священные вещи, которые я сохраняю (для тебя)

Вилбур сделал много тупых вещей в своей жизни. Действительно много. Он не преувеличивает, чтобы унизить себя, или чтобы доказать, что он достоин смерти больше, чем он уже верит, что достоин. Он имеет в виду саморазрушение и поиски саморазрушения, имеет в виду косяки и сигареты, зажатые между его зубов, которые он неоднократно бросал и начинал заново, он имеет в виду вкус алкоголя, волной скатывающийся по его горлу с языка. Он имеет в виду ожог на своём запястье, пятнышко, которое он когда-то оставил в глупом, странном и болезненном порыве. Он имеет в виду прогулы, обманы и недомолвки; то, когда он притворялся, что ему лучше, чем есть, или хуже, чем есть, чтобы его пожалели или его не трогали. То, когда он держал в своей руке руку совсем чужого себе человека. Тогда он тоже обманывал себя. Господи, ну почему он так облажался? Кто вообще… Делает такие вещи? Звонить своему другу, чтобы предложить умереть рядом с ним? Бред! Он давит на газ сильнее, пока окончательно не выходит за пределы разрешённой на участке скорости. Мимо проезжает табличка «Осторожно, съезд к воде!». Затем «Осторожно, крутой обрыв!». Вилбур не сбавляет хода. Он потратил своё время на противоположность того, что ему было нужно, а теперь, когда ему нужна поддержка, у него нет сил всё это исправлять. Гора его проблем — неподъемная, тяжелая, бесконечная, и ему хочется лечь и лежать при одной только мысли о том, насколько она огромная. Он сам испортил свою жизнь, но это больше ничего не значит. Скоро это закончится. Жизнь — это дорога от рождения до смерти, но Вилбуру повезло: он знает короткий путь. И — на этом всё! Финальные кадры, весёлые титры, актёры, режиссёры и долбоёбы хлопают, обливаясь слезами по всему лицу. Прощай, жестокий мир! Прощайте, друзья! Прощай, дурацкий дерьмовый алкоголь и дешевые сигареты, прощай, солнце, прощай, луна, прощай, всё! И пошло ты! Он так ненавидит все это. Под парализующей апатией он так зол, что не знает, что с этим делать. Когда он умрёт, куда уйдёт вся его злость? Она вытечет из его тела, как кислота, вместе с кровью, и потом, наверное, отравит рыб. Они повсплывают на поверхность, вздуваясь белесыми брюшками, и потом волны и камни превратят их безжизненные тела в мокрую кашицу. В месиво из кожи и потрохов. С его трупом, возможно, произойдёт примерно то же, когда он спрыгнет. Он искал смысл в мире, в котором его не водилось так же, как не водилось синих жирафов, фиолетовой моркови и лучших друзей, оба из которых считают друг друга лучшими. Тебе грустно, а потом ты умираешь. Тебе грустно, а потом ты умираешь. И больше там совсем ничего нет. Когда крики чаек становятся оглушающими, а от озонового запаха морской пены начинает свербеть в носу, Вилбур сворачивает на утес. Колеса его машины скребут по неровному камню, когда он выезжает почти к самому обрыву. Он тормозит, заглушает мотор, вытаскивает ключ и долбит дверью. Чайки орут так, словно что-то разрывает их на кусочки. И всё равно: их вопли заглушает рёв волн снизу. Он идёт к самому краю обрыва так быстро, что почти срывается на бег, заставляя себя не останавливаться. Заставляет себя посмотреть вниз. Гигантские волны с рёвом, шумом и хлёстом, как обезумевшее от боли животное, швыряются грудью на выступ скалы. Острые камни цепляют на зубья пену. В тысяче метров от него, внизу, а может меньше, или больше, в отчаянной попытке вырваться бултыхается пластиковый пакет. Звенящие волны треплют его внизу, на каменных зубьях, протаскивая его по камням снова, и снова, и снова. «Видишь, — говорит он сам себе успокаивающе, — даже если ты не умрёшь от падения, волны сделают своё дело. Они просто ударят тебя головой о скалу так сильно, что череп расколется, и ты захлебнёшься водой и умрёшь так быстро, что даже не успеешь заметить это». «Видишь, — успокаивает он сам себя, — Всё, как ты хотел». Горло у Вилбура сухое, а вода внизу такая холодная и мокрая, что пыль, кажется, долетает до его лица. Он сглатывает. И не двигается с места. Ему бы хватило одного шага. Всего одного — и он бы переступил через обрыв. Одного-единственного. Но он не сдвигается. Сердце колотится у него в ушах. Оно колотится, отбивая такт, сотрясая всё его тело до основания, как могучий жалкий колокол. Он стремился сюда, он бежал сюда, он ехал сюда со скоростью тысячу километров в час. Он выбросил телефон, он оставил свою семью, он стоит здесь, и… Ему страшно. Ему очень, сука, страшно. Он стоит на самом краю обрыва и не может сделать самый последний шаг. Он бы хотел, очень хотел, правда: при мысли о том, чтобы избавиться от всех своих проблем вот так, сразу и навсегда, избавиться от себя, маленького и ненужного, у него на глаза наворачиваются слёзы. Было бы хорошо. Так хорошо. Он убеждает себя в том, что уже слишком поздно. Что поворачивать назад сейчас было бы жалко и глупо, что все посмотрят на него странно, и что это — стоящая причина, чтобы сбросить себя с обрыва и превратить всего себя в ничто. Он позволяет себе ещё пару секунд веры в то, что он в самом деле сегодня прыгнет, а затем делает шаг назад. Он отступает и отступает, пока не уверен, что находится на твёрдой земле. Тогда он ложится на камни, твёрдые и неудобные, впивающиеся ему в спину, и в голову, и в руки, и закрывает глаза. Наступает мертвая тишина. Ветра больше не слышно, но Вилбур улавливает, как волны отдаленно и методично бьются о скалы в такт его сердцебиению. И он начинает вспоминать. Он думает об облаках. Он думает о том, какие они красивые, если смотреть на них с крыши, на закате — что они цвета чьих-то разрумянившихся от смеха щёк. Он думает о том, как хорошо под колёса машины стелется дорога, когда ты едешь, и тебе не нужно никуда сворачивать, и все окна открыты, и твой надоедливый глупый брат кричит что-то из «Modern Baseball», хотя песня уже закончилась. Он думает о том, как хорошо, наверное, когда твой надоедливый младший брат идет к тебе за советом, когда он считает тебя другом, когда ты намеренно пишешь предложения с ошибкой, чтобы он исправил твою ошибку и был необычайно горд и доволен собой. Он думает, как просто приходить за него в школу, чтобы выслушивать о его проблемах, и «мальчик неглупый», и как хорошо, когда по дороге домой тебя называют «лучшим». Он думает, как хорошо спасти своего среднего брата, чтобы твой младший брат не остался совсем-совсем один, когда ты бросишь его навсегда. Он думает, как хорошо, когда твой средний брат выжил, чтобы ты мог подняться к нему рано утром и посмотреть, как он бережно протирает от пыли свою старую коллекцию аниме-фигурок. Чтобы он заметил тебя, и ты подошёл, и вы обнялись, просто потому что теперь он обнимается чаще: как будто пытается восполнить то, что почти потерял. Он думает: как хорошо, что его дверь теперь всегда приоткрыта, и что он стирает свою одежду, и что он завёл цветок. У цветка сложное имя, и он держится молодцом. Даже не думает засыхать. Вилбур думает: как было бы хорошо, если бы у них всех появилось больше цветов. Хотя Томми свой наверняка опрокинул бы. Он думает об облаках, и небе, и коровах, мимо которых ты проезжаешь, и птицах, которые гадят тебе на рюкзак, и о переполненных кампусах колледжей, где никто тебя не знает, о маленьких кафешках и о невкусной еде, о поджаристых корочках и теплых объятиях. Он думает о Филе, который всегда был рядом, на фоне, незримо, но который всегда был бы здесь, для него, если бы Вилбур к нему подошел. Он думает о Томми, бесшабашном и невзрослеющем, готовом на любую авантюру, которую предложит ему Вилбур, если бы только он предложил. Он думает о Дэйве, который никогда не запирает свою дверь, чтобы Вилбур мог зайти к нему и поговорить о чём захочет, потому что для человека, который почти умер, в этом мире уже не осталось ничего глупого или страшного. Если бы Вилбур собрался поговорить с ним. Он думает о Шлатте. О Шлатте ему достаточно только подумать. Он думает о придорожных кафешках, с их липкими полами, сломанными музыкальными автоматами, супами с бляшками жира на них, приборами, пахнущими металлом, кружевных салфетках и плохом кофе. Он думает о размокшей от масла горочке блинов на бумажной тарелке, он думает о наборе — два ножа, две вилки и кленовый сироп. Он думает о том, как весело отдирать крышку бутылки с её засахаренного горлышка, как поливать блинчики сиропом, как поднимать глаза на усталую официантку с кофе… Как хорошо смеяться так сильно, что дыхание встаёт в горле, до фырканья, до писка, как наваливаться на стол и стучать ладонями, когда так сильно хочешь что-то сказать, что не хватает слов. Как хорошо наблюдать, как человек напротив давится от смеха, как кусочек блина падает на скатерть, и как хорошо от всего сердца, от всей любви называть его отвратительным. Как хорошо продолжать свою приевшуюся шутку, несмотря на сипящее «Вилбур, хватит!» сквозь потоки хохота и слёзы на глазах, и как здорово падать на стол от смеха, а потом переворачивать обессиленное лицо на щёку и смотреть на человека напротив так, снизу-вверх, в ореоле дешёвых белых ламп, на мешанину завитков волос и игольчатых темных глаз, самого, самого красивого. И он думает о том, какого это — взяться за руки. И он думает о том, какого это — поцеловаться с человеком, в которого ты действительно влюблён. И он думает, какого это — любить. И он думает, какого это — быть частью своей семьи. И он думает, какого это — смотреть вниз, на волны и скалы, и просто наслаждаться видом, и не чувствовать ничего, кроме красоты. Хорошо. Больно, и хорошо. Он плачет. От мысли, что он мог бы лишиться всего этого, что мог бы не испытать этого никогда, он плачет. Он плачет настоящими, горькими слезами, горячими дорожками стекающими у него по щекам, обнимая себя перекрещенными руками. Он плачет и всхлипывает, и вытирает слезы краем рукава, и море шумит у него под ногами, но вот, что главное: после ему становится лучше. И он лежит. Разумеется, «лучше» не значит «хорошо». Разумеется, он всё ещё потерян, и всё ещё несчастен, и всё ещё разбит. Миру всё ещё наплевать на то, кто живёт под его солнцем и поится его водой; но он здесь, и ветер треплет его волосы, и он здесь, и он лежит, и он живой. И выглаженный изгиб скалы больно упирается ему в плечо. День перестаёт ощущаться как что-то особенное и монументальное, как День Смерти Вилбура Сута — теперь это пустой и скучный обычный солнечный день. Теперь это как будто совсем другой день. Вилбур поднимается, пошатываясь, и ещё раз склоняется над обрывом: ничего особенного. Просто Вилбур и море, плещется в ста (или больше, или меньше) метрах под его ногами. Глупо было бы убивать себя в такой день. Он возвращается к машине. Он открывает дверь, берет рюкзак и ставит его на камень. Он всё ещё решителен, но больше не зол. Ветер почти успокоился. Он роется в своём рюкзаке. Зажигалка, смятый подтаявший батончик, липкий даже сквозь упаковку, «адвилл», пустая бутылка из-под водки, сигареты, вторая зажигалка, на этот раз пустая, и ещё одна зажигалка, пустая, но трепетно сохранённая, потому что он налепил на нее смешную наклейку с апельсина. Его ностальгия действительно становится патологической, не так ли? То, что ему нужно, всё ещё лежит на самом дне. Он сжимает это в кулаке и идет обратно к краю обрыва. Ему всё ещё никак: он ощущает, что момент значительный, но он просто не может прочувствовать его так, как он должен чувствоваться. Он даже понятия не имеет, что сказать сейчас или как это сказать. Ему кажется, что его лицо даже не меняет выражения, когда он открывает зип-лок и высыпает кокаин в бурлящее море.  — Пошёл ты. — говорит он вслух, но выходит глупо: в его голосе нет и следа злобы, которая была бы необходима для такого утверждения. Вместо этого он гадает, что произойдет с порошком дальше. Он растворится в воде? Его вынесет на какой-то безлюдный берег? Поймёт ли кто-то, кто найдёт его, что мокрая кучка кокаина — это манифест жизни, знак примирения с существованием? Противоположность предсмертной записки, которые Вилбур никогда не писал: преджизненнная записка, физический символ его саморазрушения, выброшенный им в море? Он выдыхает. А потом он стоит, и смотрит, как у самого горизонта море всё синеет и синеет, и ощущает себя бесцельным и живым. Конечно, у него был план. Сначала этот план был «кататься, пока голова не проветрится, и стараться не смотреть с мостов». Потом этот план был «позвонить Шлатту позвонить Шлатту позвонить Шлатту» потом он был «съехать с этой скалы съехать с обрыва к чертовой матери». Потом он был «Стоять. Смотреть». И вот теперь у него совсем нет плана. День окончательно перестаёт походить на гранд-финал. Вилбур забирается в машину и заводит мотор. Фанфары, бубны и фаготы покидают его сознание, оставляя его задаваться простыми бытовыми вопросами. Например, — рассуждает он, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида. Ему сложно понять: либо треугольный силуэт утёса насмехается над его жалкой недо-попыткой, либо искренне улыбается ему. Все эти драмы были просто ради того, чтобы он съездил, полежал и вернулся домой? Да ну. Идиотизм. — шепчет та сторона его мозга, которая изгибает мёртвые камни в зловещей ухмылке. Но та, другая сторона, понимает, что оно стоило того. Оно стоило того, потому что единственное, что он теперь чувствует, — это сокрушительное в своей обыкновенности ничего. Интересно, Шлатт позвонил Филу? Если позвонил, наверняка они оба сейчас паникуют и делают из мухи слона. Он ведь даже не сказал ничего конкретного. То есть, он сказал, что убил бы себя, но не говорил, что сделает это сегодня. Это глупо — волноваться за него. И хотя его воспоминания нагло подсовывают ему то, насколько напуган он был за Дэйва, хотя тот вообще слова ему не сказал, он старается отпихнуть их подальше. И всё же… если Шлатт всё-таки позвонил Филу, они оба наверняка сейчас волнуются. Потому что они оба любят его — в каком-то своём смысле. Они хотят, чтобы он был в порядке. Шлатт настолько хочет, чтобы он был в порядке, что соглашается на это, даже если это решение лишает его веселья. Даже если это решение требует от него играть роль няньки, и отводить Вилбура домой, и держать его голову, и держать его руку, и… И всё, что угодно, что потребовалось бы. Вилбур никогда не смог бы стать настолько же ценным для него. Поймут ли они, что только что было, по его глазам? Сможет ли он дальше притворяться милым, золотым и счастливым? С другой стороны, если так посмотреть, последние недели он не очень хорошо притворялся. Он отстраненно гадает, звонит ли его сотовый телефон, брошенный на том отрезке шоссе, пока мимо него проносятся машины, или он слишком поврежден, чтобы звонить. Пару минут он развлекает себя этой мыслью, чтобы не дать чему-то самоугнетающему и тёмному пробраться в его разум и крутануть его руль. В любом случае, если бы он даже звонил, Вилбур бы ничего не смог с этим поделать. Возможно, Шлатт даже не звонил Филу. И когда он приедет домой, всё будет нормально. Фил спросит его, куда он ездил, и ответит, что «никуда», и Фил посмеётся и подумает, что Вилбур — просто глупый ворчливый ребенок. И тогда ему останется только написать Шлатту что-нибудь короткое и лживое, что-то вроде «извини, я просто неудачно пошутил, неделя была тяжёлая, шутка была плохая, извини за беспокойство». Может быть, Шлатт даже не беспокоился совсем. Может быть, он напишет ему «Ты что, дурак, Вилбур? Я совсем не волновался». И Вилбур сможет улыбнуться в ответ. Из-за всплеска маниакальной энергии, на которой он проделал свой маршрут, Вилбуру требуется куда больше времени, чем он думал, чтобы выехать на знакомую дорогу. Всё это время он изо всех сил борется с виной внутри себя, с тёмным и мрачным, проедающим дырку ему в черепе. Конечно, он не убил себя, но это не значит, что он ничего не сделал. Всё до этого — внезапный отъезд, странные звонки, разбитый телефон — было одним бессмысленным, но очень жутким поступком. Он мог бы попытаться выкручиваться… Но стоит ли ему в самом деле лгать? Смог бы он продолжить лгать так же, как раньше? Смог бы он продолжать бегать? Он сделал то, что сделал, и от этого никуда не деться, сколько не лги и не беги. Может, стоит наконец признать, что он устал? Он паркует машину возле своего дома. Когда он заглушает двигатель, его окутывает непроницаемая тишина. «Это хорошо! — пытается шутливо убедить он себя, — По крайней мере, никто точно не вызвал копов». Но что-то внутри него всё равно встаёт дыбом от этой тишины, от этой знакомости. Медленно, очень медленно его наполняет холодное чувство подступающей паники. «Что бы ни случилось сейчас, это будет чертовски интересно,» — размышляет он с нервными смешками, застрявшими у него под языком, горькими, как таблетки, поднимаясь по песчаной дорожке почти вприпрыжку. Его тело вязкое и заторможенное от паники, но его голова пустая и лёгкая, как воздушный шарик. Такая легкая, как будто он не пытался сброситься со скалы, такая легкая, как будто он не просил своего старого друга покончить с собой вместе с ним. Легкая, как облако. По-небесному легкая. Он устал бегать. Он возвращается домой. Но пока его рука лежит на дверной ручке, Вилбур переворачивает её тыльной стороной к себе и замечает кое-что. Ожог на его запястье почти зажил.