вилбур срывается и начинает плакать. Опять. Он не знает, откуда в этот раз взялись слёзы, но знает, что не может перестать. Опять. Томми обеспокоенно переглядывается со Шлаттом, по его разумению, взрослым в этой машине.  — Вилбур, Вилбур. — Шлатт осторожно треплет его по спине, и Вилбур чувствует, как слёзы потихонечку иссякают, — Солнышко. Ну ты чего. Кто бы знал, как сильно Вилбура дёргает от этого «солнышка».  — Всё так хорошо, и я просто… — пытается объяснить он, но сам себя обрывает. Голос у него кошмарно дрожит.  — Тихо, тихо. — говорит Шлатт, давая Вилбуру понять, что разберётся сам. Они расцепляют руки, Вилбур забирает с бардачка свечку, Шлатт толкает рычаг переключения передач, — Том. Твоего брата увезли в больницу потому что у него случился обморок. Вилбур просто… Сильно из-за этого напуган.  — Ого. — говорит Томми.  — Да. Поэтому если не хочешь, чтобы тебя нашёл Вилбур на кухне, надо есть всё, что тебе дают. — поучительно сообщает Шлатт.  — А как же конфетки от незнакомцев? — щурится Томми. Шлатт невозмутимо достаёт «сникерс» в хрустящей упаковке из бардачка.  — Будешь? Томми ржёт, как лошадь, его глаза восторженно блестят. Вот кого Шлаттовские выкрутасы точно берут за живое.  — Вилбур, можно?  — Конечно. Шлатт отдаёт ему батончик и съезжает с тротуара.  — Класс! — Томми разрывает упаковку и интересуется, — И куда мы сейчас?  — Только не домой. — бессильно стонет Вилбур. Он не сможет сейчас пройти через кухню. Не сможет себя заставить.  — Хорошо. — совсем не устало выдыхает Шлатт, хотя он, наверное, должен уже утомиться от роли няньки, — Тогда я буду возить тебя, пока ты не уснёшь. Устраивает?  — Ага. — говорит Вилбур. Его всё устраивает.  — Том, тебя отвезти домой?  — Нет конечно! — отказывается Томми с набитым ртом. Ему наверняка настолько весело, что он и думать забыл о Дэйве, — Я тоже хочу кататься. Шлатт сворачивает на дорогу из города, но Томми всё не унимается.  — А почему у Вилбура свечка? А можно мне?  — У меня всего одна. — поясняет неутомимый Шлатт, — Но ты можешь уговорить Вилбура поделиться.  — Вилбур, Вилбур! — Томми дёргает его за край пледа, — Можно? Вилбуру не жалко.  — Держи.  — Ого! Круть! — Томми вертит стакан в руках, — Вилбур, а хочешь фокус со свечкой? Вилбур, ощущая слабый проблеск интереса, разворачивается к заднему сиденью.  — Ну давай.  — Смотри. — Томми проводит пальцем по самой нижней части огонька и даже не кривится, — А? — проводит ещё раз, — А? Совсем не больно!  — Подожди, правда? — искренне удивляется Вилбур, — А почему так?  — Не знаю. — жмёт плечами Томми, — Нам физичка показала. Но сверху больно, а снизу нет.  — Как гей-секс, но наоборот. — вставляет Шлатт, и Томми ржёт. Вилбур уже знает, что ещё один человек из его семьи абсолютно очарован его лучшим другом. Осталось, наверное, только Дэйва к этому культу имени Джей-Шлатта подключить, когда он из больницы выпишется. Если выпишется. «Огонь может не жечь». — думает Вилбур, хотя совсем не знает, куда это присобачить, — «Огонь может совсем не жечь». Наигравшись, Томми отдаёт Вилбуру свечку. Некоторое время он сидит, глядя на пригородные виды, на то, как по полям растекается туман, белёсый, как воск, а потом начинает дремать. Рот у него перемазан шоколадом. Для него это будет, наверное, чем-то в духе весёлого приключения, благодаря Шлатту. Все благодаря Шлатту. И вместо радости Вилбур ощущает укол вины. Что он за брат такой, если не может сам справиться с собственными проблемами?  — Шлатт. — Вилбур едва шепчет, бессильные слёзы собираются в уголках его глаз, но не проливаются вниз, — Мне опять чёт хуёво.  — Отвлекись на что-нибудь хорошее. — советует Шлатт, — Что последнее хорошее ты помнишь? Вилбур поднимает утяжеленные слезами веки. Он заставляет свой обессиленный мозг ворочаться, напрягаясь, отматывать воспоминания, как хрупкую, натянутую кассетную плёнку. Всё дальше и дальше, до сегодняшнего вечера. У него был хороший вечер. Он вспоминает свои мысли, нелепые и светлые. Он вспоминает, как впервые не строил планы, а загадывал на будущее — как желания, как печенье, как записки с валентинками. Он думает о том, что все его предсказания в чём-то оказались правдой. Он действительно умеет заводить друзей. Таблетки Дэйва действительно рабочие. У Томми действительно меньше вредных привычек, чем он думал. Фил действительно выполнил свою отцовскую функцию. Он всё равно не счастлив.  — Ты. — говорит он. И не ошибается. Томми сопит на заднем сиденье машины. Дорога змеится между плешивыми полями.  — Я живу мыслями о тебе. — говорит Вилбур.  — Не надо. — просит Шлатт, — Не надо обо мне. И, вот так — момент окончен, вечер, в который можно говорить всё, что угодно, окончен. Жизнь продолжается, не спрашивая никого. Вилбур должен заткнуться и жить дальше. Он шмыгает носом, издает жалкий печальный звук, и пригородная дорога перед ним расплывается в ничто.