священные вещи, которые я сохраняю (для тебя)

В комнате Вилбура расставлены и разбросаны три стакана, четыре чашки, три миски, одна тарелка и семь пустых бутылок из-под воды. Один, три, три, четыре, семь. Он знает это, потому что совсем недавно пересчитал свою коллекцию — не повод для гордости, но повод задуматься о том, как долго он уже не выходил из своей комнаты. День? Неделю? А сколько ещё так продлится: одинаковые дни, без начала и конца, в которые не происходит ровно и абсолютно ничего? Если бы Вилбуру сказали, что к концу этого дня он будет признаваться в любви, он бы в жизни не поверил. Он знает, что с того самого события прошло уже несколько дней. Он почти уверен, что прошло несколько дней. А может быть, и не прошло, может, он застрял в утре того самого дня, когда проснулся посредине нигде, окружённый белёсым туманом в машине у Шлатта. Томми посапывал на заднем сиденье, Шлатт всхрапывал, так до конца и не сняв ладони с руля и надвинув до глаз свою кепку — видимо, это было его версией маски для сна. Вилбур снял с себя плед, накинул его на Шлатта и осторожно выбрался из машины. Туман был таким густым, что Вилбур едва мог видеть свою руку, если протягивал её вперёд. Он не взял куртку, поэтому немного мёрз; ориентироваться было сложно: у домов были видны только очертания, пятна стен, скаты крыш. Он скитался, потерянный, как иголка в облаке, неловко раскинув руки, чтобы удерживать своё сонное тело в равновесии, и никто всё равно не мог его увидеть. Но он знал, куда ему нужно идти, он точно знал: домой. Фил сказал, что привезёт Дэйва домой. Ему нужно было увидеть своего брата. Но когда он доплыл до дома сквозь туман, когда отворил плечом всё так же незапертую скрипучую дверь, когда разулся и потянулся снять с себя что-то ещё, пока не вспомнил, что куртки на нём как не было, так и нет, он понял: дом пустой. Они ещё не пришли — или уже не придут. Поэтому, чтобы не заснуть, Вилбур ходил кругами по дому: снова и снова, снова и снова. Вся эта часть ночи сейчас кажется ему выдумкой, нелепой галлюцинацией, настолько сонным он был тогда. Вверх по лестнице, по коридору, обратно по коридору, по лестнице, вниз, на кухню. И наверх опять. Когда его отец и брат наконец вернулись, Вилбур облегчённо обнял Дэйва, едва сжимая его в руках, и завалился спать на кухонный диван. А с утра он проснулся почти под пение птиц. Точнее, под звуки Дэйва, который, подсвеченный утренним солнцем, варил себе овсянку. Сам, своими тощими руками варил, сам! Пахло, конечно, омерзительно, но Вилбур от такой близкой к священной картины чуть снова не разрыдался. И вместо того, чтобы как-то адекватно его обнять, расспросить, разузнать, он неловко встал с дивана, кивнул Дэйву, выломал из себя улыбку, поднялся к себе и с той секунды методично и упорно разводил там срач. Уже два дня он почти не спускался, если не считать неловкие полуночные вылазки к холодильнику, как у дамочки на диете. Как будто снаружи, вне его комнаты, начиная от коридора, затем на лестнице, в кухне и всём-всём огромном пространстве вне, заполненном незнакомцами и друзьями, — которые наверняка устраивали что-то шумное и весёлое, полное алкоголя, наркотиков, шуток и других вещей, предназначенных для того, чтобы забыться, выпасть из реальности — его подстерегала кара за все его проёбы. Раньше, когда Вилбур не мог справиться со своими проблемами, не мог заплакать — не оставалось слёз, и не мог закричать — слишком громко, он напивался вместе со всеми ними. Сейчас у него даже на это не оставалось сил. Вместо этого он сидел, опираясь на стену спиной, и пересчитывал пустые бутылки из-под воды в седьмой раз за сегодня. Удачное число. Одна, две, три… Он до сих пор не может поверить, как же страшно ему было тогда. Он не думал, что когда-нибудь в своей жизни переживёт, перейдёт вброд такой ужас, сковывающий его, как тюремные кандалы — одно кольцо на два локтя, одно на два колена. Сейчас ему кажется, что он начинает забывать многие детали из той ночи, особенно того периода, когда он вёз Дэйва, точно его мозг заботится о нём и пытается удалить ему кусочек памяти. Он раньше думал, что память может стираться только если он напьётся, но теперь мозг сам играет в его команде, без внешнего вмешательства. Впрочем, довольно сложно говорить о каких-то командах, когда тот же самый мозг подбрасывает ему кошмары того, что могло бы быть. Когда он просыпается, а кошмар всё не заканчивается, потому что он сам просто не может выкинуть это из головы. Дэйв был в порядке, но где-то еще это не было так. Где-то ещё Фил и Вилбур рыдали на парковке больницы, глядя на то, как в закрытом чехле увозят тело их брата и сына, где-то Томми пришлось переночевать у Ранбу, потому что никто не смог его забрать. Где-то ещё Томми с утра забрал Фил, потому что Вилбур на полной скорости съехал с моста, и местные бездомные с заплетающимися от спирта языками по новостным каналам бормотали о том, что наблюдали, как его кровь подобно нефти растекалась по поверхности воды. Где-то ещё у Фила за одну ночь из трёх остался всего один ребёнок, ребёнок, у которого никогда больше не вышло бы стать человеком. Здесь — всё в полном порядке. Они прошли по краю, по ёбанному лезвию ножа и удержались, выстояли. Но могло быть иначе. Была, конечно, и ещё одна причина. Когда он сидел в слезах, когда он держал свечку на своих коленях, как церковная монашенка, когда он кутался в плед и сжимал его руку — боже, как же много хуйни он Шлатту наговорил. Каждый раз, когда он вспоминал, какую чушь нёс, что плёл размягчённым как от наркоза языком, от отвращения к себе сжимался его желудок. Шлатт так много сил вложил, чтобы вытащить его, чтобы спасти его, а Вилбур вешался на него, как шалава дешёвая, и складывал ему на уши что-то сопливое и сахарное. Гадость. Шлатт никогда… И проблема была даже не в том, что Шлатт никогда не простит его. Простит, конечно, простит — у них обоих были такие моменты, когда их несло и они говорили что-то, что могло бы испортить их дружбу. Но они оба об этом забывали и никогда не пытались поднять эту тему. Потому что они ценили друг друга, они хотели остаться друг у друга, и вообще — какой бред временами не слетает с языка?.. Просто Вилбур, кажется, имеет в виду то, что сказал. А думать такое практически означало плюнуть Шлатту в лицо. Думать такое практически означало сказать Шлатту «такое дело, мужик, я примерно готов послать нахуй нашу дружбу». И неизвестно, что ещё хуже. Но может быть, если бы он попытался, Шлатт бы понял его. Есть шанс, всегда есть шанс. Может быть, если бы Вилбур просто взял и вывалил ему на голову все свои «я» и «люблю» и «тебя» и сказал ему делать с этим, что хочет, Шлатт бы сделал с этим что-нибудь стоящее? Например взял и поцеловал его. Но думать такое означало плюнуть Шлатту в лицо дважды, верно? Вот, почему ему ещё немного кажется, что он застрял в том самом сонном дне. Ему думается, что внутри своей головы он всё так же ходит кругами по одним и тем же скрипучим лестницам. Снова, и снова, и снова. Даже Фил обеспокоен такой переменой в его поведении: он пару раз заходил к Вилбуру, приносил еду, предлагал хотя бы иногда выходить, потому что его это пугает… В какой-нибудь параллельной вселенной, конечно. В этой Фил даже не заметил. Он всего один раз подошёл к двери, спросить, почему Вилбур не ходит в школу, потому что Филу оттуда позвонили; Вилбур сказал, что болеет и немного покашлял, Фил сказал, что «понял», и ушёл. Вилбур, разумеется, на него не сердится: он знает, что Фил должен быть занят уходом за Дэйвом, да и к тому же, когда Вилбур курил траву в своей комнате, Фил не ворвался и не оторвал ему голову, что было… мило. Вилбур, наверное, почти предпочёл бы, чтобы Фил и правда перестал интересоваться его жизнью окончательно, убрав формальные «привет» и «как дела», которыми они раньше обменивались при пересечении. Почти. Он бросает очередной за вечер взгляд в сторону своего фальшивого фикуса. Когда-то в пятом классе Шлатт, на тот момент совершенно одержимый темой лайфхаков, поделился с ним видео на ютубе, где объяснялось, как сделать из растения в горшке настоящий тайник. В собственной комнате Шлатту тайник делать не было смысла — его мама, как он тогда шутил, и бровью бы не повела, если бы он разбросал везде использованные шприцы и бутылки с надписью «ВОДКА», — и поэтому он упрашивал Вилбура расположить ютубовское изобретение у себя. В отличие от большинства Шлаттовских лайфхаков, это показалось Вилбуру реально интересным. Он до сих пор не до конца понимал, как два криворуких подростка, вооружившись искусственным фикусом за десять баксов, клеевым пистолетом, украденной тарелкой и мешком дренажа смогли сделать настоящий реалистично выглядящий тайник, который ни Фил, ни братья Вилбура даже и не думали раскрывать, и который простоял больше шести лет. Вилбуру в пятом классе ни от отца, ни от братьев скрывать было абсолютно нечего, но вот Вилбур с девятого по двенадцатый класс тринадцатилетнему Шлатту был по гроб жизни благодарен. С девятого по двенадцатый класс он подкладывал себе в горшок всякие вкусности, о существовании которых его семье знать было необязательно. Вот, например, сейчас, когда Вилбур всё-таки приподнимает импровизированную крышку тайника, ему открывается вид на отличнейшую упаковку мармеладных червячков с ещё более замечательным сюрпризом в виде дозы конопли внутри каждого из них. Ярко раскрашенный пакетик, что называется, смотрит на него. Он вытащил пачку и завозился, пытаясь распаковать её пальцами и зубами. Все его друзья веселятся, да? Хорошо проводят время? Шутят, смеются, танцуют, возможно, целуются, не переживая о том, что почти проебали самую ценную вещь в своей жизни и вот-вот могут проебать ещё одну? Плевать, да, плевать! У него будет собственная вечеринка. Он нажрётся настолько, что не сможет двигаться, вот, что он сделает. И Вилбур разрывает упаковку и запихивает целую горсть липких червячков себе в рот. И глотает, едва пережёвывая. Стук в дверь заставляет его поднять голову и прекратить нервно дёргать хрустящую упаковку — он не помнит, когда начал это делать. По крайней мере, он не вскрикивает и не подпрыгивает. Возможно, запереться наедине с собой было неплохой идеей.  — Войдите. — не слишком-то вежливо сообщает он. На секунду в нём вспыхивает нервозность, но Вилбур быстро подавляет её. Вряд ли кто-либо из его семьи настолько хорошо знает, как выглядят эдиблсы, чтобы отличать их от обычных сладостей. Сам Вилбур, даже если бы перед ним поставили две упаковки, мог бы их перепутать. Вообще, только два человека в этой семье умеют стучаться, и один из них считает, что марихуана и кокаин - это разные названия одно и того же загадочного Наркотика. Когда дверь открывается, на пороге оказывается второй.  — О… М… — от нервозности Вилбур впихивает в рот ещё одного мармеладного червя и тыкает пальцем в сторону своего стула, — Привет, Дэйв. Хочешь сесть? Его брат легко качает головой. Вообще он выглядит куда лучше, чем до этого: одежда у него чистая, и розовые секущиеся концы сострижены до аккуратного тёмного почти-каре. Болезненная худоба всё ещё на месте, но по крайней мере он не настолько бледен.  — Не, спасибо. — монотонно говорит он, — Люблю удивлять свою семью тем, что я не инвалид. Вилбур, не удержавшись, прыскает.  — Будешь? — предлагает он, указывая на пакетик с мармеладными червями. Только потом он понимает, что фактически предложил брату наркотики. С другой стороны, марихуана вроде как даже в чём-то лечебная, верно?  — И тут вынужден отказаться. — гудит он, — Врачи говорят, что из-за слабого желудка мне пока стоит избегать сладкого и острого. И почему-то Вилбуру кажется хорошей идеей в ответ на эту фразу сожрать ещё двух червей.  — Ну и как продвигается твоё лечение? — спрашивает Вилбур, когда прожёвывает. Он чувствует, что ему не стоит есть сладкое прямо перед Дэйвом, но ничего не может поделать. Он не думал, что заедает нервы, но, видимо, рядом просто никогда вовремя не было еды.  — Потихоньку. — отвечает Дэйв, — Я пытаюсь есть, таблетки пытаются делать в моём организме что-то, о чём я не знаю. А, и ещё мне назначили терапевта, в смысле который психолог. Она прикольная... и заботливая. Я хожу к ней каждый день после школы, но она говорит, что у меня «положительные тенденции», так что мы сможем снизить количество посещений до двух раз в неделю. Мне не так трудно, как она думает. Несложно рассказывать, когда тебя внимательно слушают. Вилбур сжирает ещё одного червяка.  — Понимаю. — Да ни черта он не понимает. Но что ещё можно ответить на такие слова? Как вообще разговаривать о чём-то подробном? О чём-то настолько личном? О чём-то, что чуть не убило их обоих, но что может быть уничтожено, совсем и окончательно, парочкой невкусных медицинских конфеток со смешными названиями, милой болтовнёй и миской овсянки по утрам? О чём-то, что началось с Дэйва, но потом распространилось на Вилбура, как трещины на стеклянном столе, и расщепило его, разрушило, как грёбанный стеклянный стол? Об этом, включающем в себя «что было бы», и «что стало», и другие расплывчатые определения по ту сторону чёрных дыр, где миллион Вилбуров съехал с миллиона мостов под миллионом разных углов?  — Понимаю. — повторяет Вилбур.  — Ага. — говорит Дэйв. После этого они оба молчат. Раньше они с лёгкостью могли болтать часами, так что же случилось теперь? Почему мозгу Вилбура в панике приходится подыскивать подходящую тему? Хотя как будто он не знает, что случилось.  — То есть ты… не пытался убить себя, верно? — спрашивает Вилбур скованно, — Просто уточняю?  — Не защищайся. — спокойно отвечает Дэйв, — Ты имеешь право просить объяснений. Я, честно говоря, всем их задолжал. Повисает пауза. Вилбур чувствует себя обязанным подтолкнуть его.  — То есть? — уточняет он, пережёвывая ещё одного червяка.  — Если ты о том, бахнул ли я таблеток, чтобы закончить себя, как ты, видимо, решил, то нет, этого я не делал. Вилбуру даже в голову не приходит поправлять своего брата из-за того, что он не так произнёс «покончить с собой». Ладно, может, и приходит, но он не совсем бесчувственное животное, ладно?  — Но..? — В какой-то степени, — продолжает Дэйв, — я убивал себя всё это время. Не только тем, что несколько дней совершенно забывал поесть и просто игнорировал боль в желудке. Тем, что я не рассказывал вам, ребят. И не просил помощи. Я был неправ. Вилбур чувствует себя так, словно вот-вот должны пойти финальные титры.  — А ты… — спрашивает он неловко, затягивая в себя ещё одного червяка, — Что-то хотел?  — Просто поговорить. — отвечает Дэйв, — Уж не знаю, почему для этого потребовалось, чтобы я чуть не умер, но теперь я очень хочу узнать, как у тебя дела. — он усмехается, — А то от Томми я пока не получил ничего, кроме «Почему Вилбур не говорил мне, что у него такой крутой парень?». Вилбур усмехается в ответ.  — Это он про Шлатта.  — Ага. — кивает Техно, — Помню. То есть вы наконец встречаетесь? — неловко шутит он. Вилбур мгновенно хмурится.  — В смысле «наконец»? — резко уточняет он.  — Не бери в голову. — быстро отнекивается Дэйв. Когда Вилбур продолжает смотреть на него с тем же напряжённым подозрением, он добавляет, — Ваши со Шлаттом отношения — великая тайна, в которую я лезть не буду.  — Тут нет никакой тайны. — выцеживает Вилбур, — Мы друзья.  — Я понял. — Дэйв почти смущён, — Я не пытаюсь ни на что намекнуть. Честное слово. Вилбур против своей воли опускает уголки губ ещё ниже. Это не проблема, конечно, но почему-то он чувствует себя очень странно, когда кто-то извне пытается описать их со Шлаттом «отношения»; и это чертовски хуёвое «странно», такое хуёвое, что ему хочется закричать, заплакать и напиться одновременно.  — Почему ты, ну… Ничего не рассказывал? — вместо этого спрашивает он, потому что знает: Будущий Вилбур будет ему благодарен за то, что он вытянул из брата на все волнующие Прошлого Вилбура вопросы.  — Ну смотри… — Дэйв неуклюже потягивается и смущённо просит, — Окей, видимо мне всё-таки нужно присесть. Позволишь? — Вилбур, разумеется, кивает, и Дэйв усаживается на стул, — Так вот, представь, что у тебя есть, ну… какая-то черта. Представь, говорю тебе, прям всерьёз. Ты живёшь с этим почти всю свою жизнь, ты думаешь, что это нормально, и никак не связываешь это с тем, что другие дети не делают так же, или не испытывают того же. Потому что одна мысль о том, что ты можешь отличаться от других, когда ты и так немного другой, просто пугает тебя. Но игнорировать ты её не можешь, поэтому ты просто живёшь с этим, как бы банально ни звучало. Но в последнее время… Представь, что оно становится неизбежным. Уже не деталью в твоей жизни, а вообще главным, вокруг чего твоя жизнь вертится. Ты выбираешь себе, что будешь делать и куда пойдешь в связи с этой штукой, что будешь есть и пить, и круг общения у тебя тоже меняется только из-за этой самой штуки. Куда бы ты ни шёл, оно тебя преследует, ты не можешь выкинуть это из головы, и приступы становятся всё сильнее и сильнее. Вот примерно на этом этапе ты должен понимать, что тебе нужен психолог. Вилбур, чертовски знакомый с таким сценарием, понимающе кивает, но мысленно приходит к совсем другому выводу. Что на этом этапе нужно идти и признаваться этой самой штуке по имени Шлатт во всём, в чём только можешь.  — Вот так со мной и было. — заканчивает Дэйв, — Мне всегда было сложно концентрироваться, усидеть на месте, и периодически я совершенно выпадал из пространства, занимаясь чем-то своим, и не слышал даже когда мне кричали. — он грустно улыбается, точно не он сам болен, а этот рассказ — о его неудачном пациенте, — Звучит как обычный активный мечтатель, верно? А как отличить депрессию от грусти? Как понять, это я один раз не захотел поесть или меня уже неделю как тошнит? Вот и… — он разводит руками, — я немного запустил себя. Вилбур ощущает, как от таких описаний у него начинает заходить ум за разум. «Как отличить депрессию от грусти?» Как отличить плохого брата от хорошего, который просто не справляется? Как отличить дружбу от эскапизма? Как отличить дружбу от грёбанной любви?  — У меня голова кружится. — признаётся он, и чувствует вкус ещё одного червяка у себя на языке. Он открывает глаза, и видит, как от упаковки почти ничего не осталось, — О чёрт, нет, серьёзно кружится.  — Что такое? — тревожится Дэйв, — Ты болеешь?  — М-м-м, не… — Вилбур пытается не выглядеть взволнованным, хотя паника потихоньку подтачивает его колени, пока он подсчитывает в уме, сколько ТГК болтается в его организме хотя бы приблизительно, — Просто принял кое-что. Дэйв неуютно хмурится.  — «Кое-что?» — переспрашивает он.  — Не парься, это кое-что не сравнится с кокаином, который я снюхал на прошлой неделе. — отшучивается Вилбур, пытаясь понять, на прошлой ли неделе это было? Нет, точно раньше. Он переводит взгляд на Дэйва: тот смотрит на него с ужасом. Вилбура пробирает дрожь: на него так давно никто не смотрел. Особенно когда он говорил, что что-то принял. Большинство его друзей на эту новость показали бы ему большой палец. И вместо того, чтобы подумать о Дэйве как об отдалившемся от брата неудачнике, Вилбур думает о себе как о конченном идиоте.  — Ты нюхаешь кокаин? — проговаривает Дэйв так, что Вилбур едва узнаёт его голос.  — Всего один раз. — Вилбур поднимает перед собой ладони, ловля себя на том, что дублирует жест Шлатта. Всё упирается в Шлатта, — Я больше не буду.  — Это настоящее «я больше не буду» или ты теперь говоришь со мной, как с Филом? — с презрением, от которого Вилбуру становится жутко, спрашивает Дэйв. Вилбур сглатывает. Голова всё так же идёт кругом.  — Фил вообще-то спас тебя.  — Нет, Вил. — качает головой Дэйв, — Фил повесил кодовый замок на ящик со столовым серебром, как будто я могу вскрыть себе вены ножом для масла.  — Он старается изо всех сил! — вступается Вилбур, хотя толком не понимает, зачем.  — Не в этом дело. — поправляет Дэйв, — Просто это ты меня спас.  — О господи. — выдыхает Вилбур, — А ведь точно. — и у него в голове запускается мысль: Дэйв видит его теперь не только как старшего брата, но как спасителя, как человека, вернувшего ему жизнь, как грёбанного ангела; и этот ангел только что на его глазах признался, что принимает тяжёлые наркотики. От такой ответственности у него подкашиваются ноги, — Нет, нет, я не могу.  — Ты меня спас. — твёрдо повторяет Дэйв, — И я… Чёрт, ты бы знал, как я тебе благодарен. И я хочу помочь тебе тоже. Вот с этой штукой, от которой у тебя головокружение. Говори мне, что делать. Некоторое время они сверлят друг друга взглядами.  — Ты точно хочешь?  — Вил, я беспокоюсь за тебя. — жалобно говорит Дэйв.  — Тебе стоит беспокоиться о себе. — советует Вилбур, как, ну знаете, ангел и спаситель, но его голос дрожит. Это жалко, но с другой стороны он давно потерял свой образ ответственного и заботливого старшего братца; так давно.  — Я и беспокоюсь. — монотонно шутит Дэйв, — Я многозадачный.  — Ох блядство. — шепчет Вилбур, ощущая, как его голова превращается в расплывчатый тёплый суп. У него во рту пересыхает, а в груди шевелится страх, и он машинально отодвигает от себя пакетик с червячками. Сколько он принял? Ему стоило смотреть на граммовки.  — Вилбур? — беспокоится Дэйв, — Тебе от червячков плохо? Что там внутри, кокаин? Несмотря на то, как его кроет, Вилбур с фырканьем смеётся.  — Ты не можешь просто замешать кокаин в желе, глупый. — отвечает он, — Это трава.  — Ты же вроде не можешь умереть от марихуаны, верно? Такой уж Дэйв — всегда смотрит на худший исход. Вилбур рад, что его брат возвращается к нему. Пусть и по кускам, по предложениям, так, словно он пришёл забирать его из ломбарда, и каждую часть нужно взвесить и оценить.  — Нет. — мотает он головой и тут же жалеет об этом, потому что мир вокруг начинает расплываться ещё усерднее, — Но можно позеленеть. — взгляд Дэйва расширяется, и Вилбур вяло отмахивается, — Не проси пояснить, штука неприятная.  — Как я могу тебе помочь? Вилбур вытаскивает из кармана телефон. Это даётся ему тяжело: конечности ватные, и он двигает ими точно сквозь толстый слой воды. Он перекладывает телефон в ладонь Дэйву, и тот соскальзывает ему к запястью. — В заметках список. — видимо, Главный Специалист по Наркотикам всё-таки был прав, когда набрал эту памятку у него в телефоне и заставил Вилбура закрепить её. Как будто этот идиот не всегда прав. Дэйв сосредоточенно хмурится, проматывая вниз.  — Тут сердечко в конце. — сообщает он. Вилбур устало фыркает.  — Не обращай внимания, это стёб. Дэйв перечитывает список ещё раз, и Вилбур терпеливо ждёт, наблюдая за тем, как бегают его зрачки, медленно сползая спиной по стене.  — «Адвилл» достать не смогу, прости, Фил спрятал аптечку. — серьёзно заявляет Дэйв, и Вилбур почему-то осознаёт: оно всё по-настоящему. Забавно: такой тусовщик, как он, ещё ни разу не «зеленел» без Шлатта. Он вообще, как будто ни разу не был беспомощным рядом с кем-то, кроме Шлатта. Ему на мгновение жутко от того, что это скоро изменится. И сейчас он не может даже позвонить Шлатту. Потому что он уверен: одно-единственное последствие того дня, и его буквально разломает, разнесёт на куски. В верхней части своего экрана он замечает семь непрочитанных сообщений от Шлатта. Наверное, просит забрать куртку.  — У меня есть. — Вилбур заставляет свои мысли ворочаться, добывая из-под пола нужную информацию, — В ящике стола. Втором, нет, первом слева. Только воду принеси. Дэйв кивает и исчезает за дверью. Вилбур знает, что сейчас он не может ходить быстро, как ему бы хотелось, и пытается сохранить все это сочувствие к физическим способностям Дэйва до его возвращения. Он старается дышать, игнорируя вязкий вес на его груди, как при сонном параличе, как говорил Шлатт, ручным дыханием. «Приручи своё дыхание» — так он говорил. Всё возвращается к Шлатту, возвращается к дыханию: и он дышит, ровно и размеренно, потому что это то, что сейчас сказал бы ему Шлатт. Потому что это помогает ему чувствовать себя лучше. Дэйв возвращается с перечницей, упаковкой апельсинового сока, бутылкой воды и стаканом. Он открывает нужный ящик — Вилбур наблюдает, как подскакивают его брови при виде окурков от косяков, которые Вилбур из-за невозможности выкинуть складывал туда же, — а затем хватает нужную пачку. Он отдаёт Вилбуру всего одну таблетку «адвилла», но Вилбур, честно говоря, согласен и на это. Он глотает её, не запивая, и потом раздраженно ждёт, пока Дэйв нальёт сок в стакан. Почему нельзя просто пить из упаковки?  — Предупреждаю, это будет некрасиво. — хрипит Вилбур, отставляя выпитый в три глотка стакан, — Ёбанный ад. Ёбанный стыд. Дэйв улыбается неловко и тоже садится к стене.  — Ничего, как-нибудь потерплю. Они сидят рядом и молчат. Вилбур дышит сипло и вручную. Вдох и выдох. Выдох и вдох. «Приручи своё дыхание».  — Я ненавижу, когда это случается. — говорит Вилбур. Ему вдруг кажется, что это не то, что он имел в виду. Как будто он имел в виду «я ненавижу себя».  — Догадываюсь. — отвечает Дэйв, очевидно, чтобы ответить хоть что-то, — Выглядишь не очень.  — Блядство. — выдыхает он и заставляет себя отпить ещё немного сока. Он кладёт голову брату на грудь в попытке повторить то, что делал бы: Дэйв гораздо более тощий, чем Шлатт, и Вилбур затылком точно может прочувствовать все его ребра. Он вкладывает свою руку в его: ладони у его брата меньше, чем у Шлатта, и далеко не такие тёплые, а ещё у Дэйва более гладкие контуры пальцев. Вилбур не знает, зачем ему от подсознания эта информация. — Ты знаешь, что всегда можешь поговорить со мной? Вилбур хочет сказать: «нам не о чем говорить». Или ещё хуже: «мне кажется, если я с кем-то заговорю, это будет о Шлатте».  — Это твой психотерапевт так советует? — вяло усмехается он.  — Знаешь, Вилбур, у меня в комнате есть тумбочка, на которой у меня обычно стоит чашка с водой. — спокойно отвечает Дэйв, — Пока я болел, я случайно проливал на неё воду, поэтому просто клал сверху пару салфеток и забывал убрать их, а кружку ставил поверх. Мне казалось, что я так всего пару раз сделал. Но несколько дней назад, когда я прибирался, я снял с этой тумбочки слой толщиной с палец. Честно. Проблемы они иногда как эти салфетки: ты их не замечаешь, но, когда начинаешь разбираться, их чертовски много. Я бы хотел тебе с этим помочь.  — Смерть любого превратит в философа или только ты такой? — продолжает шутить Вилбур, потому что не знает, что ещё делать, когда кто-то кроме Шлатта прав. Сказать Дэйву ещё одно «да»? Дэйв смотрит на него всё ещё взволнованно и серьёзно, и Вилбур уступает, — Хорошо, я поговорю с тобой, если что-то будет не так. — врёт он. Что он скажет? «Я хочу умереть» человеку, который пытался убить себя? Это ёбанный эгоизм. Дэйв кивает.  — Ага. Вилбур пробует вдохнуть поглубже, но только закашливается. Он ощущает накат липкого безвкусного кайфа, как тело становится горячим, а затем переваливается в холод. Его трясёт, а он думает только о том, как же он мечтает, чтобы ему наконец стало никак. Как будто всю свою жизнь он провёл в стремлении к этому «никак». Хорошее для него всегда было слишком хорошим; а плохое, разумеется, слишком плохим. Как будто только в нейтральном, сером, в нигде он мог быть по-своему счастлив. Или если бы он сказал Шлатту «люблю», и «тебя» и «я», и потом всё было бы хорошо. Или если бы его хотя бы перестало так трясти. — Тебе просто надо отоспаться. — говорит Дэйв так, словно сам до конца в это не верит. Ещё бы, откуда ему знать, что делать, когда человек рядом с тобой переживает мини-смерть? «Мне нужно запереться в своей комнате ещё на недельку».  — Не уверен. — бормочет он дрожащим голосом. Однажды он заснул, позеленевший, потому что думал, что вероятность того, что его вырвет во сне, меньше. Ему приснилось, что за ним идут копы, целая толпа копов с резиновыми дубинками и металлическими наручниками со всех сторон, как крысы в канализации, и он задыхался от страха, но никак не мог заставить себя проснуться. Его разбудил Шлатт. Это был маленький кусочек ада, но даже такой маленький кусочек он не хотел бы повторять. Но Дэйв воспринимает это по-своему.  — Может, хотя бы попытаешься заснуть? И у Вилбура нет сил сопротивляться.  — Ладно. На груди раскладывает пожитки неподъемная тяжесть. Он задаётся вопросом, насколько это на самом-то деле отличается от смерти. Точно так же, как он спрашивал себя, насколько далеко от смерти голодный обморок. Он уже знает: недостаточно далеко. Ближе, чем ему хотелось бы. — Я буду рядом. — говорит ему Дэйв. — Ладно. Он закрывает глаза. Странные цвета и формы валяются на его веках, как разжиревшие поросята. Тогда он открывает глаза. Он вспоминает, что забыл кое-что очень важное. — Я люблю тебя. — говорит ему Вилбур. Говорит — и точно знает, что брат его слышит. Это — его первый шаг. Первый шаг к чему-то очень-очень важному. — О, м, — говорит Дэйв, — здорово слышать это… От тебя. — он неловко усмехается, — Я имею в виду, ты в последнее время… ну, и сам знаешь. Короче, я тоже тебя люблю. — Классно. — улыбается Вилбур. И зажмуривается. Может, этот раз и правда будет другим.