священные вещи, которые я сохраняю (для тебя)

Вилбуру кажется, что он умирал уже очень, очень давно, но наконец подступил к смерти по-настоящему близко. Раньше у него побаливали конечности, сипело дыхание и было херово существовать трезвым. Потом всё стало хуже, хуже, ещё хуже, и теперь… Он может физически ощутить, как разлагается. Он не убирается, не принимает душ, не меняет одежду. Всё вокруг него покрыто слоем пыли. Он не хочет спать, но спит, он не хочет есть и не ест. В тех редких случаях, когда он поднимается с кровати, его шатает настолько, что ему приходится стоять на месте и ждать, когда тёмные пятна расползутся по углам его зрения. Тогда он может двигаться. Чаще всего он не хочет. У него нет никакого расстройства пищевого поведения, конечно нет. Просто иногда он забывает поесть. Иногда. Просто иногда он насильно отпихивает мысль о том, что стоило бы поесть, в самый дальний край своего мозга. Просто пару дней назад он начал курить, потому что никотин подавляет голод. Ему просто не очень нравится есть, вот и всё. Нормально? Конечно нормально. Ему не больно. Ничто не охватывает его с головой, ничто не погребает его под собой, ничто не собирается взорваться внутри него и сжечь его изнутри, как дефективную атомную станцию. Всё это было раньше. Сейчас Вилбур ощущает себя жёстким, как негнущаяся выбеленная ткань, провонявшая хлоркой. Он неотапливаемый, он холодный, он совершенно бесполезный. Он заброшенный, как бывают заброшены бетонные здания, как бесплатная мебель на обочинах дорог. Он ничего не чувствует. Он мёрзнет. Он знает это чувство по имени. Это апатия. Ему совершенно всё равно на то, что никто не беспокоится о нём. Никто не вскрыл его дверь, не разбил его окно, не растормошил его плечи, не разодрал его грудную клетку зубами, чтобы проверить, бьётся ли ещё сердце. Никто не придёт. Вилбур не помнит, где его телефон. Возможно, он разбил его. Он больше не мучает себя. Он не принимает полусмертельные дозы наркотиков и не пытается чинить своих братьев. У него на это нет никаких сил. Он просто не выходит из комнаты и не ест. Он сидит целыми днями у стены или лежит, вяло смотрит в стену или вяло листает приложения, или заставляет себя напиться в попытке ухватить хотя бы искорку былой радости. Но вместо этого он смотрит на стену пьяным. Небольшое разнообразие. Он остался где-то в прошлом жизней всех окружающих его людей, и не может заставить себя волноваться об этом. Всё кажется таким далёким. Друзья, семья, даже его собственное тело кажутся маленькими точками в углу белого-белого листа, неживыми и чуждыми, существующими в какой-то очень далёкой параллельной вселенной. Когда Вилбур спускается вниз, его каждый раз подташнивает от мысли, что он, немытый и неживой, будет существовать в этом пространстве, в котором будут другие, кроме него, люди. Он не хочет, чтобы люди превращались в кого-то, кроме точек. Кого-то большого, подвижного, разговорчивого на множество резких голосов. Спрашивающего, как у него дела. Вилбур не хочет, чтобы у него спрашивали. Ещё меньше он хочет отвечать. Он хотел бы просто исчезнуть, пропасть между этим мигом и следующим, затесаться посредине и растворить своё слишком большое, слишком гнилое тело в успокаивающе белой кислоте. Стереться из воспоминания каждого, кто когда-либо знал его, заставить не вспоминать о нём, не разговаривать о нём, не произносить его имя в разговорах с друзьями, не произносить его наедине с собой. Никогда. Успокаивающее и белое, как кислота, никогда. Он часто ощущает себя трупом. Пятном на ковре со странным запахом из тру крайм*-документалок, кровью на стенах и потолке отельного номера, над которой будут, перешептываясь, трудиться уборщицы, кровавым мясом в одежде в кустах центрального парка, тяжёлым телом на полу общественного туалета. Он — мускулы и сухожилия, плоть и кости; вены пронизывают все его тело от сердца до пальцев ног. Он лежит без сна по ночам и считает промежутки между ударами в груди — постоянное напоминание о том, что он всё ещё здесь. Но он не верит, что жив. Этот труп — не его, настоящий он смотрит снаружи с явным выражением брезгливости на лице. Он нашёл себя утром на пляже, обезглавленным и раздавленным, он снял с себя кожу, он залез в свои мысли. Ему до боли плохо в собственной бесформенной туше. Чьи руки делали вещи, о которых у него больше нет сил жалеть, чья кожа покрыта синяками на спине и помечена ожогом на запястье, чье тело он украл и поселился внутри? Скорее всего, кого-то крайне паршивого. Отдаленно, очень отдаленно Вилбур осознает, что впал в худший депрессивный эпизод в своей жизни. Это просто объяснить — трудно сдвинуть скопление мышц с кровати на пол и с пола на кровать. Трудно хотя бы приподнять голову со дна той выгребной ямы, в которой он лежит. Он не хочет подниматься. Когда он разрушал себя, больная, извращенная часть его сознания нашептывала ему о том, как он заслуживал всего этого. Сейчас он даже не знает, чего заслуживает. Может быть, да, может быть, и нет. Сложно думать о таких вопросах, когда он теряется в мясных складках собственного тела. В первое мгновение облегчения, когда он просыпается утром и наконец может сделать полноценный вдох, чтобы почувствовать, как сильно воняет тарелка с прокисшей лапшой, о которой он забыл когда-то в непонятном прошлом, когда ему удаётся встать на ноги и надеть на себя кеды, он идёт и покупает кокаин. Он не знает, что ещё делать. Он хочет веселья, хочет головокружения американских горок, хочет вкуса новизны на кончике языка. Хочет чистого счастья, которое он испытал в ту ночь почти месяц назад. Он хочет звездный свет, мед и сахар, хочет чувствовать себя, как тогда, ярким и тёплым, таким лёгким-лёгким-лёгким, что его можно подержать на ладошке, можно проглотить его целиком и выплюнуть обратно. Или хотя бы блёклую, мелкую, безвкусную кальку этого, которую может предложить ему его нынешнее состояние. Он находит заначку в ящике своего стола, он заставляет себя пройти через кухню, он не смотрится в зеркало. Он и так знает, что наверняка сбросил вес. Он и так чувствует, как безразмерным мешком висит на нем собственная одежда. Зачем эти лишние церемонии? Солнце режет глаза, по-ядовитому яркое, и Вилбуру кажется, что оно по клеткам сжигает его кожу. Раньше он, может быть, сказал бы, что ненавидит его, что не выносит его, что солнце его раздражает. Сейчас эти чувства для него — слишком много, слишком сильно. Сейчас он может только констатировать факты. «Солнце делает мне больно. Каждый раз, когда солнце встаёт, а я ещё не ложился, мне виновато и тяжело. Но я бы не возражал, если бы оно взорвалось и убило нас всех». Обычные мысли. Он больше не чувствует счастья. Он весь — дыра, и он не думает, что даже с точки зрения законов физики можно заполнить дыру настолько большую. Хотя, конечно, он никогда не слушал на физике. Он помнит, что когда-то давно клялся, что это был последний раз; помнит, что ему было очень плохо после того, что он принял. Но ему сейчас плохо, всегда плохо, всё время, без перерывов на еду или сон, и ему нужно хоть что-то хорошее. Ему нужно почувствовать радость снова. Он помнит, как клялся, что больше никогда не станет пробовать кокаин; он лгун, он плохой человек, но когда он оказывается на пороге грязного фургончика, адрес которого дал ему Фанди, он стучит в дверь. Может быть, это плохая идея — запоздало мелькает в его голове, когда он слышит шаги за дверью. Может, стоило написать в первую очередь, предупредить, что он придёт? Подсознательно Вилбур почти рад этой вспышке страха — первой настоящей эмоции за очень, очень долгое время. Он не считал дни. Если его страхи оправдаются, это будет его последней радостью в жизни. Дверь открывается.  — Привет? — голос человека на пороге невообразимо глубокий, а рот и нос закрывает чёрная бандана. Фанди называл его Трупом. Обращаться к незнакомому человеку по никнейму впервые кажется Вилбуру до тошноты странным.  — Э-э, привет, я, э-э, друг Фанди? — на секунду Вилбуру кажется, что он ошибся, или что дилер не помнит парня с рыжими волосами, который когда-то давно покупал у него кокаин, чтобы повеселиться с друзьями и разрушить Вилбуру жизнь; но тот лишь спокойно кивает.  — Проходи. — он открывает дверь шире, и Вилбур входит внутрь. Непримеримая тяжесть, вшитая в грудь, сдавливает его лёгкие с каждым шагом всё сильнее. — Первый раз?  — Покупаю — да. — отвечает он невозможно спокойно.  — Сколько?  — Четверть грамма, наверное. — Вилбур равнодушно размышляет о том, насколько близко он подобрался к смерти. Он в фургоне наркотороговца, у которого, скорее всего, есть оружие, покупает кокаин, малейшая передозировка которого заставит Вилбура заснуть и никогда не проснуться. Даже если всё это не сработает, он может вернуться домой, открыть свой ящик с таблетками, собрать красивую, разноцветную коллекцию, а потом запихнуть их в горло, лечь на пол и закрыть глаза, — Сколько?  — Сорок. — отвечает парень. Вилбур умирал уже очень давно, но, наконец, смерть стоит у каждого из его выходов.  — Не хочешь купить сразу грамм? — бесстрастно уточняет дилер, — Избавит от необходимости приходить ещё раз. Парень точно уверен, что Вилбур вернётся. Зависимости возникают слишком быстро, чтобы у наркодилера была возможность гадать. Вилбур не видит смысла сопротивляться.  — Давай.  — Тогда сто шестьдесят. — тон звучит всё так же равнодушно. Мокрыми от тревоги пальцами Вилбур отсчитывает восемь двадцаток из кармана, стараясь не показывать нервозность или количество денег, которые у него есть. Он даже немного удивлён, что ещё жив. Дилер забирает купюры у него из руки, и Вилбур ощущает одновременное облегчение и тянущую тоску от того, что всё это почти закончилось.  — Постой здесь. — парень уходит вглубь комнаты и начинает возиться с чем-то, чего Вилбур не видит из-за приглушённого освещения. Вилбур постукивает ногой в ожидании, глубоко засунув руки в карманы толстовки. Он острее, чем раньше, ощущает, как близкие ему люди движутся вперёд в каких-то гигантских взрослых масштабах будущего, безграничного, как голубое небо. В тысячу раз сильнее понимает, насколько же сильно он застрял. Техно посещает терапию, Томми готовится к SAT**, а Вилбур стоит посреди грязного полутёмного фургона и болит, болит, болит, как гнилой зуб, пока солнце точит носок его потрёпанного конверса. Что он здесь делает? Он хотел счастья, он хочет счастья, но это совсем не то, чего он хочет. На долю секунды ему кажется, что он мог бы сделать то, что должен, то, что правильно, да чёрт — даже то, чего он хочет: он мог бы открыть дверь и уйти, убежать далеко-далеко, и никто не стал бы его догонять. Но парень возвращается. Парень протягивает Вилбуру пакетик с белым порошком. «Нет». Давай. «Извини, я не могу». Скажи это. «Извини, я не могу его взять». Скажи это. «Извини, я не могу его взять. Вместо этого я могу выучить здоровые способы борьбы с депрессией. Или записаться на лечение. Или рассказать кому-то о своих тупых дерьмовых чувствах. Мне не нужен кокаин. Мне нужна помощь». Давай.  — Спасибо, чувак. — говорит Вилбур. Онемелые руки, не его руки, чужие руки, которые он нашел на пляже, отрезанными от неопознанного тела в одежде без ярлычков, забирают пластиковый пакетик из чужой руки, запихивают его в карман толстовки и выталкивают Вилбура из чужого фургона обратно, на свет. Он никогда не умел говорить «нет». Или останавливать других людей, или отказываться от предложенного, или прекращать депрессивную нисходящую спираль. Или удерживать себя от того, чтобы заходить слишком далеко. Есть всего одна вещь, в которой он хорош, и это — молчать, когда стоило бы открыть рот, и эта вещь до основания разрушает его собственную гребаную жизнь. Дверь, захлопнувшаяся за ним, ощущается как финальный кадр, как объявление последней остановки в метро, как щелчок заводного ключа машины человека, чья дорога свернула к обрыву, а он всё не переставая жмёт на газ. И этот человек уходит.